Братусь Б.С. Аномалии личности

Подождите немного. Документ загружается.

ученых (Дж. Брунер, Р. Заззо, С. Московичи, П. Фресс и др.), на смену

засилья собственно экспериментальных процедур должны

169

Представленная выше разработка метода, разумеется, была лишь

одним из вариантов возможных подходов к анализу клинического

материала * и не являлась исчерпывающей. Наиболее уязвимым

следовало признать вопрос обоснования и проверки тех «моделей», тех

предположений о работе психологических механизмов, к которым мы

приходим в результате последовательного применения метода.

Конечно, чрезвычайно важным полем проверки гипотез оставалась

сама клиника, богатство ее материала. Так, если, исходя из наших

«моделей», мы допускали, что некоторое изменение «независимых

переменных» повлечет и определенные, заранее прогнозируемые нами

изменения личности, то могли с большим основанием рассчитывать на

то, что в обширном материале аномального развития можно найти

искомые вариации условий, проследить особенности их влияния на

изменение личности, соответствие или несоответствие этих изменений

нашим ожиданиям, т. е. в конечном счете подтверждение или

неподтверждение правоты исходных теоретических «моделей» и пост-

роений.

Вместе с тем проверка клиникой при всей ее строгости имеет и

недостатки. Прежде всего этот процесс достаточно длительный: сюда

входят поиск необходи-

прийти «контекстуальные» типы объяснения, комплексность, соче-

тание разнообразных методических приемов. Предложенный метод в

известной степени отвечает этому требованию, поскольку каждое

полученное при его реализации сведение включается в общий контекст

анализа реального жизненного развития и, более того, может быть

понято лишь в этом контексте. Напомним также, что об особой

значимости изучения анамнеза, жизненной истории, говорили многие

авторитеты отечественной психологии. Так, В. Н. Мяси-щев, по

свидетельству своих учеников, считал, что «в экспериментально-

психологических исследованиях личности как тестовые, так и

объективные психофизиологические методики являются лишь до-

полнением к методам психобиографии, анамнеза и наблюдения»

. В.

С. Мерлин считал, что если удается объективное истолкование фактов,

то «анамнез — единственный психологический метод, прямо и

непосредственно раскрывающий происхождение и основные за-

кономерности развития индивидуально-психологических особеннос-

тей»

. Все авторы, упоминающие об этом подходе, говорят, однако, о

малой его разработанности, а также о том, насколько это трудный

психологический жанр, требующий особой профессиональной

квалификации.

* Разработанный метод правильнее следует называть именно анализом

клинического материала, а не анализом данных историй болезни,

поскольку мы видели, что он опирается отнюдь не только на эти

данные, но и на результаты обобщения клинических бесед,

наблюдений и экспериментов и др.

170

мых нам вариаций условий, их фиксация и прослеживание, сбор

дополнительных данных (беседы, наблюдения, эксперименты) и

многое другое. Фактически каждая такая проверка — это исследование,

которое в свою очередь может потребовать новой проверки и развер-

тывания соответствующего нового исследования и т. д. Клиника,

жизненный материал, в ней содержащийся, являются в этом плане

постоянно идущим испытанием выдвигаемых психологических

построений, и ложные, не нашедшие оснований в реальности

построения этих испытаний, как правило, не выдерживают и остаются

лишь достоянием истории; зато те, что их проходят и с честью

выдерживают, обретают удивительно долгую жизнь в науке. Но

помимо этого, повторяем, очень важного, но, если так можно

выразиться, окольного, долгого пути проверки необходимо наметить

путь более краткий, прямой, оперативный, связывающий, в частности,

наши построения не только с логикой научного поиска и теоретических

изысканий, но и с насущными прикладными задачами. В области

аномального развития (как, пожалуй, ни в какой иной области психо-

логии) невозможно до конца оставаться равнодушным созерцателем и

бесстрастным исследователем происходящего, ибо объект

исследования не вещь, не абстрактный предмет или физический

процесс, а живая драма, иногда трагедия судьбы, отклоняющейся от

путей полноценного развития, от путей приобщения к человеческой

сущности и счастью. В это происходящее хочется вмешаться,

исправить, помочь, направить по другому руслу. Поэтому насущная

задача состоит в том, чтобы найти адекватные способы проверки

наших выводов не только через анализ вариаций аномального

развития, но и через пути коррекции, исправления этого развития,

иначе говоря, совместить теоретическую проверку и практическое

применение.

На первый взгляд решение такой задачи маловероятно. Действительно,

сущность предмета, как мы хорошо знаем, раскрывается через анализ

истории его становления. «Познать предмет — значит вскрыть ре-

альный механизм его образования; значит узнать, как, почему и из чего

он «делается», т. е. раскрыть реальный путь и способ его естественного

«производства», а в идеале — и искусственного «воспроизводства» в

условиях эксперимента»

. Но ведь в данном случае речь идет о

«производстве» аномального, извращен-

171

ного продукта, и призыв «в идеале», ради нужд строгого познания

осуществить его искусственное воспроизводство выглядел бы

чудовищным. Мы можем, однако, пойти по иному пути — пути

искусственного «производства» и «воспроизводства» не аномалии, а

заданного, планируемого нами «отклонения» от этой аномалии, ее

коррекции. Это двойное отрицание, «отрицание отрицания» (сначала

норма отрицается в продукте аномального развития, затем сам этот

продукт отрицается в сконструированном нами воспитательном, психо-

коррекционном процессе), далеко не всегда есть в строгом смысле

возврат в русло нормального развития, ибо понятие нормы отнюдь не

сводится к отсутствию аномалий; «отклонение от отклонения» может

быть лишь началом полноценного развития, одним из способов

компенсации нарушений, новой формой приспособления к

окружающему и т. п. Однако в любом случае, если мы хотим

участвовать в «производстве» и «воспроизводстве» этих вторичных

отклонений, нам необходимо опираться на целостную теорию

личности, включающую, во-первых, представления об аномальном

развитии, его причинах и закономерностях и, во-вторых, представления

о внутренних механизмах и направленности нормального,

продуктивного развития. Первое даст возможность определить

структуру и динамику исследуемого личностного дефекта, наиболее

благоприятные для получения коррекционного эффекта моменты и

способы воздействия. Данные же о норме составят перспективу роста

личности, путей ее дальнейшего развития. Отсюда следует, что если

сознательно спровоцированное нами «отклонение от отклонения»,

последующий путь перевоспитания и коррекции личности оказались

успешными, то это должно свидетельствовать в пользу верности,

правоты тех общих, ориентировавших нас теоретических «моделей»,

на основании которых строились наши воздействия.

Такой способ проверки теоретических построений и представляется

наиболее приемлемым, наиболее адекватным для изучения

аномального развития, поскольку в нем удается сочетать,

непосредственно соотносить и чисто исследовательские, научные

задачи, и задачи коррекционные, гуманитарно-воспитательные,

прикладные. То, что при этом проверке подвергаются не только

«модели» собственно аномального развития, но и определенные

«модели» развития нормы, отнюдь не явля-

172

ется препятствием или недостатком, поскольку учения о норме и

патологии в принципе не могут рассматриваться совершенно

изолированно, оторванно друг от друга. Теория психологии изучает

один объект — закономерности психической жизни человека, понять

которые можно, лишь исследуя все проявления, все возможные этапы,

варианты и испытания этой жизни, в том числе и испытания

экстремальными условиями аномального развития. Психический

аппарат человека един, и единой должна быть теория, его

объясняющая.

Итак, предлагаемый подход к изучению аномального развития

личности может быть сведен к следующему. Вначале анализируется

процесс возникновения и становления интересующего нас

психического нарушения, его составляющие, свойства и основные

вариации протекания; затем строится теоретическая «модель»

аномального развития, которая в свою очередь является основой для

разработки формирующего эксперимента, системы

психокоррекционных и воспитательных воздействий, с одной стороны

направленных на разрешение какой-либо практической задачи, а с

другой — служащих опытной проверкой выдвинутых построений.

Если, таким образом, следствием психологического анализа является

опосредствованное теоретическими гипотезами и моделями

вмешательство в исследуемую действительность и ее преобразование,

результаты которого проверяют и корригируют ход психологического

анализа, то весь метод в целом можно назвать анали-тико-

преобразующим

Данный подход достаточно хорошо согласуется с традициями

отечественной психологии. Если воспользоваться классификацией,

предложенной Я. А. Пономаревым, то речь идет о действенно-

преобразующем типе знания, в котором на основе эмпирического ма-

териала создается аналитико-синтетическая модель явления,

превращающаяся затем в руководство для практических действий

Можно также вспомнить о важном, но до сих пор малореализованном

призыве Г. С. Ко-стюка изучать личность, преобразуя ее

. Но наиболее

тесно предложенный подход соприкасается с исследованиями школы

Л. С. Выготского, продолжая линию развития экспериментально-

генетического метода. Д. Б. Эльконин писал: «Экспериментально-ге-

нетический метод есть способ искусственного — в специально

созданных условиях — восстановления гене-

173

зиса ^развития исследуемого процесса, есть метод ис-следования-того

нового, что возникает в психике человека. Выготский неоднократно

подчеркивал, что данный метод может дать только схемы процесса и

что нужна еще дополнительная работа по выяснению того, что в

реальной жизни заменяет эти схемы или соответствует им»

Последующее развитие метода можно в известной степени представить

как путь восхождения от отдельных схем к реалиям жизни. У самого

Выготского мы находим лишь эпизод воссоздания, восстановления ге-

незиса, когда с помощью методики Выготского — Сахарова

формировалось искусственное понятие и первоначально

бессмысленному слогу (биг, цев и др.) придавалось некое значение.

Понятно, что эпизод этот был совершенно изолированным от

реальности и имел сугубо узкий научный смысл. На следующем этапе

появились более длительные и сложные эксперименты, в которых

формировались уже вполне определенные психические способности.

Здесь можно назвать классические опыты А. Н. Леонтьева по

цветоразличению и формированию звуковысотного слуха. Следующий

этап — работы школы П. Я. Гальперина — разработка теории и

практики эксперимента в области формирования широкого диапазона

умственных действий. Наконец, исследования школы В. В. Давыдова, в

которых осуществляется выход за рамки лабораторных условий,

перенос опыта в обстановку экспериментальных учебных классов, учет

совместной деятельности, длительное и преемственное психолого-

педагогическое формирование знаний. В нашем же случае как

источником исследования, так и ее конечным адресатом становится

реальная жизнь человека, клиника его целостного поведения.

Опосредуют же процесс выводимые психологические схемы и модели.

Иными словами, целью ставится та «дополнительная работа», о

которой говорил Л. С. Выготский, т. е. выяснение того, что в реальной

жизни соответствует психологическим схемам и как с помощью этих

схем можно повлиять на реальную жизнь.

Теперь, после рассмотрения некоторых исходных теоретических и

методологических оснований изучения аномального развития

личности, введения этой проблематики в общепсихологический

контекст, перейдем к данным конкретных исследований.

174

ГЛАВА IV

НЕКОТОРЫЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ

АНОМАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТИ

1. «СДВИГ МОТИВА НА ЦЕЛЬ» КАК МЕХАНИЗМ

ОБРАЗОВАНИЯ ПАТОЛОГИЧЕСКИХ ЧЕРТ

Название параграфа, возможно, вызовет недоумение у знающих общую

психологию. Действительно, механизм «сдвига мотива на цель»,

наиболее тщательно описанный А. Н. Леонтьевым *, традиционно

ассоциируют, связывают с расширением круга мотивов, появлением

новых предметов деятельности, словом, с позитивными сдвигами в

развитии мотивационной сферы личности. «Рождение новых высших

мотивов и формирование соответствующих им новых специфических

человеческих потребностей...— писал А. Н. Леонтьев,— происходит в

форме сдвига мотивов на цели и их осознания» '. Как можно в таком

случае связывать данный механизм с развитием патологическим?

Дело, однако, не в полемической заостренности предложенного

названия (хотя признаем здесь и некоторую долю этого), а в

принципиальной для данной книги по-

* Сам феномен, ставший основой выделения данного механизма,

известен в психологии давно. Еще у В. Вундта мы читаем о «гетеро-

гении целей», происходящей в тех случаях, например, когда человек

приступает к изучению иностранного языка для того, скажем, чтобы

иметь возможность немного общаться во время предстоящей поездки

за границу с местными жителями, т. е- ставя для этого занятия цель

чисто служебную, утилитарную. Но в ходе изучения он настолько увле-

кается самим по себе языком, что это занятие перерастает во вполне

самостоятельное значимое дело, продолжающее существовать и раз-

виваться уже вне зависимости от побудившей его некогда цели. Со-

вершенно аналогичный пример приводит и А. Н. Леонтьев: ученик

приступает к чтению учебника, чтобы сдать экзамен по данному пред-

мету, но содержание настолько его увлекает, что кладет начало само-

стоятельному и долгому интересу к описываемому в книге предмету,

иначе говоря, то, что раньше было целью, становится мотивом. Сход-

ные процессы были описаны и другими исследователями, например Г.

Олпортом, который отмечал, что при превращении «средств в цели»

они могут приобретать силу самостоятельных мотивов.

<75

становке проблемы, согласно которой психологические механизмы

едины и для нормы, и для патологии, но их функционирование

протекает и столь разных условиях, что приводит к качественно

разным, на первый взгляд несовместимым конечным продуктам. Чтобы

подвергнуть испытанию, проверить эту мысль, мы и взяли тра-

диционно приписываемый нормальному развитию механизм, который,

если наша гипотеза верна, должен играть столь же важную роль и в

развитии патологическом. В качестве модели такого патологического

развития рассмотрим процесс изменений личности при эпилепсии.

Описания феноменологии поведения больных эпилепсией широко

представлены в психиатрической литературе. Большинство авторов

отмечают возникновение у больных определенных, не свойственных

им ранее черт: они делаются крайне эгоцентричными, появляется

придирчивость к окружающим, стремление поучать, ханжество и

угодливость, а наряду с этим нередкая злобность, злопамятность,

возможность брутальной агрессивности и жестокости. Многие авторы

отмечают особую педантичность больных эпилепсией, навязчивое

стремление к строгому порядку и ряд других черт. Все вместе они

образуют характер, едва ли не самый яркий в психиатрической

клинике. Как же он формируется, в чем причина его возникновения?

В психиатрической литературе наряду с подробными описаниями

феноменологии поведения и характера больных эпилепсией

отсутствует анализ того, как сформировался этот характер. Мы

говорили в предыдущей главе, что в психиатрии причины изменений

личности нередко прямо сводятся к патофизиологическим нарушениям

без учета собственно психологических опосредствующих звеньев.

Эпилепсия не составляет в этом плане исключения; авторы в лучшем

случае ограничиваются попыткой установления корреляций между

типом болезненного процесса и теми или иными особенностями

личности. Получается, что наличие очага эпилепсии в головном мозгу

есть прямая причина эгоцентризма или мелочной педантичности.

Конечно, легко предположить, что, чем злокачественнее протекает

болезнь, тем усугубленнее становятся нарушения личности. Однако

такого рода корреляции вряд ли могут объяснить особенности

личности. Они лишь ставят проблему, решать которую — дело

дальнейшего анализа. Здесь уместно при-

176

вести слова Л. С. Выготского, который писал в свое время по поводу

педологических диагнозов типа: ребенок аномален, потому что его

отец — алкоголик. «Но какими же бесчисленными соединениями,

посредствующими звеньями, переходами связана причина со

следствием... какая пустота зияет в... истории развития, если он (ис-

следователь.— Б.Б.) прямо и непосредственно сводит первое и

последнее звенья длинной цепи, опуская все промежуточные! Какое

страшнейшее упрощение действительности, какая вульгаризация

научного метода!»

Прежде чем приступить к анализу психологических закономерностей

формирования личностных аномалий при эпилепсии (равно как

аномалий при любой другой форме душевной болезни), необходимо

предварительно определить по крайней мере следующее. Во-первых, в

каких условиях протекает исследуемый процесс, в чем их отличие от

условий благополучного, нормального развития?

Во-вторых, какой именно феномен личностных нарушений,

возникающих в рамках этих условий, станет объектом нашего

изучения, материалом для поисков собственно психологических

опосредствующих, промежуточных звеньев процесса? В таком случае

«независимой переменной» могут быть фиксируемые нарушения

некоторых физиологических условий, а «зависимой переменной» —

психические процессы, протекающие в этих измененных условиях.

Если вспомнить предложенное нами деление психического здоровья на

уровни, то речь идет о том, как нарушения психофизиологического

уровня могут влиять на два вышележащих — уровень реализации и

личностно-смысловой.

Пожалуй, в данном случае наиболее выраженным и наиболее хорошо

изученным параметром извращенного психофизиологического уровня

является инертность, тугоподвижность нервных и психических процес-

сов. Проследим поэтому, как нарастание тугоподвиж-ности,

инертности может влиять на формирование личностных отклонений.

При этом в качестве непосредственного объекта исследования возьмем

патологическую педантичность, поскольку это свойство, с одной

стороны, чрезвычайно типично для больных эпилепсией, что отме-

чается практически всеми авторами, а с другой — наиболее легко

фиксируемо, объективно проявляемо во внешне наблюдаемом

поведении и способах действия больного.

177