Бурышкин П.А. Москва купеческая
Подождите немного. Документ загружается.
Кишкина на первом плане в переговорах сказалось на мне неожиданным
и курьезным образом: Троцкий, для характеристики участия буржуазии
во власти, пустил тогда свою бутаду: «Кишкины-Бурышкины».
Наша беседа с Керенским — она происходила в Зимнем Дворце, в
знаменитом кабинете Императрицы, — свелась к тому, что он сказал мне
о своем намерении обратиться к московской промышленной группе, из
числа членов коей, по его мнению, несколько человек могли бы войти в
будущий состав правительства. Керенский выразил при этом надежду,
что и А. И. Коновалов вернется к активной правительственной де-
ятельности. Как известно, в это время шло так называемое
Демократическое совещание, и самый вопрос о коалиционном составе
будущей власти был под большим сомнением.
Я не мог не согласиться с тем, что если на очередь поставлен вопрос
о коалиции разных общественных группировок, то нужно говорить
именно с группами, а не обращаться к отдельным лицам, даже в том слу-
чае, если их можно считать представителями той или иной группы (в
данном случае я имел в виду А. И. Коновалова).
Формирование коалиционного правительства встречало большие
препятствия со стороны левого сектора общественности. Я благополучно
вернулся в Москву, куда приехал и А. И. Коновалов и, при его участии, в
Биржевом комитете начались совещания о том, как организованная
промышленная общественность относится к идее создания
коалиционного правительства.
Меня, вероятно, упрекнут в нарочитом злословии или в желании
осветить этот вопрос с точки зрения уязвленного самолюбия, если я буду
утверждать, что разрешению принципиального вопроса об участии
московской промышленной группы в будущей коалиции немало помогло
то, что на первом месте фигурировали имена Коновалова и Третьякова. А
между тем, я и тогда был в этом убежден, и ныне, мысленным взором
обращаясь к прошлому, именно так и думаю. Правда, в совещаниях, где я
участвовал, речь не шла о личных кандидатурах, но они были секретом
Полишинеля. Да и этот секрет Третьяков быстро нарушил, созвав
специальное «расширенное» заседание, чтобы получить от московской
торговли и промышленности особые полномочия, представлять в
будущей правительственной комбинации купеческую Москву. Полно-
мочия эти ему охотно дали: в тот момент в этих кругах настроение стало
глубоко пессимистичным, но многие думали, что если кто-нибудь
надеется на то, что можно еще спасти положение, то мешать ему не сле-
дует.
На собрания, где говорили о личности кандидатов, меня обычно не
звали. Мне было доподлинно известно, что поводом «отвода» было мое
участие в «эс-эровской» управе.
Помню поездку в Петербург, в присланном в Москву министерском
вагон-салоне... Ехали: Н. М. Кишкин, С. Н. Третьяков, С. А. Смирнов и я.
Был еще присяжный поверенный П. И. Малянтович. А. И. Коновалов
уехал раньше.
В Петербурге начались обычные совещания, происходившие в самых
разных комбинациях. Скоро выяснилось, что из приехавших москвичей
больше всех стремятся поработать «на пользу Родине» С. А. Смирнов и
П. Н. Малянтович. С. Н. Третьяков очень нервничал: может быть,
причиной было то, что главной московской фигурой при переговорах был
А. И. Коновалов.
Из всех этих собеседований для меня наибольшее значение имела
одна встреча, происшедшая у М. И. Терещенко в его известном особняке
на Набережной. Кроме хозяина дома, были Коновалов и Третьяков. Я
заметил со стороны Коновалова, в отношении себя, некоторую
враждебность. Решил, что был прав, обещав Рудневу скоро вернуться в
Москву, что для меня нет основания пересматривать это свое намерение,
и в тот же вечер уехал. Перед отъездом, уже из любопытства, я был на
общем совещании членов правительства, кандидатов и особо
приглашенных лиц, которое происходило под председательством
Керенского в Малахитовом зале Зимнего Дворца. Правительство тогда
сводилось к «Директории», — Керенский, Терещенко, Никитин,
Верховский и Вердеревский. Кандидатов было довольно много, я даже не
всех знал в лицо. Собрание было довольно сумбурное. Я сидел рядом с
морским министром Вердеревским, который сказал одну из лучших, во
всяком случае одну из самых спокойных и деловых речей. Говорили о
тревожности общего положения в виду начинавшегося наступления
немцев на Петербург. Я не дождался конца собрания: мне нужно было
ехать на вокзал.
Совещания продолжались еще два-три дня. В левых кругах коалиция
была не в моде, и они требовали однородного социалистического
правительства. Но Керенский, с большим упорством и искусством,
проводил коалиционную формулу и, в конце концов, поставил на своем.
С московскими кандидатами у него состоялось соглашение, после чего
они вернулись в Москву. Дольше других оставался в Петербурге С. А.
Смирнов. Московские острословы говорили, что он опасался, что если он
уедет, то министр-председатель забудет о его существовании.
Окончательное формирование правительства задержалось, кандидаты
нервничали, наконец, Керенскому удалось преодолеть все трудности, и
состав правительства был опубликован. Коновалов был назначен
министром торговли и промышленности и заместителем министра-
председателя. Смирнов — государственным контролером. Третьякову
дали место председателя Высшего экономического совета. Бернацкий
сохранил министерство финансов. Этот состав просуществовал, как
известно, около месяца.
Моя работа в управе продолжалась. В это же время происходила
реорганизация Союза городов, получившего ярко социалистическую
окраску. Вскоре, однако, после отъезда новых министров в Петербург, я
получил телеграфную просьбу Третьякова повидаться с ним в первый же
приезд в столицу, просьбу, которую он просил не откладывать. Наше
свидание в Петербурге вскоре состоялось. Он чувствовал себя передо
мною неловко, видимо все еще не мог поверить, что существуют люди,
которые не хотели бы быть министрами. Разуверить его не было никакой
возможности. Сам он чувствовал себя уязвленным малым значением его
министерского поста, а еще больше, кажется, тем, что по этой должности
не полагалось министерского автомобиля и в его распоряжение была
предоставлена лишь коляска, запряженная лошадьми.
Дело, которое он имел ко мне, заключалось в предложении
возглавить торгово-промышленную группу в предпарламенте. Как
известно, демократическое совещание, происходившее в начале сентября,
вскоре после корниловских дней, было пополнено представителями
цензовых элементов и превращено в предпарламент, носивший громкое
название Совета Республики, а в просторечии неуважительно
называвшийся «предбанником».
Торгово-промышленная группа состояла приблизительно из 30-ти
человек, представлявших разные районы и отрасли промышленности. Не
помню, каким путем эта группа была сформирована, т. е., кто указывал
кандидатов, но я уже знал, что вхожу в этот состав от московского
промышленного района. Предземледелия, состоявший тогда
председателем Совета Съездов представителей промышленности и
торговли, съездов представителей промышленности и торговли, куда он
был выбран на место Н. С. Авдакова. Но Кутлер был болен, и
фактическим руководителем группы должен был быть его заместитель.
Это место и предлагалось мне, «в виде компенсации» за то, что меня
«обошли», — прибавил Третьяков. Это предложение мне понравилось и я
сразу согласился, но не «в виде компенсации», так как меня не «обошли»,
а я сам ушел.
Прибавлю здесь, что когда, несколько лет спустя, я ознакомился из
воспоминаний Керенского по делу Корнилова, с тем, как нечестно
говорил он о назначенных им кандидатах (речь шла о генерале
Верховском и адмирале Вердеревском), я «задним числом» еще раз
испытал удовлетворение, что избегал становиться в череду
«постулянтов».
Моя парламентская жизнь продолжалась около десяти дней. По
моему возрасту, я не мог баллотироваться в Государственную Думу и
предпарламент был для меня единственной оказией подышать воздухом
законодательных учреждений. Об этих десяти днях моей жизни я
вспоминаю с большим удовольствием. Помню величавую фигуру
Авксентьева, который председательствовал с большим авторитетом.
Помню выступления Верховского и Вердеревского, говоривших о
положении дела государственной обороны. Помню, что при обсуждении
этих сообщений две лучшие речи — это отмечает в своей «Истории» и
Милюков, — были сказаны двумя женщинами: Кусковой и Аксельрод.
Помню и речь Троцкого, во время которой чувствовал себя неуютно.
Дело в том, что торгово-промышленная группа занимала крайне-правый
сектор в зале заседаний, происходивших в Мариинском дворце, где ранее
заседал Государственный Совет. Я, как «лидер», сидел в первом ряду, в
кресле, где в Государственном Совете сидел митрополит Антоний. Это
кресло находилось напротив ораторской трибуны. Когда Троцкий произ-
носил свою речь перед началом восстания, то он, прибегнув к своей
формуле «Кишкины-Бурышкины», смотрел на меня и показывал пальцем,
что не доставляло мне никакого удовольствия.
Всё это быстро кончилось, сметенное октябрьским переворотом. Ни
Совет Республики, ни Временное Правительство последнего состава
проявить себя ничем не успели. Пребывание московской группы в Совете
Министров ни в чем не сказалось. Лишь Третьяков «вошел в историю»
своим поистине красивым жестом. Когда арестованных министров вели в
Петропавловскую крепость, на мосту раздался выстрел. Все поспешно
легли на землю, и лишь Третьяков и Терещенко остались стоять,
пренебрегая смертью.
Во дни восстания я был в Москве, в буквальном смысле слова не
выходя из управы, которая сначала находилась в помещении думы, потом
перешла в Александровское училище. В конце я оказался единственным
из всех не социалистических членов управы, который оставался на месте.
Мы ушли из Александровского училища, когда переворот в Москве
фактически свершился.
После октябрьского переворота общественная жизнь в Москве
естественно прекратилась. Правда, и городская управа, и Биржевой
комитет еще пытались некоторое время собираться, но конечно никакой
реальной работы не было. С. А. Студенецкий, у которого были, как у
старого революционера, некоторые связи с новой властью, ухитрился
даже достать какие-то деньги, но деньги эти пошли по преимуществу на
оказание материальной помощи некоторым городским служащим,
оказавшимся, после переворота, в бедственном положении.
Собрания управы происходили на частных квартирах, — большей
частью у члена управы, С. А. Морозова, — и очень хорошо посещались.
Помню трогательную подробность: на эти собрания регулярно приходил
председатель городской думы О. С. Минор, глубокий старик, который
обычно говорил: «Я посижу с вами, мешать вам не буду, но если вас
арестуют, то я буду с вами».
Устраивались иногда и заседания думы — для протеста — в
университете Шанявского, на Миусской площади. Некоторые из
протоколов были впоследствии напечатаны в «Красном Архиве».
Дольше других организаций продолжал работать Союз городов,
конечно, из-за его красно-крестного характера. Правда, «помощи
больным и раненым» почти уже не было, так как давно уже не было и
военных действий. Но действовал отдел «военнопленных», которые
возвращались в большом количестве. Во главе этого отдела номинально
стоял Л. Л. Катуар, а фактически руководил им, получивший некоторую
известность в эмиграции, Д. С. Навашин. Ближайшее участие в общем
руководстве принимал городской санитарный врач А. Н. Сысин. Он был
близок к большевикам, чем и объяснялось то, что эту работу «терпели».
Потом произошла реорганизация, и во главе был поставлен В. М.
Свердлов, брат известного советского деятеля. Реорганизация прошла
легко, так как в социалистическом главном комитете было немало
сторонников новой власти. Нас, заведующих отделами, «реквизировали»
и мы продолжали тянуть лямку. Так продолжалось дело до лета 1918
года.
Летом, после появления на Украине гетманского правительства, для
меня выяснилась возможность поездки на Юг. Я еще не думал
окончательно покидать Москву, но для всего нашего дела и для нашего
состояния, Харьков являлся главным центром: в Харькове наша семья
была одним из самых крупных домовладельцев. Мы давно не имели
никаких сведений о том, что там делается, и я решил туда поехать. Мне
удалось устроиться в «Украинском поезде». Ехали мы до Киева со всеми
удобствами и без всяких проверок багажа и документов. Я мог бы
вывезти все, что угодно, но я ехал налегке. Я пробыл неделю в Киеве, по-
том дней десять в Харькове. После Москвы, где уже было голодновато,
это был край, «где всё дышало обилием». Многие из знакомых уже
тянулись на Юг. Я решил последовать их примеру, но для этого мне нуж-
но было вернуться в Москву и постараться вывезти семью.
В Москву я вернулся с меньшими удобствами, но вполне
благополучно, зато дома меня ждали неожиданные неприятности. О моей
поездке на Юг было известно, она мне ставилась в вину и, так как мое
возвращение совпало с убийством Урицкого, то мне грозила опасность
быть взятым в «заложники». Обо всем этом меня предупредил Свердлов,
к которому я поехал по приезде в Москву. Он весьма удивился вообще
моему возвращению и настойчиво советовал в тот же вечер уехать
обратно. Я рискнул остаться еще на один день, но дома не ночевал, что
оказалось предосторожностью не излишней.
На другой день вечером я уехал, но уже другим путем, — на Харьков,
через Белгород. До Харькова я добрался, но в «свободной зоне», после
Курска, где нужно было ехать на лошадях, меня дочиста ограбили...