Гиппенрейтер Ю.Б., Пузырей А.А. Психология личности. Тексты

Подождите немного. Документ загружается.

суд, оно ни разу не удержало меня ни от одного поступка, ни от одного слова. Какая же тому причина? Я

скажу вам: пожалуй, все это произошло мне на благо, и, видно, неправильно мнение всех тех, кто думает,

будто смерть — это зло. Этому у меня /теперь есть великое доказательство: ведь быть не может, чтобы не

остановило меня привычное знамение, если бы я намеревался совершить что-нибудь нехорошее.

Но и вам, мои судьи, не следует ожидать ничего плохого от смерти, и уж если что принимать за верное, так

это то, что с человеком хорошим не бывает ничего плохого ни при жизни, ни после смерти и что боги не

перестают заботиться о его делах. И моя участь сейчас определилась не сама собой, напротив, для меня ясно,

что мне лучше умереть и избавиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу меня не удержало, и я сам

ничуть не сержусь на тех, кто осудил меня, и на моих обвинителей, хотя они выносили приговор и обвиняли

меня не с таким намерением, а думая мне повредить, за что они заслуживают порицания. Над тюрьмами

надзирали ежегодно выбиравшиеся 11 архонтов (начальников).

Все же я кое о чем их попрошу: если, афиняне, вам будет казаться, что мои сыновья, повзрослев, станут

заботиться о деньгах или еще о чем-нибудь больше, чем о добродетели, воздайте им за это, донимая их тем же

самым, чем я вас донимал; и если они, не представляя собой ничего, будут много о себе думать, укоряйте их

так же, как я вас укорял, за то, что они не заботятся о должном и много воображают о себе, тогда как сами

ничего не стоят. Если вы станете делать это, то воздадите по заслугам и мне, и моим сыновьям.

Но нам уже пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому

неведомо, кроме бога.

Платон СМЕРТЬ СОКРАТА

Платон. Соч. г. 2, М„ 1970

Ну, пора мне, пожалуй, и мыться: я думаю, лучше выпить яд после мытья и избавить женщин от

лишних хлопот — не надо будет ^'обмывать мертвое тело. Тут заговорил Критон:

— Хорошо, Сократ,— промолвил он,— но не хочешь ли оставить им или. мне какие-нибудь

распоряжения насчет детей или еще чего-нибудь? Мы бы с величайшей охотой сослужили тебе

любую службу.

— Ничего нового я не скажу, Критон,— отвечал Сократ,— толь-.ко то, что говорил всегда: думайте и

пекитесь о себе самих, и тог-

ta, что бы вы ни делали, это будет доброй службой и мне, и моим 'близким, и вам самим, хотя бы вы сейчас

ничего и "не обещали. [А если вы не будете думать о себе и не захотите жить в согласии тем, о чем мы

толковали сегодня и в прошлые времена, вы ничего |не достигнете, сколько бы самых горячих обещаний вы

сейчас ни

[адавали.

— Да, Сократ, — сказал Критон, — мы постараемся исполнить все, как-ты велишь. А как нам тебя

похоронить?

— Как угодно,— отвечал Сократ,— если, конечно, сумеете меня схватить и я не убегу от вас.

Он тихо засмеялся и, обернувшись к нам, продолжал:

— Никак мне, друзья, не убедить Критона, что я — это только тот Сократ, который сейчас беседует с вами и

пока еще распоряжается каждым своим словом. Он воображает, будто я — это тот, кого он вскорости увидит

мертвым, и вот спрашивает, как меня хоронить! А весь этот длинный разговор о том, что, выпив яду, я уже с

вами не останусь, но отойду в счастливые края блаженных, кажется ему пустыми словами, которыми я хотел

утешить вас, а заодно и себя... Запомни хорошенько, мой дорогой Критон: когда ты говоришь неправильно,

это не только само по себе скверно, но и душе причиняет зло. Так не теряй мужества и говори, что

хоронишь мое тело, а хорони как тебе заблагорассудится и как, по твоему мнению, требует обычай.

С этими словами он поднялся и ушел в другую комнату мыться. Критон пошел следом за ним,; а нам велел

ждать. И мы ждали, переговариваясь и раздумывая о том, что услышали, но все снова и снова возвращались к

мысли, какая постигла нас беда: мы словно лишались отца и на всю жизнь оставались сиротами.

Было уже близко к закату: Сократ провел во внутренней комнате много времени. Вернувшись после мытья, он

сел и уже больше почти не разговаривал с нами. Появился прислужник Одиннадцати и, ставши против

Сократа, сказал:

— Сократ, мне, видно, не придется жаловаться на тебя, как обычно на других^ которые бушуют и

проклинают меня, когда я, по приказу властей, объявляю им, что пора пить яд. Я уж и раньше за это время

убедился, что ты самый благородный, самый.смирный и самый лучший из людей, какие когда-нибудь сюда

попадали. И теперь я уверен, что ты не гневаешься на меня. Ведь ты знаешь виновников и на них, конечно, и

гневаешься. Ясное дело, тебе уже понятно, с какой вестью я пришел. Итак, прощай и постарайся как можно

легче перенести неизбежное.

Тут он заплакал и повернулся к выходу. Сократ взглянул на него и промолвил:

— Прощай и тьь А мы все исполним как надо.— Потом, обратившись к нам, продолжал: — Какой

обходительный человек! Он все это время навещал меня, а иногда беседовал со мной, просто замечательный

человек! Вот и теперь, как искренне он меня оплакивает. Однако ж, Критон, послушаемся его — пусть

принесут яд, если уже стерли. А если нет, пусть сотрут.

А Критон в ответ:

— Но ведь солнце, по-моему, еще над горами, Сократ, еще не закатилось. А я знаю, что другие принимали

отраву много спустя после того, как им прикажут, ужинали, пили вволю, а иные даже наслаждались любовью,

с кем кто хотел. Так что не торопись, время еще терпит.

А Сократ ему:

— Вполне понятно, Критон, что они так поступают,— те, о ком ты говоришь. Ведь они думают, будто этим

что-то выгадают. И не менее понятно, что я так не поступлю. Я ведь не надеюсь выгадать ничего, если выпью

яд чуть попозже, и только сделаюсь смешон самому себе, цепляясь за жизнь и дрожа над последними ее остат-

ками. Нет, нет, не спорь со мной и делай, как я говорю.

Тогда Критон кивнул рабу, стоявшему неподалеку. Раб удалился, и его не было довольно долго; потом он

вернулся, .а вместе с ним вошел человек, который держал в руке чашу со стертым ядом, чтобы поднести

Сократу. Увидев этого человека, Сократ сказал:

— Вот и прекрасно, любезный. Ты со всем этим знаком — что же мне надо делать? ,

— Да ничего,— отвечал тот,— просто выпей и ходи до тех пор, пока не появится тяжесть в ногах, а тогда ляг.

Оно подействует само.

С этими словами он протянул Сократу чашу! И Сократ взял ее с полным спокойствием, Эхекрат,— не

задрожал, не побледнел, не изменился в лице, но, по всегдашней своей привычке, взглянул на того чуть

исподлобья и спросил:

— Как, по-твоему, этим напитком можно сделать возлияние кому-нибудь из богов или нет?

—т Мы стираем ровно столько, Сократ, сколько надо выпить. — Понимаю,— сказал Сократ.— Но молиться

богам и можно и нужно — о том, чтобы переселение из этого мира в иной было .удачным. Об этом я и молю,

и да будет так.

Договорив эти слова, он поднес чашу к губам и выпил до дна — спокойно и легко.

До сих пор большинство из нас еще как-то удерживалось от слез, но, увидев, как он пьет и как он выпил яд,

мы уже не могли сдержать себя. У меня самого, как я ни крепился, слезы лились ручьем. Я закрылся плащом и

оплакивал самого себя — да! не его я оплакивал, но собственное горе — потерю такого друга! Критон еще

раньше моего разразился слезами и поднялся с места. А Ап-полодор, который и до того плакал, не переставая,

тут зарыдал и заголосил с таким отчаянием, что всем надорвал душу, всем, кроме Сократа. А Сократ

промолвил:

— Ну что вы, что вы, чудаки! Я для того главным образом и отослал отсюда женщин, чтобы они не устроили

подобного бесчинства,— ведь меня учили,"' что умирать должно в благоговейном молчании. Тише,

сдержите себя!

И мы застыдились и перестали плакать.

Сократ сперва ходил, потом сказал, что ноги тяжелеют, и лег на спину: так велел тот человек. Когда Сократ

лег, он ощупал ему ступни и голени й спустя немного — еще раз. Потом сильно стиснул ему ступню и

спросил, чувствует ли он. Сократ отвечал, что нет. После этого он снова ощупал ему голени и, понемногу ведя

руку вверх, показывал нам, как тело стынет • и коченеет, Наконец, прикоснулся в последний раз и сказал, что,

когда холод подступит к сердцу, он отойдет..

Холод добрался уже до живота, и. тут Сократ раскрылся — он лежал, закутавшись,— и сказал (это были его

последние слова):

— Критон, мы должны Асклению петуха

. Так отдайте же, не забудьте.

— Непременно,— отозвался Критон.— Не хочешь ли еще что-нибудь сказать?

Но на этот вопрос ответа уже не было. Немного спустя он вздрогнул и служитель открыл ему лицо: взгляд

Сократа остановился. Увидев это. Критон закрыл ему рот и глаза.

Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека — мы вправе это сказать — самого лучшего из всех, кото

нам довелось.узнать на нашем веку, да и вообще самого, разумного и самого справедливого.

Выздоравливающий приносил Асклению, богу врачевания, петуха. Сократ считает, что смерть для его души —

выздоровление и освобождение отземных невзгод (из комментариев ко II т. Собр. соч. под ред. Лосева А. Ф.)

Феофраст (Теофраст, ок. 370 — 288 г. до н. э.) — древнегреческий философ и ученый, друг и последователь Аристо теля, после

смерти последнего (322 г. до н. э.) в течение 34 лет возглавлял созданную им школу («Ликей»). Ав тор многочисленных произведений

по всем отраслям знания своей эпохи, дошедшим до нас лишь частично. Развивал материалистические стороны учения Аристотеля.

Разработал

метод наблюдения, использующего приемы индуктивного обобщения и классификации на основе сходств и различий

индивидуальных предметов. Последовательно применял этот метод в ботанике, «отцом» которой он считается, а также в

характерологии, где он дал одно из первых описаний человеческих типов. Соч.: Исследование о растениях. М., 1951; Характеры Л.,

1974.

В своих «Характерах» Феофраст специфическим образом раскрывает термин «характер». Основу его типов составляет одна ярко

выраженная (всегда отрицательная) черта, определяющая социальное поведение, или нравственный облик человека. В результате

создаются образы-гротески, или образы-символы, обличающие различные социальные пороки. В них отсутствуют прочие

индивидуальные качества носителей этих пороков.

Таким образом, в «Характерах» мы встречаемся с изображением черт личности в узком значении этого последнего слова.

Г. Олпорт (см. его статью) отмечает очень поучительный прием, которым пользуется Феофраст: он помещает свой персонаж в серию,

различных ситуаций, и в каждой из них прослеживает его поведение, обнаруживая в серии поступков печать одной и той же

доминирующей черты. По мнению Олпорта, этот прием — один из тех, которые безусловно должна усвоить психология в своих

лабораторных и клинических исследованиях личности.

Из 30 зарисовок Феофраста мы выбрали три. В них через яркие жанровые картинки быта афинского жителя своего времени Феофраст

изображает «вечные черты»: недоверчивость, льстивость, бестактность.

Феофраст ХАРАКТЕРЫ'

недоверчивость

(1) Недоверчивость — это какая-то склонность подозревать всех в нечестности. А недоверчивый вот какой

человек. (2) Отправив на рынок раба за съестным, он посылает за ним вслед другого разузнать, почем тот

покупал. (3) В дороге даже сам несет свои деньги и через каждый стадий присаживается и пересчитывает их.

(4) Лежа в постели, спрашивает жену, заперла ли она денежный сундук и запечатала ли шкаф с серебряной

посудой, заложила ли На большой засов дверь во двор; и даже если жена подтвердит все это, он вскакивает

нагишом с постели, зажигает светильник и босой бегает вокруг, чтобы все проверить, и только после этого

едва-едва засыпает. (5) У должников он требует проценты при свидетелях, чтобы они не могли отпереться. (6)

Свой плащ он скорее отдаст в чистку не тому сукновалу, кто» лучше всего выполнит работу, но тому, кто

выставит верного поручителя. (7) Приди кто-нибудь просить у него взаймы серебряных кубков, он

обычно отказывает; если же проситель какой-нибудь родственник или близкий человек, то отдает кубки, но

чуть ли не подвергнув их пробе на огне и взвесив, и даже, пожалуй, потребует поручителя. (8)

Провожающему его рабу он велит идти не сзади, а впереди, чтобы наблюдать, как бы тот не удрал по дороге.

(9) Если какой-нибудь покупатель скажет-ему: «Запиши за мной, сейчас мне некогда с тобой рассчитаться», он

отвечает: «Не беспокойся! Я буду ходить за тобой следом, пока ты не освободишься».

льстивость

Лесть можно определить как недостойное обхождение, выгодное льстецу. А льстец вот какой человек. Идя с

кем-либо, он говорит спутнику: «Обрати внимание, как все глядят на тебя и дивятся. Ни на кого ведь в нашем

городе не смотрят так, как на тебя! Вчера тебя расхваливали под Портиком. А там ведь сидело больше

тридцати человек. И когда речь зашла о том, кто самый благородный, то все (и я прежде всего) сошлись на

твоем имени». Продолжая в таком духе, льстец снимает пушинку с его плаща, и если тому в бороду от ветра

попала соломинка, то вытаскивает ее и со смешком говорит: «Смотри-ка! Два дня мы с тобой не видались, а

уже в бороде у тебя полно седых волос, хотя для твоих лет у тебя волос черен, как ни у кого другого». Стоит

только спутнику открыть рот, как льстец велит всем остальным замолчать, и если тот поет, то расхваливает, а

по окончании'песни кричит: «Браво!» А если спутник отпустит плоскую шутку, льстец смеется, затыкая рот

плащом, как будто и в самом деле не может.удержаться от смеха. Встречным он велит остановиться и ждать,

пока «сам» не пройдет. Накупив яблок и груш, он угощает детей на глазах отца и целует их со словами:

«Славного отца птенцы». Покупая вместе с ним сапоги, льстец замечает: «Твоя нога гораздо изящнее этой

обуви». Когда тот отправляется навестить кого-нибудь из друзей, он забегает вперед со словами: «К тебе

идут!», а затем, возвратившись, объявляет: «Я уже известил о твоем приходе». Мало того, он способен даже,

не переводя духа, таскать покупки с женского рынка.

Первым из гостей он расхваливает хозяйское вино и приговаривает: Да и в еде ты знаешь толк, затем,

попробовав что-нибудь со стола, повторяет: «Что за славный кусочек!» Пристает к хозяину с вопросами: не

холодно ли ему, не накинуть ли на него чего-нибудь и — не дожидаясь ответа — закутывает его. С хозяином

льстец шепчется, а во- время разговора с другими оглядывается на него. В театре льстец сам подкладывает ему

подушку, отняв ее у раба. И дом-то его, по словам льстеца, прекрасно построен, и земельный участок отлично

обработан, и портрет похож.

БЕСТАКТНОСТЬ

Бестактность — это неумение выбрать подходящий момент, причиняющее неприятность людям, с которыми

общаешься, а бестактный вот какой человек. К занятому человеку он приходит за советом и врывается с

толпой бражников в дом своей возлюбленной, когда та лежит в лихорадке. К уже пострадавшему при

поручительстве он обращается с просьбой быть его поручителем. Когда предстоит выступать свидетелем, он

является в суд уже по окончании дела. На свадьбе начинает поносить женский пол. Человека, который только

что пришел домой усталый, он приглашает на прогулку. Он^ способен к продавшему что-нибудь привести

покупателя, который предлагает более высокую цену. В собрании, когда все уже знают и поняли сущность

дела, он встает и начинает рассказывать все сначала. Он усердно предлагает свою помощь в деле, которое

начавший его хотел бы прекратить. За причитающимися ему процентами он является как раз после того, как

его должник потратился на жертвоприношение. Когда раба наказывают ударами бича, он стоит тут же и

рассказывает, кстати, как у него как-то раб повесился после бичевания. В третейском суде он старается

поссорить стороны, желающие примириться. Пускаясь в пляс, тащит за собой соседа, который еще не пьян.

Кант (Kant) Иммануил (22 апреля• 1724 — 12 февраля 1804) — немецкий философ, родоначальник немецкого

• классического идеализма, основатель так называемого критического, или «трансцендентального», идеализма. В «докритический»

период (до 1770) выполнил ряд исследований, объединенных материалистической идеей естественного развития вселенной и:

Земли.

Переход к «критическому» периоду знаменуется попыткой указать прин-. ципиальные границы познавательных способностей

человека. Исследуя вопрос об условиях возможности достоверного знания в математике и естествознании, И. Кант пришел к допуще-

нию особых «априорных» (доопыт-ных) форм созерцания и рассудка. Установленные Кантом «антиномии» (противоречия) разума

послужили для него основанием для различения «вещей самих по себе» и «явлений» или способов обнаружения этих вещей в опыте,

а также для утверждения, что теоретическому познанию доступны только «явления». Учение Канта оказало огромное влияние на

развитие научной и философской мысли, в частности, оно стало исход-

ным пунктом и стимулом для разработки диалектики у Фихте, Шеллинга, Гегеля.

Вместе с тем философия Канта имеет отчетливо выраженный агностический и дуалистический характер, в силу чего в нем нашли

опору некоторые реакционные направления последующей буржуазной философии. «Антропология», отрывок из которой публикуется

в хрестоматии, принадлежит позднему периоду творчества Канта. В соответствии с мыслью Канта, человек — существо, принадле-

жащее двум различным мирам: миру природы, где он подчиняется естест венной необходимости, и миру свободы, где он выступает

как нравственно самоопределяющееся существо. Соч.: Соч., тт. 1—6. М., 1963—1966-Трактаты и письма. М., 1981. Лит.: Маркс К-.

'Энгельс Ф. Немецкая идеология. Соч. 2-е изд., т. 3; Ленин В. И. Поли. собр. соч. 5-е изд., т. 18; Фишер К. История новоу философии,

т. 4—5. Спб., 1906—1910; Виндельбанд В. История новой философии, т. 2. Спб., 1905; Асмус В. Ф. Философия И. Канта. М., 1974;

Гулы га А. Кант. 2-е изд. М.. 1981.

Приводимый отрывок из И. Канта представляется нам ценным потому, что в нем в образной, почти беллетристической форме

раскрываются важные понятия.

Это, .прежде всего, понятие личности в узком значении, обозначаемой Кантом термином «просто характер», или «внутренний

(моральный) характер». Согласно Канту, человек обладает характером — в указанном смысле,— если он руководствуется твердыми,

установленными для себя принципами, «максимами». В отличие от этого можно говорить о характере как «способе чувствования».

Его задает человеку природа. Для обозначения его Кант использует термин «темперамент».

Человек обладает характером (т. е. является личностью) и в том случае, если принципы ложны или ошибочны. Такой человек может

вызывать отвращение, но в точном научном смысле он все равно остается личностью. Личность задается формальной структурой —

самосознанием: «Это то, что человек сам делает из себя».

Очень интересны мысли Канта о двойственности природы некоторых черт характера (злобы, доброты, упорства): они могут быть и

свойствами темперамента, и — качественно иными по своей природе — свойствами личности.

Столь же интересно замечание Канта о способе, каким «утверждается характер;». Принятие новых принципов обычно происходит не

постепенно, а внезапно, создавая впечатление новой эпохи, своего рода возрождения личности. Это наблюдение Канта хорошо

подтверждается описаниями «кризисных» событий в жизни личности.

И. Кант О ХАРАКТЕРЕ КАК ОБРАЗЕ МЫСЛЕЙ

Кант И. Собр. соч., т. 6. М., 1966.

Сказать о человеке просто, что у него характер — значит не только сказать о нем очень много, но и сказать

это многое в похвалу ему, ибо это редкость, которая вызывает у других уважение и удивление. Если под этим

словом разумеют вообще то, чем несомненно обладает данный человек, будет ли это хорошее или дурное, то

обычно к этому прибавляют, что у него тот или иной характер, и тогда этим словом обозначают способ его

чувствования. Но просто иметь характер — значит обладать тем свойством воли, благодаря которому субъект

делает для себя обязательными определенные практические принципы, которые он собственным разумом

предписывает себе как нечто неизменное. Хотя эти принципы иногда бывают ложными и ошибочными, все же

формальное в воле вообще, а именно [правило] поступать согласно твердым принципам (а не бросаться туда и

сюда подобно туче комаров) заключает в себе нечто ценное и достойное удивления, потому оно и бывает

редко.

Здесь главное не то, что делает из человека природа, а то, что он сам делает из себя; ибо первое относится к

темпераменту (причем субъект большей частью бывает пассивным) и только второе свидетельствует о том,

что у него характер...

О СВОЙСТВАХ, КОТОРЫЕ СЛЕДУЮТ ТОЛЬКО ИЗ ТОГО, ЧТО У ЧЕЛОВЕКА ЕСТЬ ХАРАКТЕР

ИЛИ У НЕГО НЕТ ЕГО

1. У подражателя (в сфере нравственного) нет характера, ибо характер состоит именно в оригинальности

образа мыслей. Человек черпает [его] из им самим открытых источников своего поведения. Но это не значит,

что человек разума должен быть поэтому чудаком; да он и не будет им, так как он опирается на принципы,

значимые для каждого. Подражатель же, как обезьяна, слепо копирует человека, у которого есть характер...

2. Злоба как задаток темперамента все же не так дурна, как доброта из темперамента без характера, ибо

благодаря характеру можно одерживать верх над такой злобой. Даже человек (как Сулла) со злым

характером бывает предметом удивления, хотя на-

силие, которое он творит, исходя из своих твердых максим, возбуждает отвращение, точно так же вызывает

удивление сила души в сравнении с добротой души, хотя оба [эти свойства] должны были бы существовать

вместе в одном и том же субъекте, чтобы проявить то, что имеется" больше в идеале, чем в действительности,

а именно то, что оправдало бы название величие души.

3. Упорство, непреклонность в [осуществлении] своего намерения (как у Карла XII), хотя и представляют

собой природные задатки, очень благоприятные для характера, но не составляют еще определенного характера

вообще, ибо для этого нужны максимы, которые следуют из разума и морально-практических принципов.

Поэтому было бы несправедливо говорить: злоба этого человека — свойство его характера, ибо тогда она

была бы чем-то дьявольским; но человек никогда не одобряет в себе злое, и потому, собственно, не бывает

злости из принципов, она возникает только из пренебрежения ими.

Итак, лучше всего, если основоположения, касающиеся характера, излагаются негативно:

а. Не говорить преднамеренно неправды, а потому говорить осмотрительно, чтобы не навлечь на себя

нареканий в измене своему слову.

в. Не льстить — в глаза казаться благожелательным, а за спи*-ной быть враждебным.

c. Никогда не нарушать своего (свободно данного) обещания; сюда относится также: помнить о дружбе даже

после того, как она прекращена, и впоследствии не злоупотреблять прежней доверчивостью и откровенностью

другого.

d. Никогда не иметь дружеского общения с человеком дурного образа мыслей и, памятуя выражение noscitur

ex socio est

, ограничиваться только деловым общением с ним.

e. Не обращать внимания на болтовню, основывающуюся на поверхностном и злобном суждении других,

ибо противоположное уже обнаруживает слабость; точно так же не очень бояться идти против моды, которая

есть нечто скоротечное и изменчивое; а если она уже приобрела некоторое серьезное влияние, не

распространять по крайней 1иере ее заповеди на нравственность.

От самого человека не узнаемы того, что узнаем о

нем от его товарища [лат.).

Человек, который в своем образе мыслей сознает в себе характер, имеет этот характер не от природы, а

каждый раз должен его иметь приобретенным. Можно даже допустить, что утверждение характера подобно

некоему возрождению составляет какую-то торжественность обета, данного самому себе, и делает для него

незабываемым это событие и тот момент, когда, как бы полагая новую эпоху, в нем произошла эта

перемена. Воспитание, примеры и

наставление могут вызвать эту твердость и устойчивость в принципах вообще не постепенно, а внезапно, как

бы путем взрыва, который сразу же следует за утомлением от неопределенного состояния инстинкта. Может

быть, немного найдется людей, которые испытали эту революцию до тридцатилетнего возраста, а еще меньше

найдется людей, которые твердо осуществили ее до сорокалетнего возраста. Пытаться постепенно стать лучше

— это напрасный труд, ибо в то время как работают над одним впечатлением, гаснет другое; утверждение же

характера есть абсолютное единство внутреннего принципа образа жизни вообще. Говорят также, что поэты

не имеют характера, например, что они скорее готовы оскорбить своих лучших друзей, чем отказаться от

какой-либо остроумной выдумки; говорят, что нечего искать характер у придворных, которые должны

подлаживаться ко всяким формам; что плохо обстоит дело с твердостью характера у духовных лиц, которые

должны в одинаковом настроении ухаживать и за господом на небе, и за господом на земле; что,

следовательно, иметь внутренний (моральный) характер — это есть и остается лишь благим желанием. Но,

быть может, в этом, виноваты философы, поскольку они никогда не представляли отдельно это понятие в

достаточно ясном свете, а представляли добродетель только фрагментарно, но никогда не пытались пред-

ставить ее целиком во всем ее прекрасном облике и сделать ее интересной для всех людей.

Одним словом, правдивость во внутреннем признании перед самим собой, а также в отношениях скаждым

другим, если она стала высшей максимой,— вот единственное доказательство сознания человека, что у него

есть характер; а так как иметь такой характер — это минимум того, чего можно требовать от разумного

человека, а вместе с тем и максимум его внутренней ценности (человеческого достоинства), то

принципиальность (обладание определенным характером) должна быть доступна самому обыденному разуму,

и в смысле достоинства она ставит такого человека выше самого большого таланта.

Гоголь Николай Васильевич (I апреля 1809 —4 марта 1852). — русский писатель. По окончании Нежинской гимназии высших

наук (1828) Н. В. Гоголь приехал в Петербург, предполагая посвятить себя юстиции. Однако атмосфера бюрократической столицы

заставила его отказаться от своего намерения. Он меняет несколько мест службы.. Постепенно литературная работа вытеснила все

его другие занятия. В 1831 г. состоялось знакомство Н. В. Гоголя с А. С. Пушкиным, оказавшим большое влияние на формирование

Н. В. Гоголя как писателя. Литературную известность принесли Н. В. Гоголю «Вечера на хуторе близь Диканьки» (1832). Вслед за

этим появляются сборники рассказов и комедия «Ревизор» (1836). В 1836 году Н. В. Гоголь уехал за границу и пробыл там до 1848

года, неоднократно возвращаясь в Россию. В Италии он продолжал работать над главным своим произведением — первым томом

поэмы «Мёртвые души». Появившаяся вскоре повесть «Шинель» (1842), отрывок из которой публикуется в хрестоматии, продолжает

волнбвавшую позднего Гоголя тему «маленького» человека, поднятую еще в «Записках сумасшедшего». Гротескная разработ-

ка этой темы Гоголем позволяет ему с невиданной до того остротой наметить многие проблемы, подхваченные впоследствии Ф. М.

Достоевским. В 1847 г. Н. В. Гоголь выпустил книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», где выступил с религиоз-но-

либералистической проповедью нравсТвеннрго обновления русского общества того времени. Известная критика этой книги была

дана В. Г. Белинским в его письме к Гоголю. Социальная позиция позднего Гоголя была глубоко противоречивой: обличая

нравственные устои современного ему русского общества (многие главы «Выбранных мест» были запрещены цензурой), он вместе с

тем признавал монархию, официальную церковь и крепостное право. Анализ этой противоречивости был дан в работах русских

революционных демократов В. Г. Белинского, Н. Т. Чернышевского и др.

Соч.: Поли. собр. сочинений, т. 1—14. М., 1937—1952.

Лит.: Белинский В. Г. О Гоголе. М., 1949; Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь.— В кн.: Архаисты и новаторы. Л., 1929; Белый А.

Мастерство Гоголя. М., 1934; Эйхенбаум Б. М. О прозе. М., 1970.

Образ Акакия Акакиевича Башмачкина — ставший уже классическим пример бедной, незначительной личности. Анализируя этот

образ, А. Н. Леонтьев отмечает чрезвычайную узость основания, на котором зиждется личность Акакия Акакиевича. Это •— страсть

к переписыванию казенных бумаг. То, что 'обычно выступает как безличная операция, для Акакия Акакиевича превратилось в

ведущую деятельность. Мы находим все признаки того, что переписывание бумаг для Акакия Акакиевича — действительно ведущий

мотив: оно поглощает все мысли его, служит источником разнообразных приятных переживаний, наконец, создает ощущение

полноты и смысла жизни. В то же время все другие впечатления или стороны жизни для него как бы вовсе не существуют.

Хотя Н. В. Гоголь не показывает нам, как сложилась личность Акакия Акакиевича, из всего контекста повести следует, что она —

порождение конкретных социальных условий существования мелкого чиновника. Ведь те собратья по профессии Акакия Акакиевича,

которые приводятся как бы для контраста а ним, по существу, мало чем от него отличаются. Их «духовные запросы» не идут дальше

«рассматривания кое-каких шляпёнок», "«комплиментов какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга» или

«модных претензий», сводящихся к приобретению лампы или иной вещицы, «стоившей многих пожертвований, отказов от обедов,

гуляний».

Итак, возвращаясь к Акакию Акакиевичу, мы можем повторить, что он — хрестоматийный пример личности низшего уровня. И здесь

можно было бы поставить точку. Однако прежде зададим следующие два вопроса.

Достаточно ли это заключение для полного описания и понимания личности Акакия Акакиевича? И — второй вопрос, тесно

связанный с первым — следует ли из характеристики личности Акакия Акакиевича как «бедной», «ничтожной» или «низшей»

однозначное оценочное отношение к нему?

Над этими вопросами должен задуматься каждый человек, тем более психолог.

В повести Гоголя содержится ответ на эти вопросы, однако он прочитывается как бы между строк. Этот ответ выражен, например,

через неожиданное чувство, пронзившее молодого чиновника, который позволил было себе посмеяться над Акакием Акакиевичем, но

остановился, вдруг увидев все в ином свете, и через долго потом звучавшие в его ушах слова: «Я брат твой».

Во весь же голос ставит и решает эти вопросы Ф. М. Достоевский. Показ и защита ценности живой души любого, пусть самого

«жалкого» человека — один из лейтмотивов всего его творчества. Мы отсылаем читателя к прекрасному анализу этой темы в работе

М. М. Бахтина, помещенной в Приложении.

Наконец, процитируем мнение профессионального психолога. А. Ф. Лазурский, завершая описание личностей разных уровней, задает

вопрос: нельзя ли уровень психического развития использовать как основу ее этико-социальной оценки? Ответ Лазурского —

категорически отрицательный. Таким мерилом, по его мнению, может быть лишь тенденция к развитию, присущая любой личности:

«И этот именно «священный огонь», это стремление к возможно более полному и всестороннему развитию и проявлению своих

духовных сил мы считаем одинаково ценным, будет ли оно проявляться в яркой и разнообразной психике богато одаренного человека

или же в бедной, примитивной душе индивидуума, принадлежащего к низшему психическому уровню»

Не имея возможности продолжить здесь обсуждение этих важных вопросов, оставляем их на самостоятельное обдумывание и

обсуждение читателей.

Н. В. Гоголь МИР АКАКИЯ АКАКИЕВИЧА

Гоголь Н. В. Повести. М.—Л., 1977.

Когда ив какое время он поступил в департамент и кто, определил его, этого никто не мог припомнить.

Сколько ни переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же

положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что, видно,

так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не

оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не

глядели на него, как будто через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то

холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав

даже: «Перепишите», ли «Вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется

в благовоспитанных службах. И он брал, смотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел на то

право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. рлодые чиновники подсмеивались и острили над

ним, во сколько к хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же перед ним разные составленные про

него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали,

когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на

это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его:

среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима ;

шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы

меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были « произнесены.

В нем слышалось что-то такое, преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно

определившийся, ; который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился

как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-

то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных

светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с

лысинкой на лбу, со своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — ив этих

проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой».

Bpяд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил

ревностно — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписывании, ему виделся какой-то свой

разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были

фавориты. И до которых если он добирался, то был сам не свой, и подсмеивался, и подмигивал, и

помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило I

перо его.

Лазурский А. Ф. Классификация личностей. М.—Пг., 1922, с. 30.

Пряжка — здесь: почетный знак, выдававшийся в дореволюционной России за выслугу лет на гражданской службе.

Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал в

статские советники, но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу

, да нажил

геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор,

будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее,

чем обыкновенное переписывание, именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение

в другое присутственное место, дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить

кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и

наконец сказав: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать.

Вне этого переписывания, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье:

вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. ...Ни один раз в жизни не обратил он

внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его

же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит

даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда

лукавую усмешку на лице его.

Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные

строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и

напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на

середине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с

луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору.

Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал

бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для собственного удовольствия,

копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь

новому или важному лицу.

Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и

отобедал, кто как мог, сообразно и получаемому жалованью и собственной прихоти, — когда все уже

отдохнуло после департаментского скрипения перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего

того, что задает себе добровольно, больше даже чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат

предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на

рассматривание кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой

девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в

четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными

претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний. (...) —

словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению.

Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он

ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-fo бог пошлет переписывать завтра?