Кроче Б. Теория и история историографии

Подождите немного. Документ загружается.

IV. Историография Возрождения

греческих и римских авторов ошибающимися, лгущими, подделываю-

щими документы, ослепленными страстью или невежеством наравне с

их средневековыми собратьями по перу; поэтому вторых судили строго,

а первых почитали и принимали беспрекословно, и понадобилось нема-

ло времени, прежне чем по отношению к ним удалось достичь такой

же умственной свободы; в итоге критика текстов и источников разви-

лась на материале средневековом гораздо раньше, чем на античном.

Самым выдающимся документом и памятником иллюзии возвраще-

ния к античности стала история гуманистического типа, возникшая

как антитеза средневековой. Средневековая история имела преимуще-

ственно вид хроники, и гуманистическая историография, хотя и не отказалась от расположения событии по годам по примеру греков и рим-

лян, но по мере возможности избегала числовых указателей и стремилась_

к плавности без хронологических перебивов. В средние века латынь

варваризировалась, в нее вошли слова из народных языков и новые

слова, обозначающие новые явления; историографы-гуманисты пере-

сказывали всякую мысль, описание, рассказ на языке Цицерона или, на

худой конец, Золотого века) В средневековых хрониках нередко встре-

чаются довольно красочные анекдоты — гуманизм, возврщая истории

достоинство, лишил ее этой красочности или ее приглушил и смягчил

так же, как старался смягчить обычаи и установления варварских веков. Гуманистический тип историографии, подобно новой эрудиции и

филологической критике, подобно Возрождению в целом, был делом

рук итальянцев, по его образцу в Италии вскоре возникли истории на

народном языке? нашедшие в латинизирующей прозе Боккаччо инст-

румент, как нельзя лучше отвечающий их цели. Из Италии этот тип

истории распространился

на

другие страны,

и, как при

экспорте промышлённого оборудования

страну,

не

имеющую развитой ИНДУСТРИИ.'

с ним прибывают из страны-экспортера инженеры и рабочие, так и

первые историки-гуманисты других стран Европы были итальянцами:

можно указать, например, на веронца Паоло Эмилио, который «Gallis

condidit historias"

, то есть даровал французам свой труд «De rebus gestis

Francorum"

, гуманистическую историю Франции, на Полидора Верги-

лия который сделал то же самое для Англии, на Луция Маринея в

Испании и на многих других, которые трудились на этом поприще,

пока те страны не стали обходиться собственными силами и не утрати-

ли нужду в помощи итальянцев. Впоследствии, когда сочли нужным

освободиться от этой слишком широкой или обуженной — одним сло-

вом, не по фигуре современной мысли скроенной — тоги, начали ста-

вить в вину гуманистической историографии что в ней было искусст-

венного, напыщенного, фальшивого: все пороки, которые, впрочем,

«Сочинил историю галлам» (лат.).

«О деяниях франков» (лат.).

138

Вокруг истории и историографии

вытекают уже из основного принципа — принципа подражания. Но

тот, кто способен тосковать по былому, не может не чувствовать симпа-

тии к исторической прозе гуманистов, в которой так ярко проявилась

любовь к античности и желание возвыситься до нее: желание столь

сильное, что, подчиняясь ему, гуманисты брали из античности не только

лучшее — брали все. Спустя три столетия Джамбаттиста Вико, у кото-

рого иногда встречаются возвышенно-инфантильные высказывания,

сетовал на то, что «ни одному монарху не запало в ум увековечить

чьим-нибудь блестящим латинским пером знаменитую войну за ис-

панское наследство, равной которой не было на свете после второй кар-

фагенской, а также войны Цезаря против Помпея и Александра против

Дария...» Да что там говорить!.. Совсем недавно, во время войны в

Триполи, из южной итальянской глубинки, где редкий городок обхо-

дится без какого-нибудь потомка гуманистов, раздался призыв посвя-

тить этой войне латинский комментарий «De bello ІіЬісо»

; разумеется,

он был встречен всеобщим смехом, не мог не улыбнуться и я, но вместе

с тем почувствовал умиление, вспомнив, какую преданную любовь пи-

тали наши отцы и деды к идеалу прекрасной античности и величавой

историографии.

И все же вера в возможность возрождения не более чем иллюзия:

ничто не возрождается таким, каким было, и ничто былое нельзя уничто-

жить; даже когда повторяешь мысль, высказанную в античности, ее

приходится по-иному защищать от нового противника, и тем самым

она сама становится иной. Я как-то читал брошюру одного ученого

француза-католика, который, защищая средневековье от нелепых обвине-

ний и опровергая ложное мнение о нем, утверждал, что средневековье —

эпоха по-настоящему современная вечной современностью истины —

не заслуживает этого имени; «средневековьем» должно скорее назы-

ваться время от XV века до наших дней, от Реформации до позитивиз-

ма; и я подумал, что эта теория ничем не хуже другой, которая ставила

или ставит средневековье ниже античности, и обе они не имеют ничего

общего с историческим мнением, которое не признает возрождений и

твердо стоит на том, что средневековье не забыло античность, а Возрож-

дение — средневековье. [Что такое «гуманизм», как не новое имя для

«человечества», которого античный мир не знал и которое впервые яви-

лось на свет в христианской и средневековой мысли? А метафора «воз-

рождения» или «обновления» разве не взята из языка религии? И если

отставить слова в сторону, разве понятие гуманизма не есть утвержде-

ние некоей универсальной духовной ценности, и как таковое совершен-

но чуждо античному мышлению, и, напротив, прямо восходит к «цер-

ковной», «духовной» истории, которой положило начало христианство?

Понятие духовной ценности, без сомнения, изменилось и обогатилось,

«О ливийской войне» (лат.).

IV. Историография Возрождения

139

вобрав в себя более чем тысячелетний исторический и культурный

опыт, но при этом сохранило печать своего происхождения, представ в

качестве религии, у которой были свои священники и свои мученики,

свои полемисты и свои апологеты, своя нетерпимость (вспомним разру-

шение памятников средневековья и предание забвению средневековых

авторов) и иногда даже свой культ (так, Навагерий каждый год сжигал

экземпляр книги Марциала как жертву безупречной латыни!). И по-

скольку гуманность, философия, наука, литература, искусство, а также

политика и вообще человеческая деятельность входят теперь во всем

своем разнообразии в то понятие ценности, которое в средневековье

было связано исключительно с христианской верой, то именно они и

становятся или готовы стать предметом истории; такие истории были,

без сомнения, новым словом по сравнению с литературой средневеко-

вья, но не менее новым и по сравнению с греко-римской, где все, что

можно было с ними сопоставить, оставалось эмпирически поверхност-

ным. Первые шаги истории духовных ценностей были робкими, они

подражали редким античным образцам, и все же в них уже проявля-

лись и ум, и страсть, и вдохновение, которые открывали перед ними

будущее, — как раз будущего и не было у античных историй, которые с

течением времени становились все более поверхностными и в конце

концов исчезли, полностью утратив свою специфику. Достаточно ука-

зать на «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей

и зодчих» Вазари, почвой для которых послужили замечания и рас-

суждения об искусстве, рассеянные в бесчисленных итальянских трак-

татах, Диалогах и письмах: у Вазари то и дело встречаются озарения,

невозможные в античности. То же самое можно сказать о трактатах по

поэтике и риторике, об оценках поэтических творений, о новой истории

поэзии, создание которой продвигалось вперед с переменным успехом.

Даже «государство» — тема размышлений Макьявелли — не равно

античному государству, городу или империи, оно вот-вот достигнет ста-

туса национального и мыслится как нечто божественное, ради чего можно

пожертвовать спасением души, ибо в нем душа и обретает истинное

спасение; даже языческая добродетель, которую Макьявелли и другие

противопоставляли добродетели христианской, не похожа на то, чем

она была у греков и римлян. Подражание античности не помешало

положить начало исследованиям истории права, политических форм,

мифов и верований, философских систем — полного расцвета они дос-

тигли в наше время. Тому же сознанию, что породило гуманизм, откры-

лись и раздвинувшиеся границы мира, открылись народы, о которых не

упоминается в Библии и ничего не знала античность: в книгах, описы-

вающих дикарей, цивилизацию аборигенов Америки (а также далекой,

но лучше исследованной Азии), возникали зачатки представлений о

формах первобытной жизни, и тем самым вместе с материальными

расширились духовные границы человечества.

140

Вокруг истории и историографии

Не только мы сознаем иллюзорность «возрождения античности» —

ее вскоре осознали и люди самой этой эпохи; далеко не всех устраива-

ла литература гуманизма — многие (в их числе Макьявелли) сбросили

тогу, в складках которой можно было закутаться, и предпочли более

удобные современные одежды. Нередко раздавались протесты против

подражания и педантизма; философы восстали против Аристотеля (спер-

ва против средневекового, потом и против античного) и стали апелли-

ровать к истине, что превыше Платона и Аристотеля; литераторы от-

стаивали право новых «жанров» на существование, художники твердили,

что есть только два великих учителя — «природа» и «идея». В воздухе

носилось ощущение, что недалек тот час, когда на вопрос: «Что есть

античность?» (то есть образец умственной зрелости) последует ответ:

«Античность — это мы», — и тогда идол античности будет разбит, а на

обломках его воздвигнется вечно новая человеческая мысль. Этот от-

вет может быть не всем ясен и не для всех убедителен, но он в доста-

точной мере поясняет истинный смысл возрождения античности, помо-

гая увидеть разницу между символом и тем, что он символизирует.

Этот свойственный гуманистическому мировоззрению в целом сим-

волизм, причина многих недоговоренностей и заблуждений, был не един-

ственным недостатком историографии Возрождения. Мы не говорим

о пристрастности, которая не могла не проявиться в исторических со-

чинениях, если их авторы были придворными литераторами и по обязан-

ности поддерживали интересы своего государя, или официальными ис-

ториографами аристократических, консервативных республик, таких как

Венеция, или представляли оба лагеря, представляли враждующие сторо-

ны в одном государстве, наподобие оптиматов и популяров во Флорен-

ции, или, скажем, защищали разные конфессии, как авторы «Магдебур-

гских центурий» и Бароний. Не будем также говорить ни об историках,

склонявшихся к новеллистике (среди новеллистов тоже были испыты-

вающие склонность к истории, например, Банделло), ни о тех, кто по-

мышлял лишь о том, как пробудить любопытство или вызвать скандал.

Такое свойственно всем временам и никак не характеризует отдель-

ную историографическую эпоху. Но, беря к рассмотрению только то,

что было или старалось быть исторической мыслью, надо отметить, что

историография Возрождения обладала двумя недостатками, унаследо-

ванными от двух своих предков — античности и средневековья. От

античности ей достался абстрактно-гуманистический, или прагматиче-

ский, метод, согласно которому все подлежит объяснению через инди-

вида, взятого в его абсолютной обособленности, либо через абстрактные

политические формы и тому подобное. Государь для Макьявелли не

только идеал, но и принцип истолкования событий; он присутствует не

только в его трактатах и политических меморандумах, но и в «Истории

Флоренции», где в самом начале, после описания бедствий, обрушив-

шихся на Италию в V веке, возникает величественный образ Теодориха,

IV. Историография Возрождения

141

«храбрость» и «великодушие» которого не только Рим и Италия, но

также все другие части Западной империи «избавили от притеснений,

которые они терпели столько лет от варварских племен, возродили по-

рядок и счастливую жизнь»; и тот же образ под разными именами

проходит через все века, охваченные историей Макьявелли. В конце

рассказа о социальной борьбе во Флоренции мы читаем, что город «до-

шел до такого состояния, в котором мудрому законодателю не соста-

вило бы труда установить в нем любую форму правления». Точно так

же «История Италии» Гвиччардини открывается описанием благоден-

ствия Италии на исходе XV века, «обретенного в силу многих причин»,

среди которых не последнее место занимают «дарования и доблести

Лоренцо дей Медичи», который «всячески радел о том, чтобы все дела

Италии удерживались в равновесии и не было перекоса в ту или иную

сторону», имея своими соперниками Фердинанда Арагонского и Лудо-

вико Моро, стремившихся к тому же «отчасти по тем же, отчасти по

другим причинам», а всех троих держали в узде венецианцы: совер-

шенная система равновесия сил, которая нарушилась со смертью Ло-

ренцо, Фердинанда и папы. Примерно в таком стиле писали тогда все

историки, и хотя, как мы видели, активно формировались представления

о духовных ценностях человечества, их понимали как зависящие от

воли и ума индивидов, а не наоборот; в истории живописи, например,

для Вазари «государем» является Джотто, который «единственный среди

никчемных ремесленников благодаря своему Божьему дару сумел воз-

родить живопись и вывести ее с дурного пути на правильную дорогу».

Тем же индивидуализмом проникнуты биографии: индивид оказывает-

ся сам по себе, а дело его жизни, которое его формирует, — само по себе.

Прагматической взгляд на историю сопровождался, как и в антич-

ности, представлением о случае или Фортуне. Макьявелли приписывает

власть над событиями наполовину Фортуне, наполовину человеческому

разуму и, как бы высоко ни ставил разум, не может вознести его над

таинственной и трансцендентной Фортуной. Гвиччардини спорит с теми,

кто, целиком полагаясь на разум и доблесть, ни во что не ставят «могу-

щество фортуны», ибо всем ведомо, что дела человеческие «всегда пре-

бывают в могучей воле случая и человек не властен ни предвидеть его,

ни предотвратить; хотя дальновидность может смягчить многие беды,

но ее недостаточно, нужно еще благоволение фортуны». У Макьявелли,

правда, появляется другое понятие — силы или логики вещей, но пока

лишь самым легким намеком; таким же намеком проходит оно и у

Гвиччардини, когда он заявляет, что, даже если все подчинить разуму

или доблести, «надо тем не менее признать, сколь много значит родить-

ся и жить в те времена, когда твоя доблесть и прочие достоинства в

цене». И лишь одно ставит Гвиччардини в тупик, словно перед его

взором промелькнуло нечто, не определяемое ни волей индивида, ни

капризом фортуны: «Когда я думаю, скольким опасностям недуга, слу-

142

Вокруг истории и историографии

чая и насилия подвержена жизнь человека, скольким благоприятным

условиям надо сойтись, чтобы собрать добрый урожай, то двум вещам

не устаю поражаться: человеку, дожившему до старости, и урожайному

году!» Однако он не идет дальше неуверенности и озадаченности. С

возрождением, хотя и частичным, идеи Фортуны, с реставрацией культа

этого языческого божества исчезает не только христианский Бог, но и

вместе с ним идея рациональности, целесообразности и развития, кото-

рая — пусть в ущербной, мифологической форме — все-таки присут-

ствовала в средневековом сознании. А вместо нее возвращается антич-

ная, пожалуй, даже восточная, идея круговорота вещей, главная идея у

всех историков Возрождения, и прежде всего Макьявелли: история —

это смена жизни и смерти, добра и зла, счастья и горя, величия и упад-

ка. И Вазари не иначе понимает историю живописи и других искусств,

которые, «как человеческие тела, родятся, растут, стареют и умирают»;

он стремится сохранить в своей книге память о благоденствии в его

время, на тот случай если искусство живописи «по нерадивости людей,

по злосчастию времен или же по воле небес (коим, как кажется, не

угодно, чтобы все земные вещи долго оставались в одном состоянии)

снова будет претерпевать тот же беспорядок упадка», что и в средние

века. Боден, когда опровергает схему четырех царств, когда отказывается

признавать неизбежность смены золота медью и потом глиной, когда

прославляет величие литературы, торговли, географических открытий

своего времени, утверждает, однако, не идею прогресса, а идею кругово-

рота и выступает против тех, кто хулит античность: «сит, aeterna quadam

lege naturae, conversio rerum omnium velut in orbem redire videatur, ut aeque vitia

virtutibus, ignoratio scientiae, turpe honesto consequens sit, ac tenebrae luci»

. Тона

грусти, горечи, пессимизма и трагические тона, так свойственные ан-

тичным историкам, часто слышатся и у историков Возрождения, кото-

рые видят, как гибнет то, что дорого их сердцу, и тревожатся за то, чем

они еще могут наслаждаться, ибо оно тоже рано или поздно уступит

место своей противоположности.

И поскольку история в этой системе взглядов не прогресс, а дви-

жение по кругу и подчиняется она не историческому закону развития,

но природному закону круговорота, который придает ей регулярность и

единообразие, как следствие и историография Возрождения наравне с

греко-римской свою цель видит вне себя самой, а историю понимает

как сырой материал, которым можно воспользоваться для иллюстра-

ции полезного и благого, для получения удовольствия или для расцве-

чивания абстрактных истин. В этом историки и теоретики истории

единодушно сходятся, если не считать любителей парадоксов вроде

«По некоему закону природы все вещи представляются движущимися по

кругу, так что порок сменяет добродетель, невежество и низость — благород-

ство, подобно тому как свет сменяется мраком».

144

Вокруг истории и историографии

IV. Историография Ва

"harangues et contions"

, приводя тот аргумент, что главное — это «исти-

на», а не слова, которыми она выражена. Иными словами, истина исто-

рии не в самой истории, а в риторике и политической науке, и если до

ораторских упражнений у историков Возрождения редко доходили руки

(политические условия того времени им не слишком благоприятство-

вали), то все они или почти все были авторами политических трактатов,

решительно отличающихся от средневековых с их религиозной и эти-

ческой доминантой и развивавших идеи Аристотеля и других антич-

ных политических авторов. Аналогичным образом трактаты по исто-

рическому искусству, неведомые в средневековье и в значительном

количестве появившиеся в эпоху Возрождения (их можно в избытке

отыскать в «Penus artis historicaе"

, сборнике, вышедшем в 1579 году),

опирались на исследования греко-римских теоретиков.

Ничего удивительного, что ренессансная историография, будучи

реакцией на средневековую, воспроизводит в несколько ином виде не-

которые ее дефекты. Возрождение приносит на античном алтаре жерт-

ву новому божеству — человечеству; оно открыто противопоставляет

один идеал другому; если схоластика во всем искала Бога и душу, то

Возрождение не могло не обратиться к природе: недаром Гвиччардини

в хоре других голосов называл «безумием» исследования философов,

теологов и прочих, «пишущих о явлениях, которых нет в природе, или о

тех, которые нельзя узреть»; поскольку схоластика вслед за Аристоте-

лем объявила: «Scientia est de universalibus"

, Кампанелла вывел ей напе-

рекор свою формулу: «Scientia est de singularibus"

. И литераторы Воз-

рождения, обоготворяя латынь, свысока третировали и возникшие в

средневековье новые языки, и средневековую поэзию и литературу,

юристы ради римского права забыли о феодальном, а политики — ради

синьории и абсолютной монархии — о представительной форме прав-

ления. Тогда возникло и само понятие средневековья как некой цело-

стности, противопоставленной другой целостности, охватывающей со-

бой античность или античность и современность, — клина, грубо вбитого

меж двух эпох. Разумеется, слово «средневековье» гораздо позже стало

официальным термином и закрепилось в заглавиях и оглавлениях книг

по истории (если не ошибаюсь, впервые в конце XVII века и в пособиях

Целлария); прежде оно упоминалось разве что вскользь, но обозначен-

ное им понятие давно носилось в воздухе или было у всех на уме, лишь

слова использовались другие — например, «варварские» или «готичес-

кие века»; Вазари ввел различие «древнего» и «старого», назвав «древ-

ним» все, что было до Константина, создано в Коринфе, Афинах, Риме и

«Речей и декламаций» (франц.).

«Кладовой исторического искусства» (лат.).

«Наука исходит из всеобщего» (лат.).

«Наука исходит из отдельного» (лат.).

прочих известнеі

нах, Траяне, Адриане

от святого Сильвестра

роны — ярчайший све

на (пишет все тог же

души и «высокие»

ми», «новая хршп

равимый ущерб исі

Возрождение наследс

на мир — дуализм,

(вслух об этом,

греков и римлян, а

невековье; «готич<

и жестокие нравы

претерпел полярное <

ничего не изменилоо

признало его своим ]

щем средневековья н

ния периода, котором

та и другая эпохи Щ

созданные их предше

степени: все-таки оні

глубине, под влияям

ние значительно—к

возникла вышеушомй

лась изучением среда

мать близко к сердцу

они собирают и хром

судят его, следуя

ного времени, так

дов,заявляя, что|

истории они посвял

немало времени,

эрудитами за нескоиц

ния средневековьем^

Драма любви и неняТ

тической, как та, чш

и протестантами: ш

ство римской церкви

veritatis

, то есть исто

востоял ему; а катсо

Таинством нечее

Свидетелей истая

IV. Историография Возрождения

145

прочих известнейших городах, то есть создано при Нероне, Веспасиа-

нах, Траяне, Адриане и Антонине, а «старым» — «все выполнявшееся

от святого Сильвестра и позднее». Различие ясней некуда: с одной сто-

роны — ярчайший свет, с другой — непроглядная тьма; после Константи-

на (пишет все тот же Вазари) исчезла «всякая доблесть», «прекрасные»

души и «высокие» умы сменились «подлейшими» и «ничтожнейши-

ми», «новая христианская религия» в своей ретивости нанесла непоп-

равимый ущерб искусствам. Все это в прямом смысле означает, что

Возрождение наследовало одну из основных черт средневекового взгляда

на мир — дуализм. Поменялись его термины: Богом отныне стали

(вслух об этом, правда, не говорилось) античность, искусство, науку, жизнь

греков и римлян, а его мятежным и нечестивым противником — сред-

невековье; «готические» храмы, грубая теология и философия, нелепые

и жестокие нравы той эпохи. Но смысл двух терминов всего лишь

претерпел полярное обращение, в их противопоставленности друг другу

ничего не изменилось; и если христианство не поняло язычества и не

признало его своим детищем, то Возрождение не признало себя дети-

щем средневековья и не оценило позитивного и непреходящего значе-

ния периода, которому явилось на смену; поэтому, как уже говорилось,

та и другая эпохи стремились не сохранить, а разрушить памятники,

созданные их предшественницами. Возрождение, бесспорно, в меньшей

степени: все-таки оно не отличалось таким фанатизмом и где-то в его

глубине, под влиянием гуманистической идеи, зрело смутное ощуще-

ние значительности предыдущего периода; не случайно в это время

возникла вышеупомянутая школа эрудитов и филологов, которая заня-

лась изучением средневековья. Но на то они и эрудиты, чтоб не прини-

мать близко к сердцу конфликты того времени, свидетельства которого

они собирают и хроники которого приводят в порядок; они нередко и

судят его, следуя наиболее распространенным предрассудкам собствен-

ного времени, так что то и дело третируют свысока предмет своих тру-

дов, заявляя, что изучаемый ими поэт ни на что не годен, а эпоха, чьей

истории они посвятили всю жизнь, темна и жестока. Потребовалось

немало времени, чтобы груду средневековых диковинок, накопленную

эрудитами за несколько веков, осветил огонь мысли; в эпоху Возрожде-

ния средневековьем, однако, гнушались, даже когда исследовали его.

Драма любви и ненависти по форме была такой же обостренно дуалис-

тической, как та, что разворачивалась в те времена между католиками

и протестантами: протестанты называли папу Антихристом, первен-

ство римской церкви — mysterium iniquitatis

и составляли списки testium

veritatis

, то есть истинно верующих, кто и под гнетом нечестия проти-

востоял ему; а католики такими же эпитетами награждали Лютера и

Таинством нечестия (лат.).

Свидетелей истины (лат.).

146 Вокруг истории и историографии

его реформу и составляли списки еретиков, свидетелей Сатаны. Но это

противоборство конфессий было рецидивом прошлого и мало-помалу

должно было сойти на нет, тогда как борьба со средневековьем возве-

щала будущее и окончиться могла лишь с выработкой нового, более

высокого представления об истории.