Махонина С.Я. История русской журналистики начала XX века
Подождите немного. Документ загружается.
говорить не будем: запоздалость и недостаточность мер, направленных к осуществлению
Манифеста 17 октября, далеко не полный разрыв с традициями и порядками прежнего
режима, оставление у власти многих его представителей — все это слишком хорошо
известно. Не подлежит никакому сомнению, что каждый неверный шаг правительства
подбавлял воды на революционную мельницу — но отсюда еще не следует, чтобы ее
работа остановилась при другом, более целесообразном образе действий. В широких
кругах решимость прибегнуть к оружию созревала уже давно и в последнее время только
окрепла: чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить хотя бы резолюцию Совета
рабочих депутатов, состоявшуюся 22 октября, т.е. в такое время, когда еще не
определилась политика нового кабинета («петербургский пролетариат даст царскому
правительству последнее сражение тогда, когда это будет выгодно вооруженному и
организованному пролетариату»). Вооруженное восстание — страшное зло по тем
жертвам, которых оно требует, по тем семенам ненависти и злобы, которые оно оставляет,
по невозможности, наконец, предвидеть его исход, его ближайшие и отдаленные
результаты... Есть ли с точки зрения наиболее обездоленных слоев русского народа
достаточный повод для такого отчаяния, для внушаемых им крайних решений? Ответ на
этот вопрос мог казаться спорным во время первых фазисов освободительного движения,
даже после августа, но не после 17 октября. Манифест, возвестивший превращение России
в конституционное государство, открыл дорогу для правомерного заявления всех
требований, как бы далеко они ни отступали от существующего общественного строя.
Если бы Государственная Дума, вследствие недостатков избирательного закона, и
оказалась неверной истолковательницей народной мысли, политическая свобода должна
открыть легальные пути к воздействию на народное представительство, к изменению его
состава, к более целесообразному его устройству. По меньшей мере преждевременным яв-
ляется поэтому обращение к насилию, особенно в такую минуту, когда еще не изглажены
следы несчастной войны, когда сводятся национальные счеты, когда народ страдает от
стихийных бедствий. Ничто не изменилось и не может измениться к лучшему оттого, что
к развалинам домов и к сотням трупов в разных городах и деревнях прибавились еще
более грандиозные развалины и еще более многочисленные трупы в Москве. Если
события будут идти в том же направлении и тем же темпом, если не водворится, хотя бы
на время, порядок, необходимый для созыва народных представителей, Россия вступит в
новый период своей истории истощенной, озлобленной, неспособной к творческой работе.
Мы говорили месяц тому назад о новых формах тирании, идущих на смену старым.
Опасность, указанная нами, остается в полной силе. Печати, освобожденной от
правительственного гнета, грозит произвол, зарождающийся в собственной ее среде.
Выход «С.-Петербургских ведомостей» был прерван на несколько дней несогласием
наборщиков с содержанием статьи, принятой редакцией. Однородная причина привела к
временной приостановке «Рассвета». Газеты «Право», «Россия», «Дэр Фрайвд» несколько
дней не могли выходить в свет из-за отказа набирать их, пока в них не будет помещен
известный «манифест» крайних партий...
Если бы в нашей печати получили право гражданства приказы, идущие от рабочих — а
им, конечно, внушаемые извне, — то положение ее стало бы худшим, чем при
правительственной цензуре. Последняя запрещала говорить то-то или о том-то, но ничего
не диктовала, ничего не заставляла печатать (кроме официальных опровержений), а
теперь мы присутствуем при попытках сделать газеты и журналы проводниками не
разделяемых ими взглядов. Нужно надеяться, что эти попытки прекратятся сами собой, не
находя более поддержки в среде самих деятелей периодической печати.
Только что указанная опасность — не единственная, созданная новыми условиями нашей
общественной жизни. Больше чем когда-либо теперь необходима не только внешняя, но и
внутренняя реакция против печального наследства, завещанного нам веками
материального и умственного гнета. Нужно воскресить свободу мысли и оградить ее от
посягательств, откуда бы они ни исходили; нужно восстановить утраченную привычку
действовать по собственному усмотрению, не отдавая себя во власть чужой воли,
единичной или коллективной. Между тем вразрез со стремлениями, направленными к
этой цели, идут некоторые черты, замечаемые в образовании столь многочисленных в
последнее время партий и союзов. И партии, и союзы имеют, бесспорно, крупное
значение как орудия борьбы в настоящем и будущем, но не слишком ли велики
требования, предъявляемые ими к своим членам? Уставами многих партий прямо
предписывается подчинение не только программе, но и партийной дисциплине. Не знаем,
содержат ли в себе аналогичное предписание уставы или руководящие правила союзов, но
думаем, что оно лежит большею частью в основе союзной деятельности, хотя бы и не
было выражено прямо и открыто. Партийная дисциплина — понятие, заимствованное из
практики западноевропейских государств, давно живущих полной политической жизнью.
Сложившиеся в прочные единицы, состоящие из лиц, близко знакомых между собою, не-
посредственно ведущие борьбу с противниками, парламентские группы без больших
неудобств и затруднений могут установлять тактические приемы, обязательные в данную
минуту для каждого их участника. За своими представителями могут следовать и вне-
парламентские члены партии, т.е. избиратели, примыкающие к ее программе и
поддерживающие общение с нею на периодических, правильно организованных съездах.
Каждый член партии знает ее вождей, следит — или может следить — за всеми их
действиями и словами; доверие, если можно так выразиться, никем и никому не
отпускается в кредит. Совсем иное дело — партии только что организующиеся, только
что вступающие в жизнь. В организации их неизбежно играет большую роль элемент
случайности: привлекает программа, составленная несколькими лицами, а не доверие к
этим лицам. Принимая ту или другую партийную программу, вступающий в партию
знает, чего она требует, чего не допускает; подчиняясь партийной дисциплине, он идет
навстречу неизвестному будущему и рискует сделаться невольным исполнителем таких
решений, с которыми, будь они ему заранее известны, он никогда бы не согласился.
Ограничение свободы, которому он себя подвергает, является и ненужным, да и опасным:
ненужным, потому что партия, находящаяся в периоде формирования и не выступившая
еще на политическую арену, может без вреда для себя не быть единодушной по
отдельному тактическому вопросу; опасным, потому что приходится жертвовать только
что приобретенной свободой и надевать на себя новые путы, в иных отношениях более
тяжелые, чем прежние. Создание «партийной дисциплины» кажется нам поэтому по
меньшей мере преждевременным; совершенно достаточно соглашение по личным
вопросам, т.е. готовность подавать голос на выборах за кандидатов, намеченных свободно
избранными представителями партии. Возможно менее стеснительными должны быть и
сами партийные программы, обнимая собою сравнительно небольшое число
существенных пунктов и допуская разномыслие во всем остальном. Не такое теперь
время, чтобы расходиться из-за частных разногласий. Желательны, наконец, соглашения
между партиями, близко подходящими одна к другой, — соглашения, которые, не
нарушая самостоятельности партии, позволили бы им действовать заодно в особенно
критические моменты.
--------------------------------------------------------------------------------
«Вестник Европы». 1906. № 1.
Печатается по тексту журнала,
второй и третий пункты обозрения.
--------------------------------------------------------------------------------
Назад • Дальше
СодержаниеСодержание
Назад • Дальше
--------------------------------------------------------------------------------
С.Н. Кривенко. Газетное дело и газетные люди
Несмотря на цензурные и разные другие неблагоприятные условия, газетное дело у нас
замечательно быстро растет и развивается. Число столичных и в особенности
провинциальных газет с каждым годом увеличивается, потому что увеличивается число
читателей и растет спрос на газеты, в особенности на газеты дешевые. Значительная часть
больших газет увеличивает формат до размера больших английских и американских газет,
вводит иллюстрированные и другие приложения и начинает попутно издавать маленькие
дешевые издания «Новости», «Биржевые ведомости», «Сын Отечества», «Слово» и др.,
которые расходятся в десятках тысяч экземпляров. Одна из таких маленьких газет,
говорят, расходится теперь в 150 тыс. экз. И это в каких-нибудь три-четыре года.
Все это указывает на прилив совершенно нового читателя, который прежде газетами «не
занимался». Сообразно с этим и газеты начали дифференцироваться на большую и так
называемую малую прессу. Пяти- и четырехрублевые газеты приспосабливаются уже на
всякую потребу, стараясь больше всего о разнообразии содержания, а специально
уличные листки с их совершенно особой разухабистостью, сенсационными заглавиями,
описанием убийств и уголовными романами имеют в виду городскую
полуинтеллигенцию, до приказчиков, швейцаров и дворников включительно.
Четырехрублевую ежедневную газету без значительного числа подписчиков и розничной
продажи, как увидим ниже, издавать уже трудно; но теперь появилась недавно в
Петербурге даже трехрублевая газета, предлагая которую газетчики кричат: «Русская
газета, стоит только одну монету!» (т.е. 1 копейку).
Несмотря на недостаточное число школ, рост читателя несомненен, и несомненно также,
что газета становится все более и более предметом насущной потребности не одних
только богатых классов и интеллигенции, но и простого народа. Чтобы убедиться в этом,
достаточно посмотреть, с каким нетерпением и какою разнообразною публикою ждутся
на железнодорожных станциях поезда с газетами и как эти газеты быстро расхватываются.
То же самое происходит и около почтовых контор в глухих городках, в стороне от
железных дорог. Газеты сплошь и рядом выписываются вскладчину и читаются по
очереди или вслух целыми группами. Положим, что главный притягивающий интерес
представляла война, но та же война, после того как кончилась, несомненно посодействует
не уменьшению, а лишь увеличению читателя, так как за это время образуется в массе
людей привычка знать и следить за тем, что делается на белом свете.
Вообще эволюция газетного дела во многих отношениях чрезвычайно интересна и
заслуживала бы не такой небольшой статейки общего характера, какую я пишу, а более
обстоятельного исследования. Тут представляют интерес и читатель, приспосаб-
ливающийся к газетному чтению и начинающий требовать известного материала, и само
издательство с его спешными процессами и значительным материальным риском, и
газетные люди с их характерными особенностями и т.д. В газетном деле, например,
гораздо ярче, чем в других областях, выразился процесс капитализации нашей
литературы. В то время как одна группа экономистов доказывала, что этот процесс
охватывает все больше и больше нашу народную жизнь и все экономические отношения,
а другая возражала против этого, указывая, что капитализм насаждается у нас в
значительной степени искусственно, в области наиболее близкой к нам, — наше газетное,
журнальное и книжное издательство все более и более капитализировалось. Тут все
условия были налицо: значительный и все более возраставший интеллигентный
пролетариат, нуждавшийся в заработке, значительный и все увеличивавшийся спрос на
печатное слово и близкий внутренний рынок, который также с каждым годом все рас-
ширялся. Теперь сами могут издавать свои произведения только авторы книг и брошюр,
но и то далеко не все, вследствие необходимости затрат на издание и значительности
комиссионных скидок, которых требуют книготорговцы (прежняя 20-процентная скидка
теперь поднялась до 40% и более); издавать же такое периодическое издание, как
ежедневная газета, совсем нельзя без более или менее значительного капитала. Например,
маленькая четырехрублевая газета, уплачивая из этой суммы 80 коп. почтамту и неся
другие обязательные расходы (на экспедиции, контору и проч.), должна уже оперировать
собственно в издательском процессе (печать, бумага, гонорар) меньше чем на 3 руб.
Очевидно, что для покрытия расходов ей необходим известный и довольно значительный
minimum подписчиков и розничной продажи; а на большую газету расходов, конечно, еще
больше. Всякой новой газете прежде всего необходимо рекламировать себя или хоть за-
явить о своем существовании, направлении, сотрудниках и условиях подписки.
Объявления в других наиболее распространенных газетах стоят очень дорого. Если она
пожелает сама разослать свои объявления, ей понадобятся адреса, которые, при всем их
сомнительном достоинстве и происхождении (часто их похищают из типографий),
находятся в руках торгующих ими предпринимателей, и за них приходится платить
довольно дорого. Затем ей нужны телеграммы, которые также захвачены и монополизиро-
ваны отчасти своими, а отчасти заграничными компаниями и предпринимателями и за
которые также приходится недешево платить. Затем ей необходимо заручиться «бойкими
перьями», которые создают успех газетам, а эти «бойкие перья» отлично умеют
котировать себя на литературной бирже и обходятся дороже телеграмм и объявлений.
Можно поистине удивляться росту литературных гонораров за последние десять лет.
Впереди всех идут некоторые беллетристы и фельетонисты. Лишь недавно мы видели в
одной провинциальной газете почтительный расчет, что одному современному беллетри-
сту за проданную им оптом какую-то вещь пришлось по 1500 р. за лист. Снилось ли что-
нибудь подобное не только нуждавшемуся всю жизнь Достоевскому, но даже и
получавшему хорошие гонорары Тургеневу и другим прежним писателям? С
беллетристами идут голова в голову и некоторые фельетонисты, и еще неизвестно, кто
побьет рекорд. Правда, таких гонораров немного, а гонорары остальных работников
остаются на прежнем уровне или поднялись весьма мало; но рядом с прежними пятачками
мы видим платы в 20-30 коп. за строку и другим «бойким перьям». Иначе не отдают или
грозят отдавать свои произведения в другие редакции.
...Объявления представляют несомненно очень важную статью газетного дохода. Передо
мной лежит брошюра г. Дигаммы «Зло нашей прессы», где автор высчитывает, что
«Новое время» ежегодно «дерет с трудящейся бедноты» 130.291 р., с покойников 11.556
руб., с казны и общественных учреждений 378.144 р. и с остальных 462.664 руб., а всего
«1.082.665 р. в год». Помнится, г. Суворин доказывал, что объявления выгодны только до
известного предела, а затем начинают будто бы не окупать стоимости бумаги и
обращаются в убыток. Допуская возможность подобного убытка, при известном
количестве экземпляров газеты и данной таксе за объявления, я полагаю в то же время,
что по воле издателя, приближаясь к этому рубежу, или приостановить дальнейший прием
объявлений, или повысить таксу, что издатели и делают. Но в данном случае дело не в
этом, а в том, что новая газета не может в первый же год рассчитывать на такое
количество платных объявлений, какое могло бы составить существенную доходную
статью, а потому довольствуется обыкновенно объявлениями, печатаемыми со
значительной скидкой и иной раз совсем бесплатно (в видах привлечения платных
объявлений),, да объявлениями обменными с провинциальными газетами. Такого рода
объявления, конечно, приносят только убыток. Я помню расчет покойного Д. К. Гирса для
газеты «Русская правда» в 80-х годах: он полагал, что газету можно начинать с 40—50
тыс. руб. Приблизительно с такою же или даже меньшею суммой начинались в то время и
другие газеты. Теперь не то: теперь считается рискованным приступать к большой газете,
не имея 200—300 тыс. руб., да и этого может оказаться недостаточно. Одним словом,
газеты становятся чисто капиталистическими предприятиями и требуют не меньших
сумм, чем заводы и мануфактуры.
У нас в печати не раз встречались описания больших американских газетных фабрик с их
огромными собственными домами, громадными типографиями и блестящей
редакционной обстановкой; но, к сожалению, не было еще описания нашей крупной
газетно-издательской промышленности, а между тем такие фабрики у нас есть, и число их
обещает все больше и больше увеличиваться. Разве издания «Нивы», печатающейся с
приложениями в сотнях тысяч экземпляров, не есть фабричное предприятие? Разве
«Новое время» с его громадными ротационными и другими машинами, с его
многочисленным контингентом служащих (конторщиков, метранпажей, корректоров и
т.д.) и рабочих с разными учреждениями для них (пенсионная касса, школа и т.п.) не есть
хорошо устроенная фабрика? Это — предприятия единоличные, но есть и акционерные;
таковы, например, «Новости» и «Сын отечества», издававшийся акционерным обществом
печатного дела «Издатель», к которому непосредственно примыкало крупное
писчебумажное производство Пализена. Бумага собственного производства тотчас же шла
в дальнейший оборот — в громадную собственную типографию, где перерабатывалась в
две газеты, в «Живописное обозрение» и в книги. Других, меньших фабрик и заводиков
сколько угодно как в обеих столицах, так и в провинции. Не пошли у нас только
артельные, товарищеские предприятия, а те немногие из них, которые уцелели, к сожале-
нию, совершенно утратили артельный характер и превратились также в предприятия в
сущности чисто капиталистические: учредители превратились в хозяев, получающих
правильную ренту и оклады, а настоящие работники и сторонние сотрудники — в
простых рабочих, получающих сдельную или поденную рыночную плату (выдаваемую
только по субботам, а по большей части помесячно), причем плата эта нередко ниже, чем
в других изданиях.
Капитализация литературы имеет немало отрицательных сторон, так что даже и на то
хорошее, что при этом делается, ложится какая-то особая тень сомнения или же прямо
накладывается коммерческое клеймо. Так, например, Маркс, покойный издатель «Нивы»,
сделал очень хорошее дело: издал по очень дешевой цене целый ряд русских классиков и
сделал таким образом их доступными широкому кругу читателей; но при этом он
предварительно скупил у самих авторов или их наследников авторские права на изданные
произведения и обратил их в личную собственность; а при таком условии правопреемники
его вольны ограничиться изданным количеством экземпляров и новых изданий либо
совсем не делать, либо приступить к ним лишь тогда, когда их личный издательский
интерес опять совпадет с общественным, т.е. когда из первого издания на рынке ничего не
останется и явится усиленный спрос на второе. Хотя издания делались на самой простой и
недолговечной бумаге, но читатель их все-таки бережет. Затем, выпуская эти издания
приложениями к «Ниве», издатель обратил их в приманку для совсем другого товара,
который без этого не шел бы так ходко, а с этой стороны едва ли есть расчет повторять
одни и те же приложения. Между тем через известное число лет к некоторым авторам
может ослабеть или даже совсем пропасть в обществе необходимый интерес, может быть
утрачена всякая живая связь с ними, наконец и сами они могут устареть и слишком далеко
отстать от современности, так что за ними останется только исторический интерес.
Вообще скупка авторских прав в одни руки да еще на столь продолжительные сроки (до
50 лет) едва ли желательна, как и всякая монополия...
А особенно неприятно в нашем новом газетном обиходе то, что большинство газет
начинает все меньше и меньше придавать значение высшей литературной стороне дела —
внутреннему идейному содержанию и последовательности убеждений (чем так дорожат
журналы), отдавая предпочтение газетной бойкости, так называемой злободневности,
стремлению угодить публике и т.п., чисто практическим целям и соображениям...
Газеты у нас читаются или, вернее, просматриваются по большей части на лету, между
чаем и утренними делами, и главным образом для того, чтобы стоять в курсе дня. Прежде
всего читатель ищет телеграмм или покойников, затем заглядывает в действия или
распоряжения правительства, потом просматривает хронику и заголовки статей и отделов.
Чтобы не пропустить какого-нибудь «белого слона», т.е. чего-нибудь выдающегося,
сенсационного, о чем будут говорить...
Газетный писатель также человек совсем особый, если не по темпераменту и складу ума,
то по свойству самого дела, которому служит, и по привычке к нему. С развитием
железных дорог, телеграфов, телефонов и прочего, сфера человеческих сношений
расширяется и вместе с тем ускоряется темп жизни. Тут долго думать и раздумывать
нельзя, некогда наводить справки и по Гоголевски несколько раз исправлять слог. Статьи
пишутся и посылаются в типографию буквально с непросохшими еще чернилами.
Театральные отчеты, ночные телеграммы и некоторые репортерские заметки сдаются
иногда во 2-ом или даже в 3-ем часу ночи, а газете к 5 часам нужно уже быть готовой, то
есть нужно успеть все это набрать, дать просмотреть корректору, послать редактору,
сделать исправления, поставить на место в готовящуюся полосу и сверстать ее, сделать с
нее несколько оттисков и опять дать их просмотреть корректору и ночному дежурному по
редакции (для подписи), причем могут быть новые поправки, затем, нужно сделать и
отлить с полосы стереотип и потом уже, наконец, приступить к печатанию. Когда же тут
думать о какой-нибудь запятой, неудачной фразе или небольшой (а может быть и очень
большой) неточности. Вместе с навыком быстро работать понемногу и незаметно
образуется привычка небрежно относиться к работе и к печатному слову вообще.
Отношение это становится все более и более ремесленным, когда работник интересуется
не столько качеством, сколько количеством работы. Играет при этом очень большую роль
также состав газетных работников, среди которых людей по призванию, знающих и
образованных, сравнительно гораздо меньше, чем людей случайных, которые смотрят на
газетную работу, главным образом, как на источник заработка...
Репортаж — это один из труднейших и неприятнейших газетных вопросов. Без
репортерских сведений нельзя обойтись, а подобрать безупречный контингент репортеров
чрезвычайно трудно. В репортерском деле сомнительные элементы, к сожалению,
преобладают над порядочными, а последние оказываются недостаточно опытными и
юркими. Многие, вероятно, помнят бывший несколько лет тому назад случай, когда из
Петербурга были высланы несколько человек репортеров за взятки в летних театрах и
садах, но, само собой разумеется, и в данном случае, как в других, подобная
административная мера зла не прекратила...
Репортеры в газете — это нечто вроде разведочной команды, за которою нужно смотреть
в оба, чтобы не попасть в какой-нибудь самый неприятный просак. И подводят по
большей части газету не столько плохие, сколько порядочные люди — своим
легковерием, поспешностью, недостаточною обстоятельностью, незнанием предмета и
т.п. Отчеты о лекциях и заседаниях так называемых ученых обществ сплошь и рядом так
передаются, что лекторы и докладчики не узнают того, что говорили. Некоторые
репортеры так наловчились писать, что вы не сразу узнаете, что пишет человек,
совершенно не знающий вопроса, о котором пишет. Прежде чем писать, он
прислушивается к тому, что говорят, спросит кого-либо из знающих людей, и выходит
нечто похожее на действительность, а затем, для пущей убедительности, блещет
латынью...
Вообще то, что приносят даже самые добросовестные репортеры, нуждается во
внимательной проверке. В собираемых при таких условиях сведениях бывает столько
лишнего и сомнительного, что редакции оказываются вынужденными некоторые сооб-
щения значительно сокращать, а другие совсем выбрасывать, к великому огорчению
собирателя, для которого каждая строка дорога...
Репортерский заработок для начинающего добросовестного человека — очень горек, пока
он не напрактикуется и не научится даже самого о. Иоанна Кронштадтского превращать в
строчки. Строки в газетном деле играют весьма большую роль. К ним чувствуют слабость
не только злополучные репортеры, но и передовики, и хроникеры, и фельетонисты, и даже
беллетристы. Обратите внимание, какое распространение получила теперь красная строка
и сколько расплодилось писателей, которые не только каждое предложение, но и чуть ли
не каждое междометие и предлог пишут с красной строки, сопровождая их многоточиями.
Тут со стороны самой пишущей братии как нельзя нагляднее сказывается чисто товарное
отношение к своей работе. Процесс капитализации крестьянской жизни и хозяйства, о
котором спорила интеллигенция, не только еще не выразился, но, вероятно, и не так скоро
еще выразится с такою рельефностью и полнотою, как процесс капитализации
литературы. Если тут и происходит некоторая смесь и недостаточная определенность
положений (вроде того, например, что в то время, как известные группы интеллигенции,
по источникам существования и характеру заработка, соприкасаются с четвертым
сословием, в преобладающем своем большинстве наша интеллигенция — и по
источникам существования, и по привычкам, и по образу жизни — ближе всего подходит
к третьему сословию), то сущность дела от этого не изменяется: литературный труд
остается сдельной, поштучной или поденной работой, а литературное произведение —
товаром. Так начинают смотреть на дело не только издатели, но и авторы...
Следует сказать несколько слов еще об одном явлении, также весьма характерном для
газетного дела. Только что указанное отношение самой пишущей братии к печатному
слову, которое чувствуется читателем в оттенках мысли и между строк, как и вся вообще
экономическая и литературная постановка газетного дела, не могут внушать к себе
необходимого уважения. И газеты и газетные люди, в большинстве случаев,
действительно, не пользуются таким общественным уважением, каким должны были бы
пользоваться. В этом отношении чрезвычайно интересно было бы сравнить читательские
письма, которые пишутся в журналы и газеты. Писем этих очень много, их пишут по
разным поводам как культурные, так и простые, еле грамотные люди, и мне кажется, что и
в поводах и в самом тоне этих писем есть значительная разница. Вот, например, какое
грубое и развязное письмо было недавно получено одной петербургской газетой: «М. г.г.
редакторы! Газета ваша все подъезжает под земских начальников и хочет их обремизить.
И то не так, и другое не так. А по нашему: не тваво ума это дело. Коли они заведены и
поставлены, то не смеешь рассуждать. Я городской мещанин, но живу всегда в деревне по
коммерческой части и могу засвидетельствовать хоть под присягой, что мы свет Божий
увидели с тех пор, как стали земские начальники. В деревнях стало тихо, есть кому
пожаловаться и есть кому взыскать. А по вашему это не хорошо... А кулаком по языку за
это хочешь? Прямо по харе» и т.п.
Журналы, насколько мне известно, таких грубых писем не получают. Хотя там другой
читатель, но я думаю, что и столь развязный «мещанин» не во всякое место пошлет такое
письмо. Вопрос об отношении читателя к газетам очень важен, гораздо важнее, чем,
может быть, покажется с первого взгляда. Неуважительное отношение началось не со
вчерашнего дня и к большинству наших газет, в особенности вновь возникающих,
совершенно не заслуженно. Этому предшествовал многолетний горький опыт и целый
длинный ряд самых невозможных положений, в каких находилась наша периодическая
печать.
Вспомните наших первых газетчиков, вроде Булгарина и Греча, наши епархиальные и
губернские ведомости с их неофициальным отделом, наших официозов в западном крае,
вспомните целый ряд газет, вроде «Вести», «Берега», «Минуты», «Светочи» и т.д., целый
ряд изданий, получивших прямые или косвенные (в виде газетных объявлений) субсидии,
вспомните знаменитые щедринские газеты «Чего изволите» и «Красу Демидрона» с их
девизом — «можно не соглашаться, но должно признаться» и с их корреспондентами и
сотрудниками — Подхалимовыми, Тряпич-киными и т.д.; вспомните, наконец, как
недавно еще газеты разрешалось издавать только совершенно особого рода «патриотам» и
как профессора и настоящие писатели в редакторском звании не утверждались, а
ростовщики, ломбардные деятели и даже чиновники сыскного отделения утверждались.
Разве при таких условиях могло создаться уважение к печатному слову? Нужно поистине
удивляться, что наша печать сохранила еще душу живу и ту долю порядочности, какою
отличается большая часть газет. Процесс капитализации литературы также нельзя считать
моментом безусловно благоприятным в этом отношении. Капиталист прежде всего видит
в газете деловое предприятие или орудие для поддержания других своих дел и может,
конечно, оказывать известное давление на независимые мысли. Сообразно с этим и извес-
тная часть читателей начинает видеть в газете прежде всего коммерческое предприятие, а
в пишущей братии — наемников, которые, как мельницы, сегодня могут вертеться в одну
сторону, а завтра в другую, которые, обличая какую-нибудь неправду, на самом деле
имеют в виду нечто другое или сводят личные счеты и которых всегда можно купить.
Отсюда гонение на корреспондентов и других представителей печати, несмотря на то, что
когда дело доходит до сути, то разве только в редких, исключительных случаях печать
оказывается неправой. Трудно со всем этим бороться, но бороться необходимо, и газетные
работники должны вести эту борьбу, ни на одну минуту не забывая завещания Салтыкова
относительно высокого значения «писательского звания».
--------------------------------------------------------------------------------
«Русская мысль». 1906. № 10.
Печатается по тексту журнала с сокращениями.
--------------------------------------------------------------------------------
Назад • Дальше
СодержаниеСодержание
Назад • Дальше
--------------------------------------------------------------------------------
П.Б. Струве. Великая Россия
Из размышлений о проблеме русского могущества
Посвящается Николаю Николаевичу Львову
Одну из своих речей в Государственной Думе, а именно программную речь по аграрному
вопросу, П.А. Столыпин закончил следующими словами: «Противникам
государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от
исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны
великие потрясения, нам нужна великая Россия».
Мы не знаем, оценивал ли г. Столыпин все то значение, которое заключено в этой
формуле: «Великая Россия». Для нас эта формула звучит не как призыв к старому, а,
наоборот, как лозунг новой русской государственности — государственности, опи-
рающейся на «историческое прошлое» нашей страны и на живые «культурные традиции»,
и в то же время творческой и, как все творческое, в лучшем смысле революционной.
Обычная, я бы сказал, банальная точка зрения благонамеренного корректного
радикализма рассматривает внешнюю политику и внешнюю мощь государства как
досадные осложнения, вносимые расовыми, национальными или даже иными
историческими моментами в подлинное содержание государственной жизни, в политику
внутреннюю, преследующую истинное существо государства, его «внутреннее»
благополучие.
С этой точки зрения всемирная история есть сплошной ряд недоразумений довольно
скверного свойства.
Замечательно, что с банальным радикализмом в этом отношении совершенно сходится
банальный консерватизм. Когда радикал указанного типа рассуждает: внешняя мощь
государства есть фантом реакции, идеал эксплуататорских классов; когда он, исходя из та-
кого понимания, во имя внутренней политики отрицает внешнюю, он в сущности
рассуждает совершенно так же, как рассуждал В.К. фон Плеве. Как известно, фон Плеве
был один из тех людей, которые толкали Россию на войну с Японией, толкали во имя
сохранения и упрочения самодержавно-бюрократической системы.
Государство есть «организм» — я нарочно беру это слово в кавычки, потому что вовсе не
желаю его употреблять в доктриальном смысле так называемой «органической» теории,
— совершенно особого свойства...
Для государства верховный закон его бытия гласит: всякое здоровое и сильное, то есть не
только юридическое «самодержавное» или «суверенное», но и фактически самим собой
держащееся государство желает быть могущественным. А быть могущественным —
значит обладать непременно «внешней» мощью. Ибо из стремления государства к
могуществу неизбежно вытекает то, что всякое слабое государство, если оно не ограждено
противоборством интересов государств сильных, является в возможности (потенциально)
и в действительности (de facto) добычей для государства сильного...
Русско-японская война и русская революция, можно сказать, до конца оправдали это
понимание. Карой за подчинение внешней политики соображениям политики внутренней
был полный разгром старой правительственной системы в той сфере, в которой она
считалась наиболее сильной, — в сфере внешнего могущества. А с другой стороны,
революция потерпела поражение именно потому, что она была направлена на подрыв
государственной мощи ради известных целей внутренней политики. Я говорю: «потому,
что»; но, быть может, правильнее было бы сказать: «постольку, поскольку».
Таким образом, и в этой области параллелизм между революцией и старым порядком
обнаруживается прямо поразительный!..
Оселком и мерилом всей так называемой «внутренней» политики как правительства, так и
партий должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует так
называемому внешнему могуществу государства? Это не значит, что «внешним
могуществом» исчерпывается весь смысл существования государства; из этого не следует
даже, что внешнее могущество есть верховная ценность с государственной точки зрения;
может быть, это так, но это вовсе не нужно для того, чтобы наш тезис был верен. Но если
верно, что всякое здоровое и держащееся самим собой государство желает обладать
внешней мощью — в этой внешней мощи заключается безошибочное мерило для оценки
всех жизненных отправлений и сил государства, и в том числе и его «внутренней
политики».
Относительно современной России не может быть ни малейшего сомнения в том, что ее
внешняя мощь подорвана. Весьма характерно, что руководитель нашей самой видной
«националистической» газеты в новогоднем «Маленьком письме» утешается тем, что нас
никто в предстоящем году не обидит войной, так как мы «будем вести себя смирно».
Трудно найти лозунг менее государственный и менее национальный, чем это: «будем
вести себя смирно». Можно собирать и копить силы, но великий народ не может — под
угрозой упадка и вырождения — сидеть смирно среди движущегося вперед, растущего в
непрерывной борьбе мира. Давая такой пароль, наша реакционная мысль показывает, как
она изумительно беспомощна перед проблемой возрождения внешней мощи России. Для
того чтобы решить эту проблему, нужно ее поставить правильно, то есть с полной
ясностью и в полном объеме.
Ходячее воззрение обвиняет русскую внешнюю политику, политику «дипломатическую»
и «военно-морскую», в том, что мы были не подготовлены к войне с Японией. Мне
неоднократно, во время самой войны на страницах «Освобождения» и позже, приходилось
указывать, что ошибка нашей дальневосточной политики была гораздо глубже, что она
заключалась не только в методах, но — что гораздо существеннее — в самых целях этой
политики. У нас до сих пор не понимают, что наша дальневосточная политика была
логическим венцом всей внешней политики царствования Александра III, когда
реакционная Россия, по недостатку истинного государственного смысла, отвернулась от
Востока Ближнего.
В перенесении центра тяжести нашей политики в область, недоступную реальному
влиянию русской культуры, заключалась первая ложь нашей внешней политики,