Шпенглер Освальд. Закат Европы. Образ и действительность. Том 1

Подождите немного. Документ загружается.

проявляющееся в интеллектуальной области как «прогресс», в материальной как работа, в

общественной жизни как социализм. То же самое мы видим и в физической картине. Наша

идея движения имеет тенденцию, направление к бесконечному, цель; античный смысл

движения — это только????????? изменение. Наше жизнечувствование имеет своим центром

волю к власти, крайнюю активность. Таков же смысл идеи Бога со времен готики, в

противоположность Богу арабского христианства. Таким же, следовательно, должен был

стать исходный

501

пункт всякой физической теории. Как судьба относится к причинности как

органическое к механическому, таково же отношение чувства властности фаустовской души,

ее воли, ее

Бога, к понятию силы в ее физике, которое оно создало как свой символ, который

угаснет вместе с ней.

До сих пор так формулировали историческую связь, что

якобы "у греков" имелись начала научной физики, что "в

Средние Века" все распалось; и только арабы сделали кое-что

в области химии, пока наконец в "Новом Времени" не проснулся снова научный дух.

В действительности же античный дух устроил свой внешний мир в виде статики

осязаемых тел. Это была физика как пластика. Арабский дух стремился в пределах своего

мира, который лежит в основе религий Исиды и Митры, неоплатонизма и гностики, раннего

христианства «Апокалипсиса», Оригена и Никейского собора, отыскать магическую

субстанцию этих тел, и "философский камень" в течение целого тысячелетия был символом

совершенно иначе устроенного, законченного в себе и вполне последовательного

естествознания. Эвклидова геометрия относится к арабской алгебре как физика, для которой

Эмпедокл установил свои знаменитые 4 элемента, которые были не чем 'иным, как четырьмя

возможными, видимыми, осязаемыми, вполне наличными состояниями отдельных предметов

*, относится к алхимии восточных стран, которая, со своей стороны, создала картину

химического элемента, известный вид магических веществ, которые появляются из

предметов и вновь исчезают в них и даже подчинены влиянию звезд. Алхимия содержит

глубокое научное сомнение в пластической действительности вещей,?????? греческих

математиков, физиков и поэтов, причем она их растворяет и разрушает для того, чтобы найти

тайну их сущности. Обнаруживается глубокое недоверие к образу, в котором является

природа, к тому образу, который был для грека суммой всего действительного. Спор о

личности Христа на всех ранних соборах, который привел к арианскому и

монофиитическому расколу, есть проблема алхимическая. Ни одному из античных физиков

не пришло бы в голову исследовать предметы, отрицая или уничтожая их видимую форму.

Поэтому нет античной химии, как не существовало и античной

* Огонь, по античному воззрению, относится к предметам. Это сильнейшее из всех

существующих оптических впечатлений природы, и вследствие этого для античного духа нет

никаких сомнений в его телесности. Земля, вода, воздух обозначают твердое, жидкое и

газообразное агрегатное состояние физических ’?????? т.e. состояния чисто чувственные.

Сравним это с понятием ’???? в трагедии.

502

теории о божественном начале в субстанциальном проявлении Аполлона или

Афродиты.

Химический метод есть призрак нового мирочувствования.

Открытие алхимии соединяется с именем некоего загадочного

Гермеса Трисмегиста, жившего в Александрии одновременно

с Плотинам и Диофантом, основателем алгебры. Одним

ударом покончено с механической статикой и с аполлоновским естествознанием. И

снова, одновременно с окончательной эмансипацией фаустовской математики трудами

Ньютона и Лейбница, в свою очередь и западная химия освобождается от своей арабской,

магической формы трудами Шталя (1660–17347гг.) и его теории флогистона. И та и другая

превращаются в чистый анализ. Уже Парацельс (1493–15417гг.) превратил магическую

тенденцию делать золото в лекарственно-научную. В этом чувствуется изменение

мирочувствования. Позднее Роберт Бойл (1626–16917гг.) создал аналитический метод и с ним

вместе западноевропейское понятие

элемента. Но отнюдь не следует заблуждаться: то, что называют основанием

современной химии, эпохи которой отмечены именами Шталя и Лавуазье, не имеет ничего

общего с развитием химических идей, если под ними подразумевать арабские алхимические

воззрения на природу. Это — конец химии как таковой, ее растворение в широкой системе

динамики, ее подчинение распорядку того механического воззрения на природу, которое

было основано барокко в лице Галилея и Ньютона. Элементы Эмпедокла означают внешнее

состояние, элементы Кордуанской академии обозначают таинственное чудо, элементы

теории горения Лавуазье (17777г.), которая возникла вскоре после открытия кислорода

(17717г.), означают подчиненное человеческой воле формальное единство. Наши анализы и

синтезы не допрашивают, не уговаривают природу, а покоряют ее. Современная химия есть

глава современной физики действия.

То, что мы называем статикой, химией, динамикой — исторические обозначения,

лишенные глубокого смысла для современного естествознания — суть три физические

системы аполлоновской, магической и фаустовской души, каждая выросшая в своей

культуре, каждая ограниченная в своем значении пределами своей культуры. Этому

соответствуют математики: Эвклидовой геометрии, алгебры, анализа — и искусства: статуи,

арабески, фуги. Если различать три рода физики — наряду с которыми всякая новая

культура может и должна дать еще новый род физики — по их методу, то получается

механический распорядок состояний, тайных сил, процессов.

503

Итак, тенденция человеческого духа свести картину при-

роды к возможно простым количественным единствам формы, которые допускают

суждения, измерения, исчисление, словом — механическую оценку, создала как в античной,

так и а западной физике учение об атомах (здесь не принято во внимание учение арабское, в

высшей степени сложное, ставшее предметом спора между школами Багдада и Басры).

Глубоко символическое различие обеих теорий было, однако, оставлено без внимания.

Античные атомы суть миниатюрные формы, западные -

минимальные количества, т.7е. в первом случае основное условие картины —

наглядность и близость, чего во втором случае нет. Атомистические представления

современной физики, к которым относятся также теория электронов, гипотеза квантов

термодинамики (Quantenhypothese), все более и более основываются на предпосылке того —

чисто фаустовского — внутреннего созерцания, которое необходимо также в некоторых

областях нашей математики, как, например, неэвклидовых геометрий или теории групп, и

недоступно для непосвященных. Действительно, в наши дни атомистические представления

тем более плоски и ложны, чем популярнее их

изложение, как, например, в дилетантских книгах школы Геккеля, которая не имеет ни

малейшего понятия о содержании современных физических теорий. Квант есть нечто

протяженное, независимое от чувственной видимости, некоторая абстракция, уклоняющаяся

от связи с глазом и чувством осязания, для которой слово «образ» не имеет никакого смысла,

следовательно род формы, которую грек, прирожденный пластик, не мог никоим образом

себе вообразить. Античный физик исследует внешний вид этих последних элементов

ставшего, западный — их действие. Таков смысл полярных понятий в первом случае

материи и формы, во втором — емкости и интенсивности.

Я сказал уже, что познание для духа есть переход к состоянию ставшего, что, далее,

познание проявляется как отграничение (разграничение, включение, разделение). И вот

отграничение в определенном смысле, доведенное до крайней возможности, приводит всегда

в природомышлении каждой культуры к «атому», "поп plus ultra" отграничения, его итогу и

оптимуму. Атомы логики суть понятия, атомы математики — числа (величины в античной

математике, отношения — в западной).

504

Из этого следует, что в этих последних возможностях с полной резкостью выявляется

символика отдельной культуры, отдельного духа. Атомы Левкиппа и Демокрита (???????)

различаются исключительно формой и величиной, они чисто пластические единицы и только

в этом смысле оправдывают название «неделимых». Атомы физики барокко, «неделимость»

которых приобрела совершенно иной, в высшей степени нематериальный смысл, родственны

по существу, что подтвердит всякий философски образованный физик, монадам Лейбница,

они суть последние инфинитезимальным способом теоретически отграниченные единицы

действия, т.7е. абстрактные точки приложения сил. Высказано мнение, что атом, как его

представляет современная физика, есть образование более сложное, чем динамомашина.

Если бы существовала литературно и теоретически развитая индийская или египетская

физика, то они должны были бы неизбежно вывести совершенно другой тип атома, значение

которого было бы принудительным только для каждой из них.

Атомы ионики и барокко, эллинистической и современной

западноевропейской физики, различаются между собой как

пластика и музыка, как искусство крайней телесности и

крайне бестелесного движения. Статуя есть всецело тело, покой и близость; фуга, как

показывает само название,7— стремление, движение, пространство, даль. Аполлоновский

человек ощущал космос как совокупность телесных, обнимаемых взглядом предметов,

находящихся в покое или в движении,7— это второстепенный вопрос. Что же касается

мировой системы фаустовского человека, то в этом для него главное, и только вторично

возникает вопрос относительно того, что находится в движении. Поэтому «масса» — это

нужно особенно настойчиво подчеркнуть — есть специфически западное понятие, которое

возникает в качестве дополнения к метафизическому основному понятию силы. Всякий раз,

как понятие о массе меняло свое содержание, это происходило только вследствие того, что

понятие силы определялось иным образом. Понятие эфира обязано своим происхождением

исключительно современному представлению об энергии. Масса — это то, что нужно силе

для осуществления действия — логически или образно,7— тогда как в???????? в

представлении Гераклита и в других соответствующих представлениях античного

мирочувствования, субстрат имеет безусловное преимущество. Материя, с античной точки

зрения, не есть носитель движения, но движение есть свойство материи. Изначальна в

античности — форма, у нас — сила. Напоминаю

505

о противоположности аполлоновского и фаустовского прасимвола, лежащего в основе

всего макрокосма: о противоположности тела и бесконечного пространства. Античный

человек несомненно воспринимал "лежащее между вещами" как несуществующее, и столь

же несомненно лежащее в основе современной физики чувство, что именно осязаемое,

телесное есть несуществующее и должно быть упразднено теорией, а не подтверждено.

Таким образом, кинетическая теория газов сделалась, в

конце концов, центром тяжести атомистических представлений. От нее истекало

применение динамической атомистики (знаменовавшее незаметное приближение к

Лейбницу) к области физической химии, лучистой теплоты, радиоактивности и, наконец, ее

преобразование в теорию ионов и электронов.

Есть стоицизм и социализм атомов. Таково определение

статически-пластической и динамико-контрапунктической

атомистики, которое в каждом законе и каждом определении

учитывает их сродство с образованиями соответствующей

этики. Масса смешанных атомов, претерпевающих, кидаемых

туда и сюда судьбой, слепым случаем — как Эдип,7— а в

противоположность этому действующая как единство система

атомов, агрессивная, энергетически господствующая над пространством (над "полей"),

преодолевая сопротивления — подобно Макбету — из таких основных чувствований

возникли обе механические картины природы. По Левкиппу, атомы "сами собой" носятся в

пустоте; Демокрит допускает только толчок и ответный толчок как форму перемещения;

Аристотель считает отдельные движения случайными; у Эмпедокла встречаются

наименования "Любовь и Ненависть", у Анаксагора — «соединение» и «разъединение». Все

это также элементы античной трагики. Так ведут себя действующие лица (??????) на сцене

аттического театра. И таковы же, следовательно, формы бытия античной политики. Там мы

видим крохотные города, политические атомы, расположившиеся длинной вереницей по

островам и по приморью, каждый ревниво оберегающий свое существование для себя и

вечно нуждающийся в опоре, замкнутые и капризные до карикатурности, толкаемые туда и

сюда лишенными плана и порядка событиями древней истории, сегодня возвышенные,

завтра уничтоженные, и в противоположность им — династические государства XVII и

XVIII7вв., политические силовые поля, предусмотрительно и планомерно направляемые и

управляемые из центров действия, олицетворяемых кабинетами и крупными дипломатами.

Дух античной и западной истории возможно понять только из этой противоположности двух

506

душ. И только из этого сопоставления возможно понять атомистический фундамент

обеих физик. Галилей, конципировавший понятие силы, и милетские философы,

конципировавшие понятие????? Демокрит и Лейбниц, Архимед и Гельмгольц — суть

современники", стоящие на одной и той же духовной ступени двух различных культур.

Но внутреннее сродство атомистики я этики простирается

дальше. Я показал, как фаустовская душа, чье бытие есть преодоление видимости, чье

чувство — одиночество, чье стремление — бесконечность, вкладывает эту потребность

уединения, дали, отделения во все свои действительности, во все свои общественные,

духовные, художественные миры форм. Ницше наименовал это пафосом расстояния, не

преминув, однако, испортить глубокое прозрение ложным употреблением. Пафос расстояния

как раз чужд античности, в которой все человеческое нуждалось в близости, опоре и

общности. В этом — отличие духа барокко от духа ионики, культуры "ancien regime" от

культуры Перикловых Афин. Пафос расстояния есть у Шекспира, Рембрандта, Баха и

Наполеона; его нет у Софокла, Фидия и Александра. И этот пафос, отличающий героя-

деятеля от героя-страдальца, вновь появляется в картине западной физики: как напряжение.

Вот что отсутствовало в воззрениях Демокрита. Принцип толчка и обратного толчка

содержит отрицание господствующей над пространством, идентичной с пространством

силы. Сообразно этому в картине античной души отсутствует элемент воли. Между

античными людьми, государствами, мировоззрениями нет внутреннего напряжения, есть

только раздоры, зависть и ненависть, нет глубокой потребности в отделенности,

одиночестве, превосходстве — следовательно, также нет напряжения между атомами

античного космоса. Принцип напряжения — развитый в теории потенциалов — совершенно

непередаваемый на античных языках, а следовательно неприемлемый и для античной мысли,

лег в основу современной физики. Он содержит и интерпретацию понятия энергии (воли к

власти во вселенной) и поэтому настолько же необходим для нас, насколько невозможен для

античных людей.

Итак, учение об атомах есть догмат, а не результат опыта.

В него культура вложила, при посредстве духа своих великих

физиков, свою сущность, самое себя. Думать, что есть протяженность как таковая,

независимая от специфического чувства формы познающего — это иллюзия. Думают, что

возможно

507

исключить жизнь, забывая, что познание не только есть

содержание, но и живой акт.

Решающее значение переживания глубины, идентичное с

пробуждением души, а следовательно и с созданием принадлежащего ей внешнего

мира, было уже нами установлено в

предшествующем изложении. Было сказано, что в простом

чувственном впечатлении имеются только длина и ширина;

глубина прибавляется к ним посредством живого, протекающего с полной внутренней

необходимостью акта истолкования, который, как все живое, обладает направлением,

движением, необходимостью,7— причем сознание всего этого составляет собственное

содержание слова «время»; таким путем создается действительность, мир. Жизнь сама

входит как третье измерение в пережитое. Двоякий смысл слова «даль», как будущее и как

горизонт, выявляет глубокий смысл этого измерения, благодаря которому только и возникает

протяженность как таковая. Застывшее становление есть ставшее, застывшая жизнь есть

пространственная глубина познанного. Декарт и Парменид согласны в том, что мышление и

бытие (протяженность) идентичны. "Cogito ergo sum" есть только формулировка

переживания глубины. Здесь проявляется роль прасимвола отдельных культур.

Осуществленная протяженность соответственно этому отмечена в античном сознании

чувственной телесной наличностью, в западном — все возрастающей пространственной

трансцендентностью, так что мало-помалу вырабатывается совершенно внечувственная

полярность емкости и интенсивности в отличие от антично-оптический полярности: материи

и формы.

Но из этого следует, что внутри познанного и ставшего

живое время не может появиться во второй раз. Ставшее есть

механизм, органическое, превратившееся в неорганическую

форму, физически понимаемое, мыслимое, измеримое время, простое измерение, по

существу своему есть ошибка. Спрашивается, возможно ли ее избегнуть или нет. Попробуем

в какой-либо физический закон вместо времени вставить слово «судьба» и мы почувствуем,

что внутри «чистой» природы нет речи о времени. Мир форм физики действен в тех же

пределах, как и родственные ему миры чисел и понятий, и мы видели, что, противно

утверждению Канта, между математическим числом и временем не существует ни малейших

взаимоотношений какого бы то ни было характера.

Тут физика во второй раз становится догматичной. В словах «время» и «судьба» для

того, кто пользуется ими инстинктивно, затронуты исконные глубины самой жизни, вся та

жизнь, которую нельзя отделить от переживания. Физика же,

508

рассудок, должен их разделять. Пережитое как таковое, отделенное от живого действия

зрителя, ставшее объектом мертвым, неорганическим, застывшим,7— такова теперь природа

как механизм, т.7е. как нечто вполне исчерпываемое математикой. В этом смысле познание

природы есть действие измерения.

Следовательно, оно знает время только как расстояние;

следовательно, оно принуждает понимать движение как математически

устанавливаемую величину, как именование к полученным экспериментальным путем и

сведенным в формулы чистым числам. "Физика есть полное и простое описание движения"

(Кирхгоф). Таково всегда было ее намерение. Но движение внутри рассудочно понимаемой

природы есть не что иное, как то метафизическое нечто, в котором проявляется переживание

самого зрителя, из какового переживания только и может возникнуть сознание непрерывной

последовательности. Моментальный акт познания как таковой создает вневременное, а

следовательно и чуждое движение состояния. Таково значение «стать». Только из

органического ряда таких актов возникает впечатление движения. Содержание этих слов

затрагивает физика не только как интеллектуала, но как всего человека, чьей постоянной

жизненной функцией является не «природа», но весь мир. Это вечное затруднение всякой

физики как выражения души. Всякая физика есть трактование проблемы движения, в

каковой заложена сама проблема жизни, причем эту проблему нельзя считать когда-либо

разрешимой в будущем, а надо считаться с ее неразрешимостью.

Если познание природы есть некий утонченный вид само-

познания — разумея природу как картину, как зеркало духа,

—7то попытка разрешить проблему движения есть попытка со

стороны познания вскрыть свою собственную тайну, свое становление.

Совершенная система механического воззрения на природу есть отнюдь не

физиогномика, но система, т.7е. чистая протяженность, логически и численно упорядоченная,

не живое, а нечто ставшее и мертвое. Однако этому противоречит идея движения. Она

непосредственно происходит из чувства жизни, она есть время, направление, судьба и, таким

образом, проникает, как постороннее тело, в единство механической системы, разрушая

вневременную, застывшую согласованность последней.

509

Как указывает само слово, движение принадлежит к царству живых феноменов,

образов, истории, а не к царству понятой неорганической природы. Оно есть впечатление,

обладающее непосредственно внутренней достоверностью чувства, а не физическое понятие,

которое возможно исчерпывающе определить. Движение можно созерцать, таков был способ

Гёте переживать чувством "живую природу"; именно этот способ привел к феноменам

подвижного бытия, к физиогномике и остался совершенно чуждым области математики.

Результатом этого явилось его изречение: "Природа не имеет системы, она обладает жизнью,

она есть жизнь и следование из некоего неизвестного центра к непознаваемой границе". Для

того же, кто не переживает, а познает природу, для того она имеет систему, она есть система,

и ничего более, а следовательно движение в ней есть противоречие. Она может прикрыть его

искусственной формулировкой, но в основных понятиях противоречие продолжает жить.

Впечатление движения возникает из непрерывности представлений, но не из того, что

они суть нечто представляемое, а потому, что они именно теперь возникают. Переживание

ряда познаний как единства предполагает наличие памяти, притом памяти исторической. Это

не упорядочивающий акт, но живой и творческий, не механическая, но органическая связь.

Предположим, что у нас отсутствует память, так что каждый момент воспринимается сам по

себе, без связи его с предшествовавшими моментами,7— тогда бы у нас отсутствовала

историческая картина мира, а также и понятие движения. В этом слабая сторона точной

науки о природе. Здесь в ее картину проникает история. Движение наличествует не в

зримом, а в зрителе, не в объекте физики, а в самой физике как исторической личности.

Чистая безошибочная по форме физика немыслима, так

как не существует физики вне души, историческим выражением которой она служит,

без человека отдельной культуры, который осуществляет ее в себе и через себя. Движение

есть тот необходимый фактор, который неизбежно уничтожает ее. Привычки нашего

мышления мешают нам усмотреть это. Я уже говорил, что достаточно заменить слово

«время» словом «судьба», чтобы убедиться, что физика ничего не имеет общего с настоящим

содержанием слова «движение». Равным образом попробуем вместо "движение физической

системы" сказать: ее «взросление» — она, действительно стареет именно как переживание

того самого наблюдателя, в душе которого заключается вся ее реальность — и тогда мы ясно

почувствуем роковой смысл слова «движение», неустранимую

510

органичность его содержания. Механика не должна бы отнюдь касаться взросления, а

следовательно движения. Итак,7— ведь

без наличия центральной проблемы движения вообще немыслимо никакое

естествознание — не существует свободной от пробелов вполне замкнутой в себе механики;

где-то непременно должен быть органический исходный' пункт системы, как раз там, где

вторгается в нее непосредственная жизнь,7— та пуповина, которой связано духовное дитя с

материнской жизнью, связано мыслимое с мыслящим.

Мы узнаем здесь происхождение фаустовского и аполлоновского познания природы

совсем с новой стороны. Нет чистой природы. В каждой лежит нечто из сущности истории.

Если человек аисторичен подобно греку, все мировпечатления которого впитываются

чистым точкообразным настоящим, тогда картина природы становится статической,

заключенной сама в себе в каждый отдельный момент. В греческой физике нет времени как

величины, равно как нет его и в понятии энтелехии у Аристотеля. Если человек чувствует

исторически, потому что в нем становление, растворяющее каждые отдельные моменты в

направлении, в прошедшем и будущем, теснится к свету познающего духа, то получается

динамическая картина. Число, предел ставшего в аисторическом случае становится мерой и

величиной, в историческом — функцией. Измерять можно только наличное, а проследить в

его течении — только то, что имеет прошлое и будущее. Это различие прикрывает

внутреннее противоречие в проблеме движения в античной механике и вскрывает его в

западной.

История есть вечное становление, вечное будущее и, следовательно, движение;

природа есть ставшее, следовательно, вечное прошлое. Итак, здесь имело место странное

превращение: первенство становления перед ставшим является упраздненным. Ум,

смотрящий назад из своей сферы, из ставшего, поворачивает обратно аспект жизни; идея

судьбы, несущая в себе цель и будущее, превращается в механически-протяженный принцип

причины и действия, центр тяжести которого лежит в прошедшей. Ум заставляет обменяться

ролями жизнь (время) и прожитое (пространство) и переносит время как расстояние в

пространственную мировую систему. Он совершает этим огромнейшее извращение в

бодрствующем сознании: в то время как из направления следует протяженность, из жизни —

пространственность как переживание, как переживание мирообразующее, он влагает

схематизированный "жизненный процесс" в свое застывшее, представленное пространство

— вот что есть физическое движение, безжизненное, делимое, мертвое, подчиненное

правилам математики.

511

Пространство для жизни есть нечто, принадлежащее как функция к жизни, для ума

жизнь есть нечто, имеющее место в пространстве. Живое созерцание Гёте переживает

протяженность и мир как вечное становление; прирожденный физик познает жизнь как

математическое движение в пространстве. Все механическое, т.7е. омышленное, есть

принципиальное извращение органического. Судьба характеризуется признаками «куда»,

причинность — словом «откуда». Художественное созерцание, интуиция, обладает

необходимостью судьбы. Научное мышление, не как исторический феномен, а

по содержанию, обладает причинной необходимостью. Обосновать научно — значит,

исходя из ставшего и осуществленного, отыскивать «основания» и для этого проделывать

механически понимаемый путь — становление как расстояние — в обратном направлении.

Но обратно нельзя жить, обратно можно только мыслить. Обратимы не время и не судьба, а

только то, что физик называет временем, что он вводит в свои формулы как делимые, а при

случае отрицательные или мнимые «величины». Таким образом, проблема движения есть

извращение жизненного чувства, и как таковое, заведомо неразрешима, если под

разрешением понимать исчерпывающую формулировку при помощи понятий и математики.

Затруднение это всегда всеми чувствовалось, хотя никто не понял его происхождения и

неизбежности. Всегда существовало смутное сознание у природопознания, что оно стоит

здесь у границы своих возможностей или уже даже перешло их. В античном исследовании

природы необходимости мыслить природу в движении элеаты противополагали логический

вывод, что мышление есть бытие, и, таким образом, познанное и протяженное идентичны и

что, следовательно, познание и становление несоединимы. Их возражения неопровержимы и

никогда не были опровергнуты, но они не помешали развитию античной физики, которая

была необходима как выражение аполлоновской души, и, следовательно, недосягаема для

выяснившихся логических возражений. И в основанной Галилеем и Ньютоном классической

механике барокко постоянно делались попытки найти свободное от возражений решение в

динамическом смысле. История понятия силы, постоянно вновь возникавшие определения

которого знаменуют страстность мышления, оказавшегося благодаря этим трудностям под

вопросом, есть не что иное, как история попыток математически и при помощи понятий

исчерпывающе фиксировать движение. Последняя значительная попытка, которая, как и

прежние, неизбежно была обречена на неудачу, была сделана в механике Г. Герцом.

512

Герц, отнюдь не обнаружив настоящий источник всех затруднений — это еще не

удалось ни одному физику, попытался совершенно исключить понятие силы, будучи

руководим правильным чувством, что ошибку всех механических систем необходимо искать

в одном из ее основных понятий. Он хотел построить картину физики только из величин:

времени, пространства и массы, но не заметил, что само время, вошедшее фактором

направления в понятие силы, было органическим элементом, без которого невозможно

выразить динамическую теорию и при наличии которого чистое решение не удается. Но

независимо от этого понятия силы, массы и движения образуют догматическое единство.

Они обусловливают друг друга, так что применение одного незаметно уже включает

применение остальных двух. В???????? Гераклита заключается вся аполлоновская

формулировка проблемы движения, а вся фаустовская — в понятии силы. Понятие массы

есть только дополнение к понятию силы. Когда Ньютон — глубоко религиозная натура — с

целью сделать понятным смысл слова «сила» и «движение», говорит о массах, как о точках

приложения силы и носителях движения, он выражает только фаустовское

мирочувствование. Так понимали Бога и его отношение к миру мистики XIII7в. Ньютон

отклонил своим знаменитым "hypotheses nоn fingo" метафизический элемент, но его

концепция механики насквозь метафизична. Сила в механической картине природы

западного человека то же, что воля в его картине души и бесконечное Божество в его

картине мира. Основные мысли его физики укрепились задолго до рождения первого физика;

они лежали в самом раннем религиозном миросознании этой культуры.

Этим обнаруживается религиозное содержание физического понятия необходимость.

Речь идет о механической необходимости в том, чем мы духовно владеем как природой, и не

надо забывать, что в основе этой необходимости лежит другая, идущая от жизни,

органическая, роковая. Последняя образует, первая отграничивает, одна вытекает из

внутренней достоверности, а другая — из доказательства: в этом различие между

трагической и технической, исторической и физической логикой.

Внутри требуемой и предпосылаемой естествознанием необходимости существуют

дальнейшие различия, которые до

сих пор не привлекли ничьего внимания. Речь идет об очень

трудных прозрениях, чье значение необозримо. Познание

513

природы есть определенного рода функция рассудка, как бы

ни определялось философией это соотношение. Необходимость природы находится,

следовательно, в некоторой связи со структурой соответствующего духа, в деятельности

которого она реализируется и отсюда начинаются историко-морфологические различия.

Можно усматривать строгую необходимость в природе, причем, однако, оказывается

невозможным формулировать ее в законах природы. Последнее, само собой понятное для

нас, но отнюдь не для людей других культур, предполагает наличие совершенно особенной,

показательной для фаустовского духа формы мышления и также познания природы. Само по

себе представляется возможным, что механическая неизбежность может принять такой

образ, в котором каждый отдельный случай существует морфологически сам в себе, ни один

не повторяется точно и познания, следовательно, не могут проявляться как постоянные

применимые формулы. Тогда природа явилась бы в своеобразной картине, которую можно

было бы вообразить себе по аналогии бесконечных, но не периодических десятичных

дробей, в отличие от чисто периодических. Так ощущала античность. Такое чувство лежит

уже в основе ее физических исконных понятий. Так, например, у Демокрита в изложении

самостоятельного движения атомов не устанавливается определенного законосообразного

типа движения.

Законы природы суть такие формы духа, в которых сумма

отдельных случаев соединяется в единство высшего порядка.

Но в этом имеется воля к власти; это фаустовское: этими

формами дух выражает свое господство над природой. Мир

есть его представление, функция собственного «я». Античный

человек, по Протагору, был только мерой, а не творцом вещей.

Отсюда явствует, что принцип причинности в той его форме, которая для нас является

сама собой понятной и необходимой, на которой как на основной истине в полном согласии

друг с другом строятся математика, физика и теория познания, есть западный, точнее,

барочный феномен. Эту форму нельзя доказать, потому что всякое доказательство на

западном языке и всякий опыт западного человека уже имеют ее своей предпосылкой. Нет

сомнения, что вообще этот особый вид необходимости заключается уже в самих понятиях

силы, функции и вообще закона природы. Античный способ видеть природу — этот alter ego

античного способа быть — тем не менее не содержит ее, причем, однако, нельзя установить

никаких логических недостатков в соответствующих естественно-исторических

утверждениях. Если продумать суждения

514

Демокрита, Анаксагора и Аристотеля, в которых заключается

вся сумма античных воззрений на природу, если в особенности исследовать

содержание таких решающих понятий, как??????????????? или??????????? то мы с

удивлением увидим совершенно иначе устроенную, замкнутую в себе и, следовательно, для

определенного вида людей безусловно истинную картину мира, в которой нет и речи о

причинности в нашем смысле. Алхимик арабской культуры, который производит свои

магические операции исследования тоже вполне «точно», с точки зрения своего

мирочувствования, равным образом предпосылает наличие имманентной необходимости

своего мира, которая совершенно отлична от динамической причинности.

Очень трудно удобопонятно изложить свою мысль касательно этого предмета. Может

быть, идея трагического поможет нам проникнуть в сущность различий. Слово «судьба»

выражает исконное чувство чего-то неописуемого и непонятного в душе целых культур,

притом иное в каждой из них. Мы видели, как это чувство раскрывается в анекдотической

трагедии Софокла и биографической трагедии Шекспира, во всем стиле аполлоновского и

фаустовского бытия, в политической и экономической истории обеих культур и в

специфическом складе развития, плана и течения их эпох. Было уже указано на связь

соответствующей идеи судьбы с античной калокагатией и северной волей. И вот,

механически воспринятая умом, перенесенная в протяженность, в чувственную

действительность, она проявляется как логика ставшего, как упорядочивающий основной

принцип в области чисел, измерений и понятий. Античный и западный вид физической

необходимости различаются между собой так же, как различаются трагический стиль

аттической и северной сцены, как логика Аристотеля и Канта. Причинность, которую Кант

при знавал главнейшей категорией рассудка и которой нет у Аристотеля, связана с

динамикой. Причинная цепь есть некий вид застывшей биографической последовательности,

нечто такое, что во всяком случае воспринимается как противоположность анекдотически

точкообразному. Воззрения материалистического понимания истории помогают уяснить

положение: только исторически чувствующий человек мог воспринять неизбежность

природы в форме процесса. В статике и алхимии, рассматриваемых в обоих случаях как

совершенный вид механического созерцания природы, это противоречило бы

догматическому основному чувству. Зависть богов, проклятие рода, слепой фатум,

уничтожающий героя аттической трагедии, направлены на моментальную ситуацию, а не на

515

жизнь и действия как целое. Здесь отсутствует "достаточное

основание", и это согласуется с тем обстоятельством, что то,

что здесь гибнет при решении задачи, отнюдь не есть сила.

Причинность и?????? и то и другое суть принципы логической необходимости,

различаются между собой как действие и претерпение, как число как функция и число как

величина, как контрапунктическая музыка и аттическая пластика.

Число как функция находится в глубокой связи с мысленным принципом причины и

действия. И то и другое суть создания одного и того же духа, формы выражения одной и той

же духовности, образующие основные положения одной и той же ставшей объектом

природы. Фактически физика Демокрита отличается от физики Ньютона тем, что одна

выбирает исходным пунктом оптически данное, другая — развивающиеся из него

абстрактные отношения. Первая популярна в высшей степени; она ограничивается

поверхностью, видимостью; вторая в такой же степени непопулярна и противится

осязаемости. «Факты» аполлоновского познания природы суть вещи, в себе существующие и

чувственно воспринимаемые частности, «факты» фаустовского познания природы суть

отношения, вообще недоступные глазу непосвященных, которые должны быть сначала

духовно завоеваны, а затем нуждаются для их сообщения в тайном языке, совершенно

понятном только знатоку науки о природе. Античная необходимость непосредственно ясно

видна в меняющихся явлениях отдельных предметов; принцип причинности действует по ту

сторону вещей, ослабляя или упраздняя при этом их чувственно изолированную

действительность. Спросим себя, какое представление, если принять во внимание всю

современную теорию, связано со словом "магнит".

Принцип сохранения энергии, рассматриваемый со времени формулирования его Ю.Р.

Майером, Джоулем и Гельмгольцем в полном смысле слова как простая мыслительная

необходимость, есть на самом деле перефразирование принципа причинности — логической

формы фаустовского мирочувствования — посредством физического понятия силы. Ссылка

на опыт и спор о том, является ли известное положение мыслительно необходимым или

эмпирическим, о том, достоверно ли оно a priori или a posteriori, по терминологии Канта,7—

очень ошибавшегося относительно определенности границы между тем и другим,7—

характерна для формы западного мышления. Ничто не кажется нам настолько само собой

понятным и определенным, как опыт, признаваемый источником точной науки. Развившийся

только в западной Европе до полного мастерства, эксперимент есть не что иное,

516

как систематическое и исчерпывающее применение опыта. Но никогда не было

отмечено, что в этом в высшей степени догматическом понятии уже предпосылается

динамичность, причинность, т.7е. совершенно особый аспект природы, что опыт для нас