Арриги Джованни. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки

Подождите немного. Документ загружается.

371

4. долгий двадцатый век: диалектика рынка и плана

удовлетворения спроса высокотехнологичного сельского хозяйства,

чем позволяло сделать менее протяженное и более плотно заселенное

германское экономическое пространство. В ходе Великой депрессии

это конкурентное преимущество привело к последовательному замеще-

нию на мировом рынке немецких сельскохозяйственных излишков аме-

риканскими; в результате и без того крупный американский внутрен-

ний рынок рос намного быстрее германского.

При прочих равных контроль и приостановка конкуренции на круп-

ном и динамичном рынке более проблематичны, чем на меньшем и ме-

нее динамичном рынке. Но крупный и динамичный рынок, наделен-

ный всеми природными ресурсами, необходимыми для удовлетворения

потребителей, предлагает больше возможностей для замены конкурен-

ции через вертикальную интеграцию, чем менее крупный, менее дина-

мичный и не столь наделенный ресурсами рынок. На самом деле в не-

которых американских отраслях успешная отмена рынка была прямым

следствием трудностей, связанных с установлением контроля над кон-

куренцией или ее приостановки. По словам ежегодного отчета компа-

нии, созданной в результате слияния трех региональных объединений

(Национальная бисквитная компания),

при создании этой компании мы верили, что должны контролировать кон-

куренцию, бороться с ней или покупать ее. Первое означало губительную

ценовую войну и большие потери прибыли; второе

—

постоянно растущую

капитализацию. Вскоре опыт показал, что вместо достижения успеха любой

из этих путей, если идти по нему и дальше, неизбежно приведет к беде.

Поэтому мы стали задумываться о том, так ли необходимо было контроли-

ровать конкуренцию… Вскоре мы убедились, что успех необходимо искать

внутри компании (цит. по: Chandler 1977: 335).

Поиск успеха внутри самой компании прежде всего означал отнятие

от рынка интеграции и координации физического потока товаров

—

от приобретения сырья до продажи готовой продукции. Это касалось не

только действий, совершаемых в горизонтальных комбинациях, вроде

National Biscuit Company или сильной Standard Oil, но и множества инди-

видуальных предприятий, работающих в тех отраслях, где горизонталь-

ные комбинации никогда не заходили слишком далеко. Как подчерки-

вал Альфред Чандлер в отрывках, процитированных в начале этой

главы, эта интернализация в одной организационной области последо-

вательных субпроцессов производства от поставок сырья до реализа-

ции конечной продукции привела к значительной «экономии от скоро-

сти», которая, в свою очередь, обеспечивала обильный и устойчивый

372

долгий двадцатый век

приток средств к вертикально интегрированным комплексным пред-

приятиям. Поскольку этот приток средств вкладывался в формирова-

ние специализированных иерархий высшего и среднего руководства,

в одной за другой отраслях американской экономики возникали орга-

низационные барьеры на вход новых конкурентов. В результате пред-

приятия, которые добивались успеха в отмене рынка посредством вер-

тикальной интеграции, также получали возможность контролировать

или приостанавливать конкуренцию при приобретении сырья и распо-

ряжении конечной продукцией, то есть на рынках, которые были либо

неприбыльными, либо неинтернализируемыми.

Вопреки предсказаниям Гильфердинга появление этой корпоратив-

ной структуры в Соединенных Штатах, а не государственно-монополи-

стического капитализма по германскому образцу, стало действительной

основой новой стадии капитализма в мировом масштабе. Безусловно,

приход американского корпоративного капитализма к мировому гос-

подству был составной частью процесса преобразования межкапитали-

стической конкуренции в понимании Гильфердинга. В частности, аме-

риканское правительство и американский бизнес с самого начала были

авангардом протекционистского движения, которое в конечном итоге

разрушило британскую систему мирового рынка и привело мировой ка-

питализм к уходу в «отдельные хижины» своих национальных эконо-

мик и связанных с ними империй. За резким повышением американ-

ских тарифов во время Гражданской войны последовало дальнейшее

повышение в 1883, 1890, 1894 и 1897 годах. Хотя при президенте Виль-

соне в 1913 году произошло некоторое снижение тарифов, конгресс

терпел его лишь до тех пор, пока война ослабляла конкуренцию со сто-

роны иностранного импорта и повышала американский экспорт. Но,

как только война завершилась и появились первые признаки спада, аме-

риканская протекционистская традиция сразу была возрождена. В на-

чале 1920-х годов в ответ на неблагоприятную обстановку в торговле

было произведено серьезное повышение тарифов, предвосхитившее

астрономический тариф Смута-Хартли, введенный в 1930 году.

Кроме того, как полагал Гильфердинг, американский протекционизм

в этот период во все большей степени становился средством компенса-

ции демпинга за рубежом с дополнительной прибылью внутри страны

и прежде всего ведения переговоров об открытии иностранных рын-

ков для американского экспорта и инвестиций с позиции силы, в пер-

вую очередь латиноамериканских рынков.

Но вопреки обобщениям Гильфердинга американский финансо-

вый капитал не сыграл никакой роли в создании американского про-

текционизма. Нью-йоркское финансовое сообщество, в частности, по-

373

4. долгий двадцатый век: диалектика рынка и плана

следовательно отстаивало достоинства свободной торговли и делало

все, что было в его силах, чтобы побудить американское правитель-

ство взять на себя руководство и ответственность в противодействии

разрушению мирового рынка. «Мир стал настолько взаимозависимым

в своей экономической жизни, что меры, принимаемые одной нацией,

влияют на процветание других»,

—

писал банкир с Уолл-стрит и бывший

заместитель государственного секретаря Норман Дэвис накануне Вели-

кого краха 1929 года. «Отдельные части мировой экономики,

—

добав-

лял он,

—

должны работать вместе или гнить порознь» (цит. по: Frieden

1987: 50).

На самом деле американский финансовый капитал в самом конце по-

пытался спасти разрушавшуюся британскую систему мирового рынка,

но так никогда и не стал силой, которая должна была прийти на смену

этой системе, как утверждал Гильфердинг. Ведущей и доминирующей

силой этого замещения был не финансовый капитал как таковой в ка-

кой-то из его разновидностей, а корпоративный капитализм, который

появился в Соединенных Штатах в результате формирования верти-

кально интегрированных, бюрократически управляемых комплекс-

ных предприятий. Как только эти предприятия укрепили свои пози-

ции в большом, диверсифицированном, самодостаточном и хорошо

защищенном экономическом пространстве, входящем в американское

государство, они стали пользоваться важными конкурентными преиму-

ществами в мировой экономике в целом по сравнению с рыночным ка-

питализмом британского и корпоративным капитализмом германского

образца.

Как национальный ансамбль американские корпорации соединяли

в себе преимущества широкого «технического» разделения труда (внут-

ренняя экономия) с преимуществами широкого «общественного» разде-

ления (внешняя экономия) в намного большей степени, чем отдельные

британские предприятия или горизонтально интегрированные герман-

ские предприятия. Экономическое пространство, охватываемое импер-

ской Германией, не было достаточно большим, диверсифицированным

или динамичным, чтобы позволить германскому бизнесу уравновесить

большую внешнюю экономию, которой пользовался британский биз-

нес, с большой внутренней экономией. Но экономическое простран-

ство, охватываемое Соединенными Штатами, позволило американ-

скому бизнесу осуществить крайне действенный синтез преимуществ

планирования и рыночного регулирования.

Кроме того, при переходе к транснациональной экспансии после

завершения внутриконтинентальной интеграции, американские кор-

порации стали «троянскими конями» на внутренних рынках других

374

долгий двадцатый век

государств в вопросе мобилизации иностранных ресурсов и покупа-

тельной способности для своей бюрократической экспансии. Амери-

канский корпоративный капитал, таким образом, получал двойную

выгоду от протекционистского движения, которое нанесло сокруши-

тельный удар по британскому мировому рынку. Во-первых, он получал

выгоду от своего контроля над самой динамичной и самой защищенной

из всех национальных экономик, на которые был разделен мировой ры-

нок; и, во-вторых, он получал выгоду от своей лучшей способности при

помощи прямых иностранных инвестиций нейтрализовать и превра-

щать в преимущество протекционизм других стран.

В свете всего этого не удивительно, что правительство Соединенных

Штатов уделяло не слишком много внимания требованиям нью-йорк-

ского финансового сообщества отказаться от американской протек-

ционистской традиции. Норман Дэвис и другие фигуры с Уолл-стрит,

конечно, понимали, что нежелание стран «работать вместе» в распа-

дающемся мировом рынке приведет к тому, что эти страны вскоре бу-

дут «гнить порознь». Тем не менее из этого диагноза не следует, что

Соединенные Штаты могли не допустить окончательного упадка сис-

темы мирового рынка

XIX

века и «гниения порознь» или что это было

в их национальных интересах. Система мирового рынка разрушалась

под грузом своих собственных противоречий, включая решительную

поддержку золотого стандарта лондонским и нью-йоркским финансо-

выми сообществами. Крайне сомнительно, что американское или ка-

кое-либо другое правительство могли спасти эту систему от самораз-

рушения. Но, даже признавая, что американское правительство могло

что-то сделать, еще более сомнительно, что сохранение старого ре-

жима накопления могло привести к такому же резкому росту амери-

канского богатства и власти, который произошел после его оконча-

тельного падения.

Американский корпоративный капитализм, таким образом, был

и оставался огромной силой разрушения структур накопления бри-

танского рыночного капитализма и централизации в Соединенных

Штатах ликвидных активов, покупательной способности и производ-

ственных мощностей мира-экономики. Но, как только разрушение

и централизация развернулись в полную силу, американский корпора-

тивный бизнес оказался неспособным создать условия своего самовоз-

растания в хаотическом мире. Никаких налоговых субсидий, систем

страхования и гарантий обмена не было достаточно для преодоления

фундаментальной асимметрии между сплоченностью и богатством

американского внутреннего рынка и фрагментацией и бедностью ино-

странных рынков.

375

4. долгий двадцатый век: диалектика рынка и плана

Таковы структурные корни тупика, который после Второй мировой

войны помешал вложить ликвидные активы в рост мировой торговли

и производства. В конечном итоге из тупика удалось выйти благодаря

«изобретению» «холодной войны». Чего не удалось достичь расчету вы-

годы и издержек, удалось достичь страху. Пока избыточный капитал ос-

тавался в пределах Соединенных Штатов и их региональных окраин

(Канада и Латинская Америка), в Евразии продолжал нарастать хаос,

создавая плодородную почву для захвата государственной власти рево-

люционными силами. Гений Трумэна и его советников связал следствие

системных обстоятельств, которые не были созданы и не контролиро-

вались ни одной силой, с будто бы подрывными устремлениями дру-

гой военной сверхдержавы,

СССР

. Так Трумэн вернул рузвельтовскую

идею глобального «нового курса» на грешную землю, но при этом сде-

лал ее рабочей.

Превращение Западной Европы и Японии в оплот и образчик сво-

бодного мира было гораздо более конкретной и достижимой целью,

чем переустройство всего мира по американскому образу и подобию.

К тому же, президент Трумэн и заместитель госсекретаря Ачесон пре-

красно знали, что страх перед глобальной коммунистической угрозой

намного лучше любого обращения к raison d’état или расчетов выгоды

и издержек способен был подтолкнуть законодателей, больше извест-

ных своим финансовым благоразумием, чем интересом к международ-

ным отношениям, к принятию соответствующих решений.

В черновом варианте трумэновского послания, подготовленном сотрудни-

ками Государственного департамента, честно приводились экономические

доводы. «Две большие войны и прошедшая мировая депрессия,

—

говорилось

в начале первого наброска,

—

ослабили [капиталистическую] систему почти

везде, кроме Соединенных Штатов… Если, по умолчанию, мы разрешим

свободным предприятиям в других странах мира исчезнуть, то появится

серьезная угроза самому существованию нашей демократии». И президент

Трумэн, и заместитель госсекретаря Ачесон отметили, что этот черновой

вариант «выглядит как инвестиционный проспект». Соответственно, они

переписали документ в более резком тоне… Когда госсекретарь Маршалл

получил копию последнего послания… даже он задался вопросом о том,

нет ли в этой речи «некоторых преувеличений». Президент в ответ пока-

зал на стопки документов об антикризисном управлении, лежавшие перед

ним: «было ясно, что это было единственное решение». После известной

рекомендации Артура Ванденберга президент принялся «запугивать амери-

канцев». То, что сработало для доктрины Трумэна, сработало и для «плана

Маршалла» (McCormick 1989: 77–78).

376

долгий двадцатый век

«План Маршалла» инициировал переустройство Западной Европы

по американскому образцу и —

прямо и косвенно

—

способствовал

«взлету» мировой торговли и производства в 1950–1960-х годах. Однако

сама цель создания Соединенных Штатов Европы серьезно осложня-

лась с конца 1940-х годов сохранявшейся нехваткой долларов. Трудно-

сти с платежным балансом сочетались с сомнениями насчет перспек-

тив Организации европейского экономического сотрудничества во-

обще и европейского межгосударственного валютного сотрудничестве

в частности (Bullock 1983: 532–541, 659–661, 705–709, 720–723).

Европейская интеграция и мировая экономическая экспансия тре-

бовали куда более широкого обращения мировых ликвидных активов,

чем предполагали «план Маршалла» и другие программы помощи. Это

более широкое обращение в конечном итоге было достигнуто путем са-

мого серьезного перевооружения, которое когда-либо видел мир в мир-

ное время. Будучи его архитекторами, госсекретарь Ачесон и глава

штаба политического планирования Пол Нитце понимали, что такие

действия позволят преодолеть недостатки «плана Маршалла».

[Ачесон и Нитце] не считали ни европейскую интеграцию, ни пересмотр ва-

лютных курсов достаточными для поддержания активного сальдо торгово-

го баланса или сохранения американо-европейских экономических связей

после выполнения «плана Маршалла». Предложенный ими новый политиче-

ский курс

—

серьезное перевооружение Европы и Америки

—

служил прекрас-

ным решением основных трудностей американской экономической полити-

ки. Внутреннее перевооружение создавало новые средства для поддержания

спроса, так что экономика больше не зависела от сохранения активного саль-

до торгового баланса. Военная помощь Европе создавала средства для даль-

нейшего оказания помощи Европе после выполнения «плана Маршалла».

А тесная интеграция европейских и американских вооруженных сил созда-

вала средства, которые позволяли избежать изоляции Европы как экономи-

ческого региона от Соединенных Штатов (Block 1977:103–104).

Этот новый политический курс был предложен Совету государствен-

ной безопасности в начале 1950 года, а его основной документ (

СГБ

-68)

был рассмотрен и получил принципиальное одобрение президента Тру-

мэна в апреле. В этом документе не приводились точные цифры, но,

по некоторым оценкам, они втрое превышали ежегодные расходы, пер-

воначально затребованные Пентагоном в 1950 году.

Получение этих денег от консервативного в финансовых вопросах конгрес-

са даже на борьбу с коммунизмом было сложной задачей для администра-

377

4. долгий двадцатый век: диалектика рынка и плана

ции. Необходимо было некое чрезвычайное положение в мире, и в нояб-

ре 1949 года госсекретарь Ачесон предсказал, что оно может сложиться

в 1950 году на азиатской периферии

—

в Корее, Вьетнаме, на Тайване или

во всех трех странах. И кризис разразился через два месяца после рас-

смотрения президентом документа 68 Совета государственной безопасно-

сти. Позднее Ачесон сказал: «Случилась Корея и спасла нас» (McCormick

1989: 98).

Серьезное перевооружение во время и после корейской войны раз и на-

всегда решило проблемы ликвидности послевоенного мира-экономики.

Военная помощь иностранным правительствам и прямые американ-

ские военные расходы за рубежом, которые постоянно росли в 1950–

1958 и 1964–1973 годах, дали мировой экономике ликвидность, необ-

ходимую ей для роста. И с американским правительством, действую-

щим подобно великодушному мировому центральному банку, мировая

торговля и производство росли беспрецедентными темпами (ср.: Calleo

1970: 86–87; Gilpin 1987: 133–134).

Согласно Маккормику (McCormick 1989: 99), 23-летний период, ко-

торый начался с корейской войной и закончился с Парижскими мир-

ными соглашениями в начале 1973 года, по сути, положившими конец

вьетнамской войне, был «наиболее длительным и прибыльным перио-

дом экономического роста в истории мирового капитализма». Именно

этот период Стивен Марглин и Джулиет Шор (Marglin and Schor 1991)

среди прочих назвали «золотым веком капитализма».

Нет никаких сомнений в том, что четверть века послевоенной реконструк-

ции была периодом беспрецедентного процветания и роста мировой эко-

номики. В 1950–1975 годах доходы на человека в развивающихся странах

росли в среднем на 3 % в год (с 2 % в 1950-х годах до 3,4 % в 1960-х). Эти

темпы роста были исторически беспрецедентными для этих стран и пре-

вышали темпы роста, достигнутые развитыми странами в период своей

индустриализации… В самих развитых странах…

ВВП

в абсолютном выра-

жении и на душу населения рос почти вдвое быстрее, чем в любой другой

период, начиная с 1820 года. Производительность труда росла вдвое быст-

рее, чем прежде, а темпы роста акционерного капитала заметно ускори-

лись. Рост акционерного капитала служил отражением инвестиционного

бума, исторически беспрецедентного по своей продолжительности и силе

(Glyn et al. 1991: 41–42).

Нет никаких сомнений в том, что темпы роста капиталистического

мира-экономики в целом в это время были исключительными по исто-

378

долгий двадцатый век

рическим меркам. Другой вопрос

—

насколько в этом случае можно го-

ворить о «золотом веке» исторического капитализма. Например, не-

ясно, было ли это время чем-то лучше хобсбаумовского «века капитала»

(1848–1875), который наблюдатели конца

XIX

века считали беспреце-

дентным со времен Великих географических открытий (см. главу 3).

Если взять среднегодовые темпы роста

ВВП

или более трудно учитывае-

мый «акционерный капитал» за 25-летний период, с 1950 по 1975 год,

и сравнить их с соответствующими показателями 50-летного периода

с 1820 по 1870 год, как это делает Эндрю Глин и его соавторы, то та-

кое утверждение окажется справедливым. Но в этих показателях про-

исходит смещение в пользу производства в узком смысле этого слова

в ущерб торговле. И если взять показатели со смещением в пользу тор-

говли и сравнить период 1950–1975 годов с таким же по продолжитель-

ности периодом 1848–1975 годов, то результаты этих двух «золотых ве-

ков» могут оказаться не столь различными.

Как бы то ни было, с точки зрения, занятой в этом исследова-

нии, 1950–1960-е годы, как и 1850–1860-е годы, составляют еще одну

(

—

) фазу материальной экспансии капиталистического мира-эко-

номики, то есть период, в течение которого избыточный капитал на-

правлялся в торговлю и производство товаров в достаточно массовом

масштабе, чтобы создать условия для новой кооперации и разделения

труда внутри и среди отдельных правительственных и деловых орга-

низаций капиталистического мира-экономики. Безусловно, скорость,

масштаб и возможности превращения избыточного капитала в товары

в американском цикле были больше, чем в любом предыдущем. Тем не

менее фаза материальной экспансии 1950–1960-х годов напоминала все

остальные в одном важном отношении: само ее развертывание завер-

шилось серьезным усилением конкурентного давления на все прави-

тельственные и деловые организации капиталистического мира-эко-

номики и последующим массированным изъятием денежного капитала

из торговли и производства.

Переключение произошло в решающие 1968–1973 годы. Именно то-

гда депозиты в так называемых евродолларах, или рынок евровалюты,

пережили резкий скачок вверх, за которым последовали двадцать лет

стремительного роста. И именно тогда система фиксированных пари-

тетов между основными валютами разных стран и долларом

США

и ме-

жду долларом

США

и золотом, существовавшая на всем протяжении

фазы материальной экспансии, была заменена системой гибких или

плавающих валютных курсов

—

системой, которую некоторые (напри-

мер: Aglietta 1979b: 831) считают и не системой вовсе, а формой кри-

зиса ранее существовавшей системы.

379

4. долгий двадцатый век: диалектика рынка и плана

Трудно дать здесь однозначную оценку. С одной стороны, накопле-

ние растущей массы мировых ликвидных активов на депозитах, кото-

рые не контролировало ни одно правительство, оказывало все большее

давление на правительство в вопросе манипулирования валютными

курсами и процентными ставками для привлечения или отталкивания

ликвидных активов, находящихся на оффшорных рынках, чтобы не до-

пустить нехватки или избытка в своих собственных экономиках. С дру-

гой стороны, постоянные изменения курсов основных национальных

валют и разницы в процентной ставке увеличили возможности для ка-

питала, остающегося на оффшорных денежных рынках, расти за счет

торговли и валютных спекуляций.

В результате такого развития к середине 1970-х годов объем чисто

валютных операций, совершаемых на оффшорных денежных рын-

ках, многократно превысил стоимость мировой торговли. С этого вре-

мени финансовая экспансия стала непреодолимой. По одним оценкам,

к 1979 году торговля иностранной валютой составила 17,5 триллиона

долларов или более чем в одиннадцать раз больше всей стоимости ми-

ровой торговли (1,5 триллиона долларов); через пять лет торговля

иностранной валютой выросла до 35 триллионов долларов, или почти

в двадцать раз больше всей стоимости мировой торговли, которая

также выросла, но только на 20 % (Gilpin 1987: 144). По другим оцен-

кам, ежегодные операции на одном только лондонском рынке евро-

долларов в шесть раз превышали стоимость международной торговли

в 1979 году и почти в двадцать пять раз

—

семью годами позже (Walter

1991: 196–197).

По утверждению Роберта Гилпина (Gilpin 1987: 144), «революция»,

возможно, не слишком громкое слово для описания произошедших из-

менений в мировой экономической ситуации. Эндрю Уолтер (Walter

1991: 200) не сомневается в точности этого описания. На его взгляд,

наиболее поразительным событием последних нескольких десятилетий

является либерализация потоков капитала между крупными странами

и невиданным ростом еврорынков, который составлял в среднем 30 % в год,

начиная с 1960-х. Это настолько превзошло рост мировой торговли, что

финансовые потоки теперь заметно преобладают над реальными потока-

ми между странами в количественном выражении.

Эти изменения он называет «глобальной финансовой революцией».

380

долгий двадцатый век

динамика глобального кризиса

Итак, вернемся к «революционным» преобразованиям, пережитым ми-

ровым капитализмом около 1970 года. При рассмотрении с точки зре-

ния, занятой в этом исследовании, финансовая экспансия 1970–1980-х

годов действительно кажется преобладающей тенденцией в процессах

накопления капитала в мировом масштабе. Но она вовсе не кажется

«революционной» тенденцией. Подобные финансовые экспансии по-

вторялись, начиная с

XIV

века, отражая реакцию капитала на усиление

конкурентного давления, которое неизменно наступало вслед за каж-

дым серьезным ростом мировой торговли и производства. Масштаб,

охват и техническая сложность текущей финансовой экспансии, ко-

нечно, намного шире предыдущих финансовых экспансий. Но боль-

ший масштаб, охват и техническая сложность

—

это всего лишь продол-

жение сложившейся тенденции longue durée исторического капитализма

к формированию еще более сильных блоков правительственных и де-

ловых организаций в качестве ведущих сил накопления капитала в ми-

ровом масштабе.

Формирование этих более сильных блоков всегда было составной

частью кризиса и противоречий предыдущего доминирующего блока.

Чтобы понять логику продолжающегося преобразования мирового ка-

питализма, нам нужно сосредоточить внимание на кризисе и противо-

речиях распадающегося американского режима. Это зашло намного

дальше, чем может означать недавний триумф американского капита-

лизма над советским коммунизмом. Все чаще такие триумфы напоми-

нают те «прекрасные времена», которые, как правило, наступали ме-

жду сигнальным и терминальным кризисами всех доминирующих ре-

жимов накопления. Быстрее, чем при любом предыдущем режиме, belle

époque американского режима, рейгановская эпоха наступила и прошла,

только усилив, а не решив противоречия, которые лежали в основе пре-

дыдущего сигнального кризиса.

Признаки наступающего кризиса американского режима появи-

лись в 1968–1973 годах в трех различных, но тесно связанных между со-

бой областях. В военном отношении американская армия столкнулась

с серьезными трудностями во Вьетнаме; в финансовом отношении Фе-

деральной резервной системе оказалось сложно, а затем и невозможно

сохранять способ производства и регулирования мировых денег, уста-

новленный в Бреттон-Вудсе; и в идеологическом отношении крестовый

поход американского правительства против коммунизма постепенно

начал утрачивать свою легитимность как внутри страны, так и за рубе-