Белый А. Символизм как миропонимание
Подождите немного. Документ загружается.
озаряющего волшебным факелом так, что образы этого мира явлены с последней
отчетливостью; другой образ есть образ музыканта Орфея, заставляющего ритмически
двигаться неодушевленную природу, - Орфея, вызывающего в мир действительности
призрак, т. е. новый образ, не данный в природе; в первом образе свет творчества лишь
освещает в природе то, что уже дано; во втором образе сила творчества создает то, чего в
природе нет. И, повинуясь этим символам, двояко озаряет искусство поверхность жизни.
Вот первый путь:
В образах, данных природой, слышатся художнику зовы Вечного; природа для него есть
действительное, подлинное воплощение символа: природа, а не фантазия - лес символов;
погружение в природу есть вечное углубление видимости; лестница углубления -
лестница символов. Художник воспроизводит вечное в формах, данных природой; в
работе над формой - смысл искусства; соединение в одной художественной форме черт,
разбросанных во многих природных формах, создание типических форм, форм-идей - вот
символизм этого рода творчества: таков символизм Гете. Это путь так называемых
классиков искусства. От образа природы, как чего-то данного извне, к образу природы,
как чего-то понятого изнутри - вот путь классического творчества.
Но, углубляя и расширяя любой природный символ, художник осознает относительность
образа, от которого он исходит; возведение образа в типический образ убивает образ сам
по себе, вне художника. Художник здесь постигает зависимость формы от закона формы,
но закон этот он постигает в себе: «я» становится для него законом. Художественное
сознание, центр мирового творчества, слово жизни - так заключает он; и плоть искусства
выводит из слова, а из искусства выводит он законы жизни.
Но тут сталкивается он с действительностью, не подчиненной его творческому сознанию:
и она для него - грозный и чуждый хаос.
«О, страшных песен сих не пой», - восклицает он, обращаясь к природе.
==336
От природы видимой он восходит к подлинному; но подлинное для него в «я», сознающем
себя законодателем жизни. Его влечет голос волшебницы Лорелеи: она - природа его
сознания; Лорелея показывает ему великолепие мира сего и говорит: «Приди ко мне, и я
сделаю тебя царем мира». И когда, зачарованный Лорелеей, садится он на
трон жизни,
природа является его сознанию как злой рок, отнимающий у него царство мира сего. Рок в
образе хаоса побеждает царя. Лорелея (природа сознания) подменила художнику его «я».
«Я» не в законе, «я» - в творчестве.
* * *
Есть иной путь искусства.
Художник не хочет видеть окружающего, потому что в душе его поет голос вечного; но
голос - без слова, он - хаос души. Для художника хаос этот - «родимый» хаос; в
закономерности природы внешней видит он свою смерть, там, в природе видимости -
подстерегает его злой рок. Из глубины бессознательного закрывается он от природы
завесой фантазии; создает причудливые образы (тени), не встречаемые в природе. Миром
фантазии огораживается он от мира бытия. Это путь так называемого романтического
искусства; таков Мильтон.
Но, создав иной мир, лучший, художник видит, что по образу и подобию этого мира
построен мир бытия; природа - плохая копия его мира, но все же копия. Туман его грез
осаждается на действительность, омывает ее росой творчества; родимый хаос начинает
петь для него и в природе. Таков путь фантастического романтизма к романтизму
реальности; такова фантастика реальности; в Гоголе «Мертвых душ», в Жан-Поль-
Рихтере и др.
В природе звучит такому художнику голос волшебницы Лорелеи: «Приди ко мне, я - это
ты: вернись к природе; она - ты».
Но природа - не звериные волны музыки: она - необходимость; и, вернувшись в природу,
царь фантазии обращается в раба Лорелеи. Лорелея выдает своего раба чуждому разуму
природы. Так начинается трагедия романтика. И образы трагического искусства
завершают эпопею романтизма: это образы Софокла, Эсхила, это - образы Шекспира.
* * *
Романтик - царь, произвол которого сокрушает закон необходимости.
Классик - царь, в ясный разум которого вливается хаос природы.
В борьбе с роком гибнут оба: обоих губит красавица Лорелея, обернувшись для одного в
природу сознания, для другого - в природу видимости. Но та и другая природа - не
подлинная природа.
Подлинная природа в творческом «я», созерцание и течение необходимости в образе
природы - это части распавшегося «я» живого. Часть губит целое. Часть без целого
становится роком. Рок в природе, но рок и в сознаний; природа и сознание - части нашего
«я». Рок мы носим в себе самих.
В природном хаосе не узнает классик ритма собственной жизни.
В законе, управляющем природой, не узнает романтик закона своего сознания.
Оба поражают себя собственным мечом.
==337
* * *
Слово сознания должно иметь плоть. Плоть должна иметь дар речи.
Слово должно стать плотью. Слово, ставшее плотью, - и символ творчества, и подлинная
природа вещей. Романтизм и классицизм в искусстве - символ этого символа. Два пути
искусства сливаются в третий: художник должен стать собственной формой: его
природное «я» должно слиться с творчеством; его жизнь должна стать художественной.
Он сам «слово, ставшее плотью». Существующие формы искусства ведут к трагедии
художника: победа над трагедией есть пресуществление искусства в религию жизни.
Тут уподобляется художник могучему Атласу, поддерживающему мир на своих раменах.
00.htm - glava24
СИМВОЛИЗМ И СОВРЕМЕННОЕ РУССКОЕ ИСКУССТВО
Что такое символизм? Что представляет собою современная русская литература?
Символизм смешивают с модернизмом. Под модернизмом же разумеют многообразие
литературных школ, не имеющих между собой ничего общего. И бестиализм Санина, и
неореализм, и революционно-эротические упражнения Сергеева-Ценского, и проповедь
свободы искусства, и Л. Андреев, и изящные безделушки О. Дымова, и
проповедь
Мережковского, и пушкианство брюсовской школы и т.д. - весь этот нестройный хор
голосов в литературе называем мы то модернизмом, то символизмом, забывая, что если
Брюсов с кем-нибудь связан, так это с Баратынским и Пушкиным, а вовсе не с
Мережковским; Мережковский - с Достоевским и Нищие, а не с Блоком; Блок
- с ранними
романтиками, а вовсе не с Г. Чулковым. Но говорят: «Мережковский, Брюсов, Блок - это
модернисты» и противопоставляют их кому-то, чему-то. Следовательно: определяя
модернизм, мы определяем не школу. Что же мы определяем? Исповедуемое литературой
credo?
Или, быть может, русский модернизм есть школа, в русле которой уживаются вчера -
непримиримая, сегодня - примирённые литературные течения? В таком случае
единообразие модернизма вовсе не во внешних чертах литературных произведений, а в
способе их оценки. Но тогда Брюсов для модернизма одинаково нов, как и Пушкин,
Державин, т. е. как вся русская литература. Тогда почему модернизм - модернизм?
Начиная с «Мира Искусства» и кончая «Весами», органы русского модернизма ведут
борьбу на два фронта; с одной стороны, поддерживают они молодые дарования, с другой
стороны - воскрешают забытое прошлое: возбуждают интерес к памятникам русской
живописи XVIII столетия, возобновляют культ немецких романтиков, Гете, Данте,
латинских поэтов, приближают по-новому к нам Пушкина, Баратынского, пишут
замечательные исследования о Гоголе, Толстом, Достоевском; возбуждают интерес к
Софоклу, занимаются постановкой на сцене Эврипида, возобновляют старинный театр.
Итак: модернизм не школа. Может быть, здесь имеем мы внешнее совмещение
разнообразных литературных приемов? Но именно смешение литературных школ
порождает множество модернистических бесцветностей: импрессионизм грубеет в
рассказах Муйжеля, народничество грубеет тоже: ни то - ни се; и всего понемногу.
==338
Но, может быть, модернизм характеризует углубление методов какой бы то ни было
школы: метод, углубляясь, оказывается вовсе не тем, чем казался. Это преображение
метода встречает нас, например, у Чехова. Чехов отправляется от наивного реализма, но,
углубляя реализм, начинает соприкасаться то с Метерлинком, то с Гамсуном. И вовсе
отходит от приемов письма не только, например, Писемского, Слепцова, но и Толстого.
Но назовем ли мы Чехова модернистом? Брюсов, наоборот, от явной романтики
символизма переходит к все более реальным образам, наконец, в «Огненном Ангеле» он
рисует быт старинного Кельна. А публика и критика упорно причисляют Брюсова к
модернистам. Нет, не в совмещении приемов письма, ни даже в углублении метода
работы - истинная сущность модернизма.
Она, быть может, в утончении орудий работы или в обострении художественного зрения,
в пределах той или иной литературной школы, в расширении сферы восприятий? И
символист, и реалист, и романтик, и классик могут касаться явлений цветного слуха,
утончения памяти, раздвоения личности и прочего. И символист, и реалист, и романтик, и
классик каждый по-своему будет касаться этих явлений. Но художественные образы
прошлого - не являют ли они порой удивительную утонченность? И, право, романтик
Новалис тоньше Муйжеля; и, право, лирика Гете тоньше лирики Сергея Городецкого.
Стало быть, характер высказываемых убеждений остается критерием модернизма? Но Л.
Андреев проповедует хаос жизни; Брюсов - философию мгновения; Арцыбашев -
удовлетворение половых потребностей; Мережковский - новое религиозное сознание; В.
Иванов - мистический анархизм.
Опять модернизм оказывается разбитым на множество идейных течений.
Изменился весь строй и порядок понятий о действительности под влиянием эволюции,
происходящей в самой науке и теории знания. Изменился строй и порядок мыслей о
моральных ценностях, благодаря социологическим трактатам второй половины XIX
столетия; углубилась антиномия между личностью и обществом, догматические решения
основных противоречий жизни вновь стали проблемами и только проблемами. Вместе с
этим изменением понимания вчерашних догматов с особенной силой выдвинут вопрос о
творческом отношении к жизни; прежде творческий рост личности связывался с тем или
иным религиозным отношением к жизни; но самая форма выражения этого роста -
религия, утратила способность соприкасаться с жизнью; она отошла в область схоластики;
схоластику отрицает наука и философия. И сущность религиозного восприятия жизни
перешла в область художественного творчества; когда же выдвинулся вопрос о
свободной, творческой личности, выросло значение и область применения искусства.
Потребовалась переоценка основных представлений о существующих формах искусства;
яснее осознали мы связь между продуктом творчества (произведением искусства) и самим
творческим процессом преобразования личности; классификацию литературных
произведений чаще и чаще стали выводить из процессов творчества; такая классификация
столкнулась со старыми классификациями взглядов на искусство, установленными на
основании изучения произведений творчества, а не на основании изучения самих
процессов. Изучение процессов познания указывает нам, что самый познавательный акт
носит характер творческого утверждения, что творчество прежде познания; оно его
предопределяет; следовательно, определение творчества системой тех или иных
воззрений, не прове-
==339
ренных критикой познавательных способностей, не может лечь в основу суждений об
изящном, а все метафизические, позитивные и социологические эстетики невольно дают
нам узко предвзятое освещение этих вопросов; догматы таких воззрений стоят в
зависимости от орудий анализа, а эти орудия часто не проверены критикой методов.
Суждения литературных школ о литературе рассматриваем мы теперь как возможные
методы отношений к ней, но не как общеобязательные догматы литературных
исповеданий. Истинные суждения должны вытекать из изучения самих процессов
творчества, освобожденных из-под догматики любой школы; в основе будущей эстетики
должны лечь законы творческих процессов, соединенные с законами воплощения этих
процессов в форму, т. е. с законами литературной техники; изучение законов техники,
стиля, ритма, форм изобразительности - лежит в области эксперимента. Эстетика
будущего одновременна и свободна (т. е. она признает закономерность самих процессов
творчества как самоцели, а не применение этих процессов для утилитарных целей
догматики); но она и точна, поскольку она кладет эксперимент в основу литературной
техники. Так, предлагает она свой собственный метод, а не метод, привнесенный из
дисциплин, не имеющих прямого отношения к творчеству.
Мне возразят: известного рода символизм присущ любой литературной школе; что же
особенного внесли современные символисты? Конечно, образами они не внесли чего-либо
более ценного, чем Гоголь, Данте, Пушкин, Гете и др. Но они осознали до конца, что
искусство насквозь символично, а не в известном смысле, и что эстетика единственно
опирается на символизм и из него делает все свои выводы; все же прочее - несущественно.
А между прочим, это «все прочее» и считалось истинными критериями оценки
литературных произведений.
Принципом классификации литературных произведений может быть либо деление на
школы, либо деление по силе таланта. Важно знать, каково «credo» писателя и каков его
талант. Если ограниченное «credo» ослабляет могучий талант, мы боремся с его «credo» за
него самого. В этом сущность нашего раздора с талантливыми представителями реализма
и мистического анархизма. Мы боремся с Горьким и Блоком, потому что их ценим; мы
принимаем «Исповедь» и проходим мимо Чулкова.
Если я назову имена Горького, Андреева, Куприна, Зайцева, Муйжеля, Арцыбашева,
Каменского, Дымова, Чирикова, Мережковского, Сологуба, Ремизова, Гиппиус,
Ауслендера, Кузьмина; поэтов: Брюсова, Блока, Бальмонта, Бунина, В. Иванова и к ним
приближающихся, а среди мыслителей назову Л. Шестова, Минского, Волынского,
Розанова и далее публицистов: Философова, Бердяева, Аничкова, Луначарского и др.
критиков, то со мной согласятся, что я коснусь современной русской литературы (я не
упоминаю тех беллетристов-модерн, среди которых мало талантливых писателей, но зато
есть талантливые читатели
, вроде Кожевникова).
Имена эти распадаются на несколько групп. Прежде всего группа писателей из «Знания».
Их центр - Горький. Их идеологи - группа критиков, выступивших когда-то с «Очерками
реалистического мировоззрения». Одиноко от этой группы стоят Арцыбашев и
Каменский, принимающие некоторые черты дешевого ницшеанства. Та и другая группа
придерживается реализма. Затем следует группа,
соединенная вокруг «Шиповника»; эта
группа имеет как бы два фланга; с одной стороны, здесь писатели, образующие
переходную ступень от
К оглавлению
==340
реализма к символизму, т. е. импрессионисты; левый фланг образуют писатели,
образующие переход от символизма к импрессионизму; из этого перехода пытаются
создать школы символического реализма и мистического анархизма. Группа неореалистов
не имеет своих идеологов; они отчасти сливаются с реализмом, как Зайцев, отчасти с
символизмом, как Блок; мистические анархисты, наоборот, имеют своих идеологов:
прежде всего А. Мейер, единственный теоретик мистического анархизма, которого мы
понимаем отчасти. Затем В. Иванов, одиноко стоящий и издали влияющий на группу
«Шиповника», но, как двуликий Янус, обращенный и к «Весам». Последняя группа самая
сложная, самая пестрая группа модернистов. Идеология их - смесь Бакунина, Маркса,
Соловьева, Метерлинка, Ницше и даже... Христа, Будды, Магомета. Следующую группу
образуют - Мережковский, Гиппиус и критики-публицисты - Философов, Бердяев; затем
начинается уже группа писателей, разрабатывающих определенно проблемы религии:
Волжский, Булгаков, Флоренский, Свенцицкий, Эрн. Тут встречает нас религиозная
проповедь более или менее революционного оттенка. Совершенно одиноко стоит
замечательный Л. Шестов, В. В. Розанов и скучноватая философия мэонизма Минского.
Их я не буду касаться.
Наконец, остается последняя группа собственно символистов с центральной фигурой
Валерия Брюсова; она объединена вокруг «Весов». Эта группа отрицает все поспешные
лозунги о преодолении или разъяснении символизма. Она сознает огромную
ответственность, лежащую на теоретиках символизма. Она признает, что теория
символизма - есть вывод многообразной работы всей культуры и что всякая теория
символизма, появляющаяся в наши дни, в лучшем случае есть лишь набросок плана, по
которому надлежит выстроить здание; сознательность в построении теории символизма,
свобода символизации - вот лозунги этой группы.
Каково же отношение отмеченных литературных групп к символизму?
Какую идеологию несет нам группа писателей-реалистов? 1) Верность действительности;
2) точное изображение быта; 3) служение общественным интересам и отсюда 4) такой
подбор бытовых черт общества, чтобы перед нами встала современная Россия, различные
общественные группы, их отношения (босяки Горького, «Поединок» Куприна, «Евреи»
Юшкевича); везде тут сквозит та или иная тенденция, то народническая, то социал-
демократическая, то анархическая.
Ну, что же?
Разве все эти черты отрицает символизм? Ни капли; мы принимаем Некрасова, глубоко
ценим реализм Толстого, признаем общественное значение «Ревизора» и «Мертвых душ»,
социализм Верхарна и т. д. И там, где Горький - художник, мы ценим Горького. Мы
только протестуем, что задача литературы - фотографировать быт; мы не согласны, что
искусство выражает классовые противоречия; цифры статистики и специальные трактаты
красноречивее говорят нам о социальной несправедливости, и «Истории германской
социал-демократии» Меринга верим мы более, чем стихотворению Минского
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь». А сведение задач литературы к иллюстрации
социологических трактатов наивно; для человека с живым общественным темпераментом
цифры красноречивее всего. Сведение же литературы к цифре (сущность
социологического метода) - «nonsens» искусства. И Гоголь, и Боборыкин одинаково тут
подводимы к числу; тогда почему Гоголь - Гоголь, а Боборыкин - Боборыкин? И выводы
социологической критики часто лишены смысла: когда мистицизм, пессимизм, сим-
==341
волизм и импрессионизм выводят из современных условий труда и капитала, мы вовсе не
понимаем, почему же встречаем мы мистиков, символистов и пессимистов в
докапиталистической культуре. Социолог прав, подходя ко всему со своим методом, но
прав и эстетик, подводящий метод социологии под критику теории знания в тот момент,
когда социолог приводит
эстетические ценности к цифре и облекает свои цифры в плащи,
королевские мантии и сюртуки литературных героев. И потому-то указание на писателей
«Знания», что они выражают определенную социальную тенденцию, не может быть
принято как указание на их преимущество.
Нет, если что-либо объединяет писателей «Знания», так это догмат наивного реализма (в
духе Малешота, а вовсе не в духе Авенариуса); согласно этому догмату, действительность
есть действительность видимых предметов опыта. Но тогда куда же мы денем
действительность опыта переживаемого? Сводить переживаемый опыт к физике и
механике теперь, когда вся современная психология и философия, наоборот, склонны
группы внешнего опыта рассматривать как части опыта внутреннего, невозможно; не
видеть субъективных границ внешнего мира немыслимо: вспомним лишь опыты со
спектром, с сиреной и т. д. А если границы объективно данной видимости неустойчивы,
то мы обречены на субъективизм; тогда где границы субъективности в таланте? Так
исчезает определенность наивного реализма; так переходит реализм в импрессионизм; так
Андреев из реалиста превращается все в более и более откровенного импрессиониста;
некоторые страницы «Исповеди» Горького насквозь импрессионистичны. Следовательно,
оставаться реалистом в искусстве нельзя; все в искусстве - более или менее реально; на
более или менее не выстроишь принципов школы; более или менее - не эстетика вовсе.
Реализм есть только вид импрессионизма.
А импрессионизм, т. е. взгляд на жизнь сквозь призму переживания, есть уже творческий
взгляд на жизнь: переживание мое преобразует мир; углубляясь в переживания, я
углубляюсь в творчество; творчество есть одновременно и творчество переживаний, и
творчество образов. Законы творчества - вот единственная эстетика импрессионизма. Но
это и есть эстетика символизма. Импрессионизм - поверхностный символизм; теория
импрессионизма нуждалась бы в предпосылках, заимствованных у теории символизма.
Теоретики реализма должны бы понимать свою задачу как частную задачу; общей задачей
для них и для нас - является построение символической теории; пока они не сознают всей
неизбежности такой задачи, мы называем их узкими догматиками, старающимися
втиснуть искусство в рамки. Крупный художник, слепо подчиняющийся догматам школы,
напоминал бы нам великана в костюме лилипута; иногда Горький является в таком
наряде. К счастью, порой разрывается на нем узкий наряд наивного реализма и перед
нами - художник в действительном, а не в догматическом смысле.
Вот каковы художественные заветы догматиков реализма и импрессионизма.
Полуимпрессионизм, полуреализм, полуэстетство, полутенденциозность характеризуют
правый фланг писателей, сгруппированных вокруг «Шиповника». Самым левым этого
крыла, конечно, является Л. Андреев. Левый фланг образуют откровенные и часто
талантливые писатели, даже типичные символисты. Все же идейным «credo» этой левой
группы является мистический анархизм.
Что такое мистический анархизм?
==342
И вот перед нами два теоретика: Г. Чулков и В. Иванов. Мне неудобно высказываться о
теоретических взглядах Г. Чулкова по существу; пришлось бы сказать много горького;
замечу только, что существенный лозунг Чулкова «неприятие мира» неопределенен: для
понимания этого лозунга не хватает определения понятий «неприятие» и «мир». Что такое
мир, в каком смысле высказывается Чулков - не знаю. Как понимать «неприятие»-не знаю;
знаю только одно: если понимать оба понятия в самом широком смысле, то нет ни одной
теории, которая бы целиком принимала мир. Все же дальнейшие выводы из «стоустых»
заявлений Чулкова имеют или сто смыслов, или ни одного; что здесь встречают нас
обрывки, по крайней мере, ста мировоззрений, из которых каждое имеет крупного
основателя, - не сомневаюсь; не сомневаюсь и в том, что Христос, Будда и далее: Гете,
Данте, Шекспир, и далее: Ньютон, Коперник и т. д. для Чулкова мистические анархисты;
что теперь причисляет он к своей именитой семье друзей и изгоняет из нее
врагов, не
сомневаюсь также. Больше я решительно ничего не могу сказать о теории Г. Чулкова.
Другой мистический анархист - Мейер, почти не высказывался; есть основания надеяться,
что в переложении Мейера мы наконец оценим непонятные для нас философские опыты
Чулкова.
Наиболее интересным и серьезным идеологом этого течения является В. Иванов. Если бы
мистический анархизм не был скомпрометирован неудачными дифирамбами Чулкова, мы
серьезней считались бы со словами В. Иванова; но скрытые несовершенства во взглядах
Иванова обнаружил Г. Чулков.
И Чулков, и Иванов отправляются от лозунга свободы творчества; оба понимают и ценят
технику письма; оба заявляют, что пережили индивидуализм; оба весьма ценят Ницше;
следовательно: в отправных пунктах своего развития оба черпают идейный багаж у
символистов. В. Иванов вносит, по его мнению, существенную поправку к задачам,
намеченным старшими символистами.
Какова же эта поправка?
В. Иванов ищет тот фокус в искусстве, в котором, так сказать, перекрещиваются лучи
художественного творчества; этот фокус находит он в драме; в драме заключено начало
бесконечного расширения искусства до области, где художественное творчество
становится творчеством жизни. Такая роль за искусством признавалась Уайльдом; только
форма исповедания Уайльда иная; творчество жизни называл он ложью; недаром
характеризуют его как певца лжи; но если бы сам Уайльд поверил, что создание образа
вовсе не вымысел, что ряд образов, связанных единством, предопределен каким-то
внутренним законом творчества, он признал бы религиозную сущность искусства; В.
Иванов совершенно прав, когда утверждает за искусством религиозный смысл; но,
приурочивая момент перехода искусства в религию с моментом реформы театра и
преобразования драмы, он впадает в ошибку. Художественные видения для Иванова
внутренне реальны; связь этих видений образует миф; миф вырастает из символа. Драма
по преимуществу имеет дело с мифом; следовательно, в ней сосредоточены начала,
преобразующие формы искусства. Он обращается к классификации форм искусства:
заставляет их следовать друг за другом в направлении все большего охвата жизни. Между
тем формы искусства в условиях современности - параллельны; параллельно углубляются
они; в каждой заложена своя черта, религиозно углубляющая данную форму; театр -
просто одна из форм искусства, а вовсе не основная.
==343
Современный символизм, по В. Иванову, недостаточно видит религиозную сущность
искусства; поэтому неспособен он воодушевить на родные массы; символизм будущего
сольется с религиозной стихией народа.
Итак: 1) утверждается за мифом религиозная сущность искусства; 2) утверждается
происхождение мифа из символа; 3) прозревается в со временной драме заря нового
мифотворчества; 4) утверждается новый символический реализм; 5) утверждается новое
народничество.
Но ведь всякое углубление и преобразование переживаний, составляющее истинную
сущность эстетического отбора их, предполагает основу этого отбора, т. е. норму
творчества; пусть эту норму не осознает художник: она осуществляется в условиях
непрерывно углубляемого потока творчества; и художник, переживая свободу (будучи,
так сказать, вне критериев добра и зла), только глубже подчиняется высшему велению
того же долга. Задача теории символизма и заключается в установлении некоторых норм;
другое дело, как относиться к нормам; как теоретик, я могу лишь констатировать нормы;
как практик, я осознаю эти нормы как эстетические или религиозные реальности; в
первом случае от меня скрыто имя Бога; во втором случае я называю это имя. Теоретики
символизма в искусстве могут изучать процессы религиозного творчества как одну из
форм творчества эстетического, если они желают остаться в области науки об изящном;
при этом, как практики, они могут переживать устанавливаемую норму то как живую,
сверхиндивидуальную связь (Бога), то как расширенный художественный символ. Теория
художественного символизма не отвергает, не устанавливает религию; она ее изучает. Это
- условие серьезности движения, а не недостаток его. И потому-то нападки Иванова на
теорию символизма были бы, с его точки зрения, справедливы, если бы он обрушивался
на эстетов как откровенный проповедник определенной религии. Он должен был бы
признать, что искусство безбожно, а свобода изучения процессов творчества требует
ограничения, сужения определенными религиозными требованиями. Но он не покидает
почву искусства, не выявляется перед нами как определенно религиозный проповедник,
не отказывается от теории искусства; и для нас его призыв к религиозному реализму
остается мертвым, как проповедь, и догматичным, как теория. Теоретически требовать
религиозной практики и практически только теоретизировать - не возможно; это - не
откровенно, не безупречно честно. Религиозный реализм В. Иванова является для нас,
символистов, попыткой повергнуть область теоретических исследований в область грез
или, что еще хуже, из грезы создать новую догматику искусства, еще более узкую, нежели
догматики реализма и марксизма. Поверив, что мистический анархизм - религия, мы
обманемся, не найдя в ней Бога; поверив, что мистический анархизм - теория, мы впадем в
догматическое сектантство.
Что касается до происхождения мифа из символа, то кто же из нас отрицает это или
оставляет право переживать мифическое творчество религиозно? Мы считаем только, что
утверждать это теперь на основании теории символизма преждевременно, пока теория
символизма вся еще в будущем. Нельзя увенчивать фундамент храма прямо куполом: куда
же денутся стены храма?