Белый А. Символизм как миропонимание
Подождите немного. Документ загружается.
уже с творящим, а с объектом творчества. Возникает путь романтизма и классицизма.
Творческая форма отделяется от творца. Возникают формы искусства.
Идеал классического искусства - подчинить содержание форме. Но явить последнюю
форму - значит явить абсолютный субъект познания. Но субъект познания - или пустая
норма, или норма, опирающаяся на ценность. Ценностью же является все содержание
сознания «я», понятое как символ. В художественном творчестве этим символом является
сам художник, противопоставленный Богу. Классическое творчество неминуемо
переходит в богоборчество, если оно последовательно. Брюсов - чистейший классик.
Классический принцип он проводит до конца. Вот почему он часто возвышается над
чистым искусством. Вот почему его образы, холодные извне, изнутри чаруют нас силой
магической, опаляют огнем демонизма. Классическое творчество только через магию
ведет к теургии. Теургия есть белая магия. Черная магия небытия, внутри таящаяся в
эстетизме, разрывается магией белой и сквозит багровым заревом борьбы и уничтожения.
Холодные образы брюсовс-
==394
кой музы полны пожара пламенного. Оттого-то чарует нас Брюсов. И влечет, и манит.
Русская поэзия ознаменовала свое освобождение от ложного классицизма резкой
антиномией между классицизмом Пушкина и романтизмом Лермонтова. Последующее
развитие поэзии не углубило этой антиномии, а, наоборот, - сгладило. Классический и
романтический принцип не соединились, а неопределенно смешались. От Некрасова и
Тютчева, через Фета, Полонекого, Майкова приняли мы смешанные традиции. Наконец,
богоподобный стих Пушкина выродился в подозрительную, как чужой фрак, гладкость
Голенищева-Кутузова, а огненная тоска Лермонтова - в унылое брюзжание Апухтина и
бессильно-честные вздохи Надсона.
Наконец, появился крупный талант, который придал старому стиху подобие новизны,
накинув на него ангелоподобный покров примиренности между формой и содержанием. Я
говорю о Бальмонте.
Молодая русская поэзия резко отвергла неопределенное отношение к форме и
содержанию трояким противоположением неопределенным взглядам. Мотивы, скрыто
руководившие молодой русской поэзией, таковы: 1) форма и содержание неотделимы*; 2)
их единство может быть условно и безусловно. Условное единство определимо: 1)
полным отрешением от формы и от содержания (неудачные попытки Александра
Добролюбова); 2) подчинением формы содержанию: содержание берется как форма (В.
Иванов, А. Блок); 3) подчинением содержания форме (Брюсов).
Брюсов первый поднял интерес к стиху. Он показал нам опять, что такое работа над
формой. И многое, скрытое для нас в творчестве любимых отечественных поэтов, засияло
как день.
Брюсов не только явил красоту своей музы, но и вернул нам поэзию
отечественную.
* * *
В последнем сборнике Брюсова с особенной яркостью определились детали его
творчества. Любовь к слову самому по себе достигает здесь красот неописуемых. Брюсов
первый из русских поэтов проанализировал бесконечно малые элементы, слагающие
картину творчества. При помощи ничтожных средств достигает он наиболее тонких
эффектов. В этом умении передавать едва уловимое простыми средствами получает свое
оправдание закон сохранения творчества. Вот почему, определяя, в чем заключается
обаяние его музы, приходится говорить о простой расстановке слов, о запятых и точках.
Между тем этими простыми средствами он пронизывает строчки своих стихов красотой
небывалой и новой. Брюсов - первый из современных русских поэтов воскресил у нас
любовь к рифме. Не он ли в «Urbi et orbi» щедрой рукой разбросал новые рифмы, тотчас
же подхваченные его учениками и подражателями. В разбираемой книге наряду с
утонченными рифмами (Менотий, дремоте; достроен, воин; сцеплены, затеплены; ставен,
бесправен; Фалерна, верной и т. д.) целый ряд простых рифм. Но чувствуешь, что
простота эта - вторичная: простота сложности, себя упразднившей. Есть у Брюсова
утонченнейшие образы:
*Эта старая истина большинством была совершенно забыта.
==395
Листья со вздохом под ветром, их нежащим,
Тихо взлетают и катятся вдаль,
(Думы о прошлом в видении нежащем)
Жить и не жить - хорошо и не жаль.
Острым серпом, безболезненно режущим,
Сжаты в душе и восторг, и печаль.
Есть и образы, точно расшитые лучезарными красочными шелками. Например:
Словно змеи, словно нити,
Вьются, путаются, рвутся
На волнах огни луны.
Или:
Желтым шелком, желтым шелком
По атласу голубому
Шьют невидимые руки.
К горизонту золотому
Ярко-пламенным осколком
Сходит солнце в час разлуки.
Но поэт редко пользуется пышностью красок, которыми владеет так мастерски. Вместо
сверкающих эпитетов Брюсов обращается к эпитетам верным, простым, подмечающим
характерную подробность изображаемого. Часто не краска, а рисунок образа поражает нас
в поэзии Брюсова. Два обыденных слова в сочетании необыденном медленно и
непреодолимо входят в душу.
Все - обман, все дышит ложью, -
В каждом зеркале двойник,
Выполняя волю Божью,
Кажет вывернутый лик.
Всегда поражает нас дар речи необычайной. У Брюсова еще больший дар: дар речи
простой. Эта простота особенно пленяет нас в отделе «Правда Кумиров». Точно перед
нами строгие образы, начертанные желтой и коричневой краской по черному фону
древнегреческих ваз.
Воскресив в нас любовь к рифме, Брюсов первый воскрешает перед нами понимание
интимной жизни строчки. Своеобразный ритм его размеров углубляется гениальным
подбором не только самих слов, но и звуков в словах. Музыкальному ритму соответствует
ритм мыслей и образов. Удивительно умеет Брюсов пользоваться параллелизмом слов и
образов, в то же время чаруя слух и воображение прихотливым разнообразием в пределах
однообразия данного параллелизма.
Мы не ждали, мы не знали,
Что вдвоем обречены.
Были чужды наши дали,
Были разны наши сны.
Стоит остановиться на приведенном четверостишии. Здесь особенно рельефны приемы
Брюсова. Всякий другой утомил бы нас сплошным
==396
параллелизмом этих строк: 1) мы... мы; 2) повторение глаголов; 3) последние строки -
сплошной параллелизм. Чтобы отчетливее пояснить нашу мысль, мы приведем те же
строчки, но с маленьким изменением.
Мы не знали, мы не знали,
Что вдвоем обречены.
Были чужды наши дали,
Были чужды наши сны.
Сравнив приведенное четверостишие с четверостишием Брюсова, мы ясно увидим
свободу брюсовского параллелизма и порабощение формой в видоизмененном нами
варианте. Мы привели этот вариант как образец добросовестного владения формой, в
отличие от победы над формой у Брюсова. В расстановке слов у Брюсова часто бывает
выдержан музыкальный и этимологический параллелизм и сохранена гибкость формы.
Брюсов, мастерски пользуясь формой, остается всегда
за пределами формы. Брюсов,
оставаясь строгим, всегда капризен, своеобразен. Банальный поэт, наоборот, поэтому-то и
рвется в бесформенность, что этим путем желает сохранить остатки своей
индивидуальности от роковой над ним власти формы. Если бы нам сказали слова Орфея к
Эвредике:
Слышу, слышу шаг твой нежный,
Слышу шаг твой за собой.
К жизни мы идем мятежной
Узкой, мертвенной тропой...
- мы не могли бы формально придраться к этим словам, но и ничем бы особенно не
поразились. Что же делает Брюсов? Он переставляет два слова (глагол «слышу» и
местоимение «твой»), и двустишие поет музыкой необычайного созвучия. Он повторяет
существительное «тропа» два раза, и не в виде параллелизма, а в оригинальной
расстановке. Перед нами преображенное четверостишие, точно прикоснулся к .нему жезл
мага:
Слышу, слышу шаг твой нежный,
Шаг твой слышу за собой.
Мы идем тропой мятежной
К жизни мертвенной тропой.
В простоту слов и образов сумел тут внести Брюсов изысканность расстановки.
Брюсов первый из современных поэтов сумел изгнать из стиха лишние пустые слова,
которыми даже большинство лучших поэтов пользуется для наполнения стиха. У Брюсова
нет ненужных слов. Поражает его ясная, простая, короткая речь.
Стиль - душа поэта. Есть мелодия и гармония стиля. Пышность эпитетов и метафор
относима к гармонии. Расстановка слов являет мелодию. Плохая мелодия может быть
прекрасно гармонизирована. Но гармонизация не заслонит красивой мелодии. Мелодия
может обойтись без гармонии. Ритм - вот что главное. Мелодия ближе к сущности
музыки, к ритму. Гениальные строчки Бетховена часто - незатейливые мелодии.
Расстановка слов - мелодия стиля. Расстановка слов часто открывает нам глубины души
творящей. Гармонизация стиля часто не более поверхностна, чем зыбь морская.
==397
Удачно выразился Малларме, что гениален поэт, сумевший найти новое место слову.
Поражает нас расстановка слов у Брюсова. Брюсов владеет даром мелодийным. Он -
лучший стилист среди современных русских поэтов.
Классический принцип в поэзии Брюсова вполне определился. На это указывает дышащий
пламень демонизма из-под железной брони, в которую закована его муза. Но мы не знаем,
овладел ли Брюсов всем строем мыслей, сопровождающих творчество классика, или,
наоборот, этот строй мыслей овладел Брюсовым. Куда пойдет Брюсов, если он достиг уже
льдистых венцов своего творчества? Здесь, на вершинах, предлагается мир сей. Здесь
начинается третье искушение Христа дьяволом: искушение царством. Нужно преодолеть
земную косность власти: нужно лететь на крыльях религии. Или, наоборот, не поняв неба,
отвернуться от неба.
Брюсов - маг. Бездны мира издавна зияли в его образах. Зияют они и в «Венке». С
особенной ясностью раскрывается магизм Брюсова в отделе «Из ада изведенные». Но
магизм - борьба косности земной с крылатым полетом. С большей ясностью на вершинах
земных видит поэт глубины небесные. Как поступить возвышенно попирающему землю с
глубиной бездн небесных? Измерять или не измерять их полетом? Поэт медлит.
Страшен и неведом,
Там крылатый Кто-то
Озарен огнем.
Следом! Следом! Следом!
В чаяньи полета
Бросимся вдвоем.
Но почему же -
Опять душа моя расколота
ударом молнии, и я
,
Вдруг ослепленный вихрем золота,
Упал в провалы бытия.
И наконец:
Я знаю, меч меня не минет...
На ледяном троне воссел поэт, возвышенно попирающий землю. Но из бездн небесных к
нему протягивает жало молний, словно меч. Крылатый.
Достигнув художественной цельности, Брюсов стоит между творчеством и жизнью,
очищенной творчеством. Смерть и жизнь в нем борются. И если бы мог ограничиться
Брюсов формой жизни, лучезарно опочил бы в творчестве. Но он глянул сквозь формы в
Жизнь Ценную. Отныне Образ Крылатого Меченосца не оставит его, пока он не выберет
путь Жизни или Смерти.
II
- Да, да... Книгоиздательство «Скорпион»! - раздается металлический голос, четкий.
Металлически, четко выбрасывает низкое фальцето размеренные слова.
И слова летят, точно упругие стрелы, сорванные с лука. Иногда еще они бывают
отравлены ядом.
==398
«Да, да... Чудесно», - продолжает все тот же голос, такой холодный, такой властный,
такой церемонный голос.
Это вы вошли в редакцию «Весов». Полки, книги, картины, статуэтки. И вот первое, что
вам бросилось в глаза: в наглухо застегнутом сюртуке высокий, стройный брюнет, словно
упругий лук, изогнутый стрелой, или Мефистофель, переодетый в наши одежды,
склонился над телефонной трубкой. Здоровое насмешливо-холодное лицо, с черной
заостренной бородкой - лицо, могущее быть бледным, как смерть, - то подвижное, то
изваянное из металла. Холодное лицо, таящее порывы мятежа и нежности. Красные губы,
стиснутые, точно углем подведенные ресницы и брови. Благородный высокий лоб, то
ясный, то покрытый легкими морщинами, отчего лицо начинает казаться не то угрюмым,
не то капризным. И вдруг детская улыбка обнажает зубы ослепительной белизны. То
хищная черная пантера, то робкая домашняя кошка.
«Да, да... Чудесно»... Локоть опирается на телефонный прибор.
Вы вошли. Из-под длинных-длинных точно бархатных ресниц грустные вас обжигают,
грустные глаза неприязненно. Вы немного смущены. Вы незнакомы с Валерием
Брюсовым. Предлагаете ему вопрос. «Не знаю, право: это касается...» Вы замолчали.
Молчит и он - густое, наполненное влажной тяготою молчание. Не знаете, что сказать:
вдруг кажетесь себе самому глупым - глупее, чем до сих пор себя считали. Просто вас
поразила деловитая серьезность поэта безумий Валерия Брюсова, чуть подчеркнутая,
будто старомодная вежливость (Нищие тоже казался несколько старомодным). «Трр» -
телефонный звонок. И пружинным движением он приложил руку к груди, точно проделал
перед вами восточный «селям»; утрированно вежливый поклон и легкие шаги, точно
прыжки пантеры, к телефону.
- Книгоиздательство «Скорпион»... Да, да... Чудесно!
«Я с Богом воевал в ночи: на мне горят его лучи», - вспоминаете вы его стихотворение, а
вот он сухой, замкнутый, деловитый повелительно вежливым тоном кричит в телефон.
Вам начинает казаться, что это колдовство, что Валерий Брюсов .нарочно такой перед
вами, чтобы скрыться. Вы застали его врасплох. Может быть, перед вашим приходом он
чертил здесь магические круги. А сейчас прямо такой, какой стоит с телефонной трубкой
и в застегнутом сюртуке, провалится сквозь пол или улетит в трубу на шабаш вместе с
героями своего «Огненного Ангела». И комната уж не комната. И не деловой господин,
склоненный над телефоном, а врубелевский демон, склоненный над миром. Где вы? Не
лучше ли вам уйти, пока не поздно?
Поднял грустные свои глаза, неопределенно устремленные над вашей головою: слушает
не то отчет о ходе типографской работы, не то смутную песнь о зарождении миров -
повесть «про древний хаос, про родимый». Как похож он теперь на свой портрет,
писанный Врубелем! Исполнительный формалист у прибора или принц Гамлет с черепом
в руках: «Быть или не быть». «Да, да», - положил телефонную трубку.
- Я к вашим услугам: у меня в распоряжении пять минут.
Церемонно пружинным движением показал вам стул. Сам не сел. Руками держась за
спинку стула, приготовился вас слушать. Вы еще ничего не сказали. Почему-то вам
кажется, что из вас насильно вынули .мысли, и вы забываете самое нужное, о чем нужно
поговорить. «Я могу уделить вам пять минут». «Трр» - телефон. Прыжок к телефону:
«Книгоиздательство «Скорпион». Телефонная трубка опять упала. Вернулся. Молчит.
Взор опущен, но вам кажется, что на вас смотрят сквозь опущенные веки. Строгая
властность внимания гипнотизирует вас. Вы непроизвольно уж боретесь с гипнозом.
Слагаете оружие, и тут он
==399
начинает с вами говорить так вежливо; грустная, детская улыбка мерцает на совершенно
серьезном, строгом лице. Лицо то прекрасно, то некрасиво. То строен, то неуклюж. То
угловатость движений, то гибкость их необычайная. То неприязненное чувство шевелится
у вас к этому необыкновенному человеку, к этому уже не человеку, разложившему себя на
безумие и застегнутый сюртук, так что уже нет в нем человека, а только безумие в
сюртуке. То, наоборот, вы хотите преклониться перед ним, вечно распинаемым тяготой
бремени, которое он на себя взял. Такой талант, такая яркая индивидуальность: мог бы
оставить в стороне все посторонние хлопоты?
* * *
А на нем бремя ответственности за целое движение, мощной волной охватывающее
Россию. Он один его организовал. Тот безумец, призывающий к радости песен, радости
плясок, оказывается чуть ли не подвижником, чуть ли не аскетом.
Какая сильная личность, какое прекрасное явление: талантливейший из русских поэтов
современности еще и умнейший, корректнейший из них. Часто он кажется властным: ну
еще бы: спасибо ему, что он такой. Ведь эта властность вытекает из чувства
ответственности. Он сознает ответственность за судьбы того течения, которое ему дороже
жизни; а кто из нас так беззаветно предан своим идеалам? Не продаем ли мы эти идеалы
за чечевичную похлебку славы, капризов или личного спокойствия?
И когда мы так поступаем, Брюсов властно напоминает о долге. Он как бы краснеет за
наши ошибки, вытравляет из нового искусства дух провокации, профанации, ухарства и
разгильдяйства. Слишком достаточно разгильдяйства, и теперь, когда наступила
организационная работа, когда нужно сплотить людей, проповедующих новое искусство
массам, Брюсов всей своей жизнью, каждым поступком своим показывает нам пример. Я
не верю в искренность и серьезность тех из нас, кто этого не понимает. Брюсов не только
большой поэт, он наш лозунг, наше знамя, наш полководец в борьбе с рутиной и
пошлостью.
Таков Валерий Брюсов. Весело, молодцевато несется он вдоль улиц, вертя тростью. Вы не
успели его узнать, как уж он вырастает перед вами: всегда кажется, что вырастает он из-
под ног. Есть во всей фигуре Валерия Брюсова что-то бодрое, стойкое, ловкое. Я уверен,
что он был бы хорошим гимнастом. Говорю это потому, что редко встретишь в писателе
еще и просто здорового человека, особенно если и внешность, и внутренний мир его
отмечены печатью необычайного, исключительного. Часто в писателе исключительность
эта оказывается просто позой или вырождением. В Брюсове ценна нам здоровая
исключительность. Оттого-то свет его
поэзии - здоровый свет дня или луч звезды ночью, а
не болотный, блудливый, мерцающий над гнилью огонек. И поэт страсти, Валерий
Брюсов - поэт здоровой целомудренной страсти.
Много ли таких поэтов в наши дни?
Брюсов - вулкан, покрытый льдом. Кто не испугается льда, способного заморозить его
личные отношения с поэтом, тот увидит в
нем и вулканические взрывы, которыми
взлетело перед нами его сжигающее творчество. Да, мы ценим Валерия Брюсова. Но мы и
вполовину не оценили его.
В Апокалипсисе грядущий храм измеряет Иоанн мерой длины. Там, где творчество все
еще растет, а средства изобразительности исчерпаны, размеренная сухость, даже
символика аллегорическим знаком глубже экстаза, выявленного в
экстатических словах.
Там, где боль переходит
К оглавлению
==400
в анестезию, а голос страдальца охрип от крика, ему остается только холодно улыбаться
мучителям.
Все это применимо к личности Валерия Брюсова. Не потому ли сумел он взвесить все
слова, все поступки, что остался поэтом там, где другие . теряют свое творчество? Здесь
укрыл он себя от назойливых соглядатаев числами, сроками, отношениями. Но кто в
господине с черной бородкой - господине, склоненном над телефоном, - увидит принца
Гамлета с черепом в руках, тот никогда не забудет личности Валерия Брюсова.
* * *
Кто этот господин такой бледный, такой задумчивый у стены? Стоит - скрестил руки в
фойе театра среди марионеточных сюртучников, среди плеска шелковых волн дамского
платья, весь обсыпанный треском ненужных слов - один, один стоит он там. Валерий
Брюсов», - слышите в шепот, и лорнет поднимается к глазам. Но его уж нет.
Приходите в литературно-художественное или иное эстетическое общество в Москве. Вот
художники, вот музыканты, а вот и поэты, критики, адвокаты, общественные деятели - все
тут. Как хорошо умеют
они говорить! Как интересно их слушать! Как богато! Как пышно!
Как все повторяются! Как в ритме их отношения к искусству, в музыке их душ растет
мелодия «Чижика»: «Чижик, Чижик»...
Вот что невольно мелькает у вас в голове, пока, слегка жестикулируя правой рукой
(Ницше тоже слегка жестикулировал в разговоре), он дает
свои объяснения. Если вы
пришли показать стихи, он холодно разберет каждое слово, разобьет в вас ваше
горделивое самомнение. Не только укажет на недостатки, но и с математической
точностью их докажет. Попутно сделает экскурсию в историю литературы, осыпет градом
цитат, ухватится за одно слово хорошо вам известного стихотворного отрывка и этим
словом стряхнет с вас ходячие взгляды поэтов и критиков на индивидуальность
разбираемого поэта.
Если вы пришли к нему, желая сообщить свои соображения о том или ином идейном
течении, он с любознательностью необычайной вы пьет у вас все ваши мысли, легко
овладеет вашей терминологией, сам сделает вывод из ваших слов, вовсе необычайный
,
пунктуально доказав, что иного вывода сделать нельзя.
- Извините, пять минут уже прошло. Мне надо идти. - Церемонно отвесит поклон, после
горячих своих слов снова такой холодный, холодный, холодный. Сухо подаст вам сухую