Белый А. Символизм как миропонимание

Подождите немного. Документ загружается.

она не завершится теорией, т. е. систематикой познавательных форм, мы уже понимаем,

что систематизирующая норма есть норма практического разума; в этом смысле она уже

не предельная форма познания, а запредельная - не трансцендентальная, а

трансцендентная; категорический императив познания есть неизбежная предпосылка

познания; а этот императив самому познанию предписывает быть познанием

целесообразным; долженствование в этом смысле, по Риккерту, есть трансцендентная

норма; целесообразность есть метафизическое условие в самой теории познания.

Отсюда ясно, что превращение гносеологии в метафизику совершается в то роковое для

нее мгновение, когда мы осознаем, что привносим в самое познание этический момент.

Фихте был прав, выдвинув телеологию; оттого-то его гносеология есть в сущности

метафизика; он не показал с достаточной ясностью, что превращение гносеологии в

метафизику коренится в сущности гносеологической проблемы, что самая эта проблема

есть проблема этическая; возникновение ее как критики методов обусловлено

практическим разумом; практический разум вмешивается здесь в науку: не ограничивая

свободы развития любой науки, он ограничивает пределы истолкования результатов

методического знания; он указывает на то, что без самоограничения смысл человеческой

деятельности подменяется бессмыслицей; в процессе ограничения методических познаний

практический разум воздвигает критическую философию, в которой он, ограничивая себя,

является как разум теоретический.

Смысл такой деятельности практического разума стал нам ясен после изумительных работ

современного философа Генриха Риккерта, в свете которых еще раз по-новому

освещается и Кант, и Фихте.

После Риккерта в новом свете предстают нам основные проблемы познания.

§5

Чем должно быть познание?

В зависимости от решения этого вопроса находится вопрос о ценности познания.

Но прежде всего, что есть познание?

В ответ перед нами вырастает существующее познание в ряде методических серий, не

сведенных друг к другу.

Существующее познание открывается перед нами в рядах знаний.

Существующего познания в этом смысле и вовсе не существует. Нет познания - есть

знания; но знания не познания; если бы они и были познаниями, то из отдельных

познаний познание не сложится вовсе. Сумма познаний еще не познание в нашем смысле.

Существующее познание (или знание) есть познание не должное; оно определяется

характером механических функций, выполняемых методами существующих знаний.

Должное познание определяется императивами практического разума; оно должно быть в

этом смысле и ценным; вопрос о ценности познания должно выдвинуть независимо от

того, осуществляется ли эта ценность в данных рядах знания.

Ценность познания определяет нормы истинного познания. Истинное познание,

определяющее и осуществляющее свои цели, не может дробиться методическими рядами;

эти ряды при посредстве трансцендентальных нормируемых принципов должны стать в

подчиненное отношение к познавательным ценностям; ценным является нам все то, что

диктует нам практический разум.

==34

Совокупность должных норм, целесообразно расположенных, всецело очерчивает

предмет истинного познания.

Истинное познание, по Риккерту, есть познание должного и ценного.

Существует ли истинное познание?

Существующее познание определяется методическими рядами; эти ряды оформливают

материал познания. Совершенство методического ряда определяется его объективностью,

т. е. независимостью от чувственных влияний и волевых импульсов нашей природы.

Материал, подлежащий введению в методический ряд, и является объектом

методического познания. Объекты предполагаются данными независимо от нашей

познавательной способности, которая сама есть данность в данностях; между тем законы

ее диктуют нам определенные способы отношений к действительности.

Прежде чем отожествлять законы познавательной деятельности с нормами истинного

познания, следует решить, должно ли делать

такое отожествление. И поскольку

направление нормативного познания определяется его ценностью, постольку ценность

познания не может отожествляться с его объектом; и поскольку объектом познания

является познавательная деятельность, постольку ценность познания не в познавательной

деятельности; что-то иное определяет эту ценность; это иное, будучи ценностью для

познания, само по себе за пределом

познания. Суждение Риккерта «истинное есть

ценное» есть в таком смысле или суждение синтетическое, или «ценное», является

субъектом суждения; «истинность» в том смысле лишь предикат ценности. Ценность не

может отожествляться и с кантонской «вещью в себе»; «вещь в себе» еще не есть предмет

истинного познания.

Объективная эмпирическая действительность возникает благодаря способу введения

предполагаемого материала в методический ряд. Так возникают объекты познания (вещи

в себе); но они не могут определять нормы познания. А ведь эти-то нормы и очерчивают

область трансцендентной ценности; эта ценность неопределима познанием; наоборот: она-

то познание и определяет; само образование понятия о ценности невозможно; ведь

познавательная деятельность образовала бы это понятие; между тем ценность образует

познание; никакое гносеологическое понятие не определит ценность никак; между -тем

гносеологические понятия суть пределы образования понятий психологических; понятия,

образованные из действительности, насквозь психологичны; самый класс

гносеологических понятий получается из употребления этих понятий в некотором ином, в

действительности невообразимом смысле; психологические понятия становятся

эмблемами некоторых иных, невообразимых понятий, конечно, понятие о ценности не

может стать понятием психологическим в обычно принятом смысле; но оно и не понятие

гносеологическое; оно как бы эмблема эмблемы; или обратно: долженствование есть

эмблема ценности; класс понятий о ценном, не будучи ни гносеологическим, ни

психологическим, относится к классу символических понятий. В каком же смысле можем

мы понимать символическое понятие «ценность» в пределах познавательных терминов?

Как абсолютный предел построения гносеологических и метафизических понятий. Всякое

иное предельное понятие (вещь в себе, я, дух, воля, гносеологический субъект познания)

теоретически сводимо к понятию о ценности, самое же это понятие ни к какому понятию

несводимо; между тем мы образуем это понятие, подчиняясь велению практического

разума. И если

==35

мы образуем суждение «ценность есть символ», мы этим хотим сказать, что 1) символ в

этом смысле есть последнее предельное понятие, 2) символ есть всегда символ чего-

нибудь; это «что-нибудь» может быть взято только из областей, не имеющих прямого

отношения к познанию (еще менее к знанию); символ в этом смысле есть соединение чего-

либо с чем-либо, т. е. соединение целей познания с чем-то находящимся за пределом

познания; мы называем это соединение символом, а не синтезом; и вот почему:

существительное слово «символ» происходит от глагола (вместе бросаю, соединяю);

символ есть результат соединения; существительное «синтез» производимо от глагола

(вместе полагаю); когда я полагаю разнородное вместе, то еще не предрешено, соединяю

ли я вместе положенное; слово «синтез» предполагает скорей механический конгломерат

вместе положенного; слово же «символ» указывает более на результат органического

соединения чего-либо в чем-либо; пользуясь выражением «органическое соединение», я не

забываю, что пользуюсь им в фигуральном смысле: но образность выражения -

удел

символических понятий; символизм выражений характеризует низины познания; но и на

вершинах познания мы прибегаем к понятию образному; определяя истинность познания

его ценностью, мы пользуемся представлением о ценности как о чем-то нам ведомом

изнутри; между тем данные нашего переживаемого опыта уже не поддаются

психологическому анализу, потому что к ним мы

обращаемся, давно оставив за собой

психологический метод; там, где имеют силу символические понятия, ни психология как

наука, ни теория знания не имеют силы; та и другая дисциплина упираются в класс

символических понятий, как в тупик.

Выше мы указываем на то, что самый взгляд на мировоззрение приобретает в наши дни

неожиданную форму; теперь станет понятным, если мы выскажемся в том смысле, что

теоретического мировоззрения и не может существовать; выше видели мы, что наука его

не дает; теоретическая философия вопрос о мировоззрении подменяет вопросом о формах

и нормах познавательной деятельности; она ответит, пожалуй, на вопрос, как нам строить

мировоззрения; но в этом вопросе самый смысл мировоззрения пропадает, - тем более что

способы построения различных мировоззрений теоретический разум отделит от догматов

мировоззрения; мировоззрение в таком виде является нам не живым импульсом к

деятельности, но мертвым принципом; на вопрос о том, как мне понимать смысл моего

существования, теоретическая философия ответит: если понимать смысл так-то и так-то

(всегда условно), то возможны такие-то методы построений. Алчущему смысла вместо

хлеба теоретическая философия подает камень.

Но если смысл определить ценностью, то падают твердыни теоретической философии;

мировоззрение становится творчеством; философские системы приобретают

символический смысл; в познавательных терминах символизируют они представление о

ценности и смысле жизни; нечего в них искать теоретической значимости; теоретическая

значимость остается только за гносеологией; сама же теория знания в своей

метафизической форме есть ликвидация твердынь чистого разума; в результате такой

ликвидации мировоззрение как теория переходит в творчество.

§6

Критическому отношению к проблеме ценности и объектам познания обыкновенно

предшествует догматическое принятие понятия познавания; оно часто не в состоянии

быть основой классификации норм

==36

и форм; самоуверенная узость в установлении границ познания - следствие такого

догматизма: агностицизм, релятивизм, скептицизм, гостеприимно принимаемые наукой

(так сказать, с черного хода), проникают в парадные чертоги познания; некоторые

талантливые ученые тогда прибегают к уловке; они указывают на существование

познаний, не совпадающих друг с другом ни в одном пункте; так, например, Гаральд

Геффдинг указывает на характерное различие статического познания (научные формы) от

динамического (религиозные символы переживаний), в зависимости от того, подводим ли

мы содержание знания к условным понятиям науки или условным образам (символам)

переживания; почему бы не назвать динамическое познание Геффдинга «непознаванием»?

Называя «непознавание» познанием, мы воскрешаем лишь учение о двойной истине. К

чему такой схоластический ритурнель?

Основная проблема познания в строгом разграничении познавательной ценности от

объекта; объективное познание ведет к признанию некоторого материала познания (вещи

в себе), независимого от воспринимающей способности; материал познания уже

рассматриваются в истории философии как объект; если это так, то познавательная

способность, не могущая всецело ввести в поле своего зрения данного ей материала (в

противном случае объект не был бы «вещью в себе»), сама становится в зависимость от

материала познания; она есть вывод из этого материала, его продукт; так возникает серия

метафизических воззрений, удобно сплетающая свои посылки с посылками «научных

мировоззрений»: в зависимости от расположения материала возникает материализм,

эмпиризм, позитивизм, скептицизм.

С другой стороны, объективное познание отделяется от объекта; познавательная

способность признается данной с одной стороны, объект познания - с другой; всякая

зависимость между познанием и объектом признается преждевременной; так возникает

критическая проблема у не которых кантианцев; но выведение опыта из его предпосылок

лишает объект познания всякой предметной значимости: содержание выводится из

формы; и подобно тому как научный детерминизм лишает познание всякой

самостоятельности, выводя его из простых, объективно данных движений,

трансцендентализм лишает объект всяких признаков, оставляя за ним право быть

непознаваемой «вещью в себе», отрицательно мыслимой, как предельное понятие. Еще

шаг в критической философии - и объект познания, вещь в себе, оказывается только

мыслимым понятием; так улетучивается в пустоту объективно данный материал познания;

изучение законов образования понятий является в то же время изучением законов

объективного бытия; бытие становится формой мыс ли; обоснование этого положения в

современной теоретической мысли принадлежит Риккерту. Бытие, по Риккерту, есть

форма экзистенциального суждения; истина суждения вовсе не в его бытии, не в

совпадении его с предметом; истина суждения есть норма практического разума,

предопределяющая и построяющая мир объекта; объект есть продукт познавательного

творчества; этот вывод делаем мы, и мы не можем его не сделать, иначе стройное

построение Риккерта обрушивается в пусто ту. Познавательная ценность не может

становиться продуктом познавательного процесса; наоборот: познавательный процесс

исходит из этой ценности; познавательная ценность не заключается в процессе познания,

так же как ценность познания не заключается в его объекте. Познавательная ценность

заключается в творчестве идей-образов, опознание которых образует самую объективную

действительность; познавательная ценность - в творческом процессе символизации.

==37

Вот тут-то обнаруживается связь между крайним выводом теоретической мысли и

лозунгами современных новаторов символистов, выставивших на своем знамени примат

творчества над познанием; вот тут-то и открывается плодотворная почва для обоснования

символизма. Художник и философ, встретившись завтра, одинаково спросят друг друга:

«Куда мы идем? Какие ослепительные горизонты нам светят? Как измерить глубину

бездны, развернувшейся под ногами?» И оба согласятся, что пути их отныне - вместе.

Отныне художник не может не сознавать, какая провиденциальная тайна заключена в его

творчестве; в творческом служении он подчиняется велениям не им созданного долга; он

не может не знать, каково обоснование этого творчества в теоретической философии;

теоретическая философия через метафизику все более и более переходит в теорию

творчества; искомая нашей эпохой теория творчества была бы в сущности теорией

символизма.

Художник и философ, встретившись в поступательном пути своего развития, уже завтра

не разойдутся вовсе; оба знают, что им не идти обратно. Куда возвратятся они? В мир

эмпирической действительности? Но такого мира не существует ныне; существуют

многие методы знания, выводящие мир из неделимых частиц, сил, ионов и т.д. Но все эти

частицы, силы и ионы с необходимостью предстают нам как продукты познавательной

деятельности; сама же деятельность - продукт ценности. А в чем ценность? Она не в

субъекте, и она не в объекте; она - в жизненном творчестве. Но вместе с тем нам

открывается, что единая символическая жизнь (мир ценного) не разгадана вовсе, являясь

нам во всей простоте, прелести и многообразии, будучи альфой и омегой всякой теории;

она - символ некоей тайны; приближение к этой тайне есть все возрастающее, кипящее

творческое стремление, которое несет нас, как бы восставших из пепла фениксов, над

космической пылью пространств и времен; все теории обрываются под ногами; вся

действительность пролетает, как

сон; и только в творчестве остается реальность, ценность

и смысл жизни.

Тут возвращаемся мы к деятельности, к этому символическому, т. е. познанием

нераскрываемому единству; от объективного данного нам бытия мы взлетаем на кряжи

познания, где бытие лишь познанию снится, и оттуда опять взлетаем мы к

символическому единству; тогда мы начинаем понимать, что и познание - сон этого

единства; во сне просыпаемся мы ко сну; сон за сном срывается с наших глаз; смысл

сменяется смыслом; и все-таки - мы во сне; и мы не знаем бодрствующих, пока не

сознаем, что самый процесс пробуждения от сна ко сну и есть деятельность, но

деятельность творческая; что-то в нас творит свои сны; и потом их преодолевает; то, что

творит наши сны, называем мы ценностью; но эта ценность - символ; то, что творится в

снах, называем мы действительностями; все действительности эти и красочны, и богаты;

но законы действительностей - одни; действительности, воспринятые в законах, являют

нам образ объективной действительности; но это так, пока мы вне деятельности;

деятельность (понятая как творчество) в мире данном воздвигает лестницу

действительностей; и по этой лестнице мы идем; каждая новая ступень есть символизация

ценности; если мы ниже этой ступени, она - зов и стремление к дальнему, если мы

достигли ее, она - действительность; если мы ее превзошли - она кажется мертвой

природой.

Возвращаясь к деятельности, мы узнаем ту самую действительность, от которой уплыли

когда-то по морю познания, теперь мы опять к ней вернулись - вернулись на родину; на

родине отныне мы пребываем

==38

вовеки, потому что все ступени действительностей - только неисчерпаемое богатство

родины нашей, цветы и плоды древа жизни; родина наша - когда-то потерянный и

возвращенный рай; небо познания, как и земля жизни, отныне - твердь, в которой земля и

небо смешиваются в единстве; и потому-то прав Нищие, призывая нас оставаться

верными земле; земля здесь - символическая земля Адама Кадмона; герметическая

мудрость недаром определяет символический состав этой земли: в нее входит Луна,

Солнце, Венера, Юпитер

; ее образует Зодиак; сам человек оказывается Адамом

Кадмоном; деятельность недаром заставляет нас видеть мистерию в жизни, где

странствование за исканием смысла уподобляется искусам неофита, подвергаемого

опасностям смерти в земле, в воде и в огне

; смысл - в деятельности; деятельность

неразложима, цельна, свободна и всемогуща; чистое познание, прикасаясь к деятельности,

наделяет ее терминологической значимостью; термины чистого знания и познания -

только символы деятельности; но когда в терминах этих мы подходим к деятельности, мы

можем говорить о ней лишь в символических образах; она сама - живой образ,

неразложимый в термине; но мы мыслим в терминах; и потому-то наши слова о

деятельности - только символ.

Сама трагедия нашего познания есть искус и преддверие к мистерии жизни; сначала ищем

мы смысла жизни в терминах знания; и этот смысл от нас ускользает; потом ищем мы

этого смысла познанием; и его не оказывается вовсе; тогда вопрошаем мы познание, в чем

смысл этого познания. И смысл открывается вне познания; самопознание оказывается

одной из сторон деятельности; и смысл и ценность деятельности этой в деятельности;

если бы мы применили к деятельности условную форму метафизического мышления и

спросили: «Что есть объект деятельности?» - деятельность наша ответила бы нам: «Он -

это ты»; если бы мы спросили, что есть субъект этой деятельности, то единство нашей

деятельности, открывающееся в нас, нам ответило бы: «Я - это ты»; мы идем от себя, как

ничтожной песчинки бытия, к себе, как Адаму Кадмону, как к вселенной, где я, ты, он -

одно, где отец, мать и сын - одно, по слову священной книги «Дзиан»: «Потому что отец,

мать и сын стали опять одним» (1-й станс). И это одно - символ нераскрывающейся тайны.

Преодоление тайны - в деятельном пути; на пути просвечивает завеса тайны семицветным

светом.

И потому-то близки теперь нам древние слова мудрости: «Ищи путь, отступая все более

внутрь; ищи путь, выступая смело наружу. Не ищи его на одной определенной дороге...

Достигнуть пути нельзя одной только праведностью, или одним религиозным

созерцанием, или горячим стремлением вперед... Ищи путь, пробуя всякие испытания,

чтобы понять рост и значение индивидуальности».

§7

Современная теория знания претерпевает кризис; она уже осознала себя метафизикой;

более того: современная теория знания должна исчезнуть или стать теорией творчества.

В свете этого кризиса, в свете искания новых путей философского мышления художники,

философы и ученые одинаково озабочены пересмотром отношений, существующих

между знанием, верой, познанием, творчеством; всех одинаково кровно касаются эти

вопросы.

Связь, устанавливающая и нормирующая эти отношения, не может соподчинение

религии, науки и искусства превратить в подчинение;

==39

между тем наивное мышление именно так и поступало, и поступает; в результате - ряд

естественных заблуждений; заблуждения эти кристаллизованы в многообразных

религиозных и философских концепциях; но мы видим теперь всю глубину оснований, на

которых эти заблуждения возникали.

Необходимость целесообразности в расположении познавательных принципов друг

относительно друга наивное мышление подменяет и биологической, и метафизической

телеологией; тут одинаково грешат и Аристотель, и Фихте; целесообразность переносится

в действительность; так норма познания становится объектом; и возникает учение об

идеях как объективных сущностях, независимых от принципа нашего восприятия

действительности; еще шаг, и наивное сознание наделяет эти сущности индивидуальными

свойствами нашей природы; или сущности эти становятся носителями физических

сил;

так образуется мир богов; так телеология превращается в онтологию и космологию.

Искони предмет познания символизировался живым, вечно сущим началом - божеством; а

продуктом познания оказывался мир, покрывалом своим занавешивающий бога; предмет

познания становился причиной, продукт - действием этой причины; оборачивая

причинность, приходили к телеологии: мир становился средством вернуться к божеству.

Но

поскольку откровение божества совершается в нас и для нас, постольку условием

возвращения к божеству признавалось углубление и очищение личности; отсюда

необходимо нравственный оттенок последующих религий; мифологический момент в

религии все более и более заменяется мистическим; так «Веды», в классификации

Дейссена, переходят в «Веданты», завершаясь «Упанишадами», т. е. собранием правил

жизни пустынножителя; еще шаг, и божество отожествляется с нами; Бог - это я,

освобожденный от покрывала Майи; здесь адепт становился «Анупадакой», т. е.

безначальным (оторванным от рабства), безмирным; в этом пункте обоснованием

мистицизма является метафизика; метафизика Шопенгауэра, например, является

теоретическим преддверием к «Веданте»; отношение между «я» и «не-я» многократно

обсуждается в метафизике; «

я» частью отожествляется с субъектом, «не-я» - с объектом.

Греческая философия многократно обсуждала в наивных терминах противоположение

между ценностью и миром бытия в школе элейцев - Платона и неоплатоников; у

Парменида и Зенона этой ценностью является божественное единство бытия; и здесь

телеология подменяется онтологией у элейцев и космологией у физиков.

Зависимость познавательной способности от объекта преломляется разнообразно то в

религиозно-мистических учениях милетцев, то в текучем вихре Гераклита, то в механике

Эмпедокла, Анаксагора и Демокрита; объект становится первоначалом и бытия, и

познания: огонь, воздух, вода являются этим первоначалом; физика тут соединяется с

мистикой в теософию и натурфилософию, воскресая позднее даже у Шеллинга;

магия,

астрология, алхимия предполагают единство познания и бытия. В «беспредельном»

Анаксимандра еще неразрывно сливается метафизика познания с космологическим

освещением его как первоначала; первоначало здесь не столько принцип логический,

сколько образ хаоса, породившего богов и людей; и как ни странно, в наши дни

философия беспредельного воскресает по-новому в Гартмане, как воскресает в Нищие -

Гераклит.

Противоположение между вечной сменой явлений (миром бытия) и неподвижной

сущностью (предметом познания) совмещается в пифагорейском

К оглавлению

==40

числе, которое одновременно и мера вещей, и мера гармонии мира; противоположение

продукта познания его предмету - философский нерв всей религии Греции: оно -и в ее

исторической эволюции (в борьбе хтонических божеств с олимпийскими), и в

примирении этой борьбы трагедией-мистерией.

С другой стороны, названное противоположение отразилось в пони мании ценности как

этической нормы, а бытия как природного закона; в подчинении бытия норме суть

сократовского учения, целесообразное приведение познавательных форм к

познавательной норме наделило формы самостоятельным бытием (Платон); мир бытия,

поддерживаемый идеями, вот живой образ платонизма; бытие идей, отделяя их от

познающего, замыкается в непознаваемом мире объекта (вещь в себе) или отожествляется

с объективной действительностью; первое решение платоновского вопроса подчиняет

этот вопрос вопросу религиозному; второе решение выдвигает значение эмпирических

знаний: Платон воскресает в Аристотеле.

В настоящее время мы видим всю красоту и всю прелесть этих высоких заблуждений;

сила их не в решении познавательных проблем, а в творческом созидании; все эти

системы для нас - способы символизировать мир пенного. И потому-то мы свободно

читаем символический жаргон этих философем; и потому-то мы свободно свертываем во

все закоулки познания, не боясь потеряться. Ведь с нами слова мудрости: «Ищи путь,

отступая все более внутрь; ищи путь, выступая смело наружу». Мы ищем в этих

системах деятельного эзотеризма и

помним, что внешность философемы, ее объективная

значимость есть только видимый ее покров, обоснование - в умении приоткрыть,

показать; всякий же вывод, преподносимый нам в виде догмата, пустая сама по себе

оболочка ценного; мы должны смотреть не на вывод, а мимо вывода, сквозь вывод; чем

формальнее он, тем драгоценнее; содержательность вывода в

теоретической философии

является нам как его нечистота: сквозь запачканное стекло ничего не увидим; мы должны

протереть стекло, через которое смотрим; и потому-то в теории знания, где выводы

формальны, а потому и чисты, мы убеждаемся в полноте и богатстве того, что

открывается за теорией; не давит теория знания - освобождает от философии; после нее -

только творчество, только путь, только свобода.

§8

Знаменательны итоги наших исканий чистого смысла на путях знания; отыскивая смысл,

мы проходим определенные зоны познаний, как бы ряд плоскостей, расположенных одна

над другою; каждая плоскость развертывает перед нами путь бесконечных исканий, пока

не осознаем мы, что в ней не открывается смысл; мы как бы выдавливаем смысл из

каждой плоскости, перенося его на следующую; но и там его не находим; такими зонами

восхождений в настоящее время перед нами являются следующие дисциплины:

естествознание, психология, теория знания, метафизика, этика; пять ступеней проходим

мы снизу вверх; и едва мы вступаем на каждую из ступеней, смысл наших исканий

переносится в следующую; пять основных методических групп

оказываются пустыми.

Вот перед нами картина природы, влияющая на нас. Мы хотим отыскать ее смысл; и наука

разлагает ее на ряд объективно данных частичек; далее эти частицы дробятся на атомы,

ионы: далее, и картина природы уже для нас эфирное марево; далее это силы; далее

картина

==41

природы - продукт работы (шула шарира

); и мы останавливаемся; и смысл окончательно

нас покидает; внутренние чувства (линга шарира

) остаются для нас критерием наших

суждений о том, что мы видим: тогда сознаем, что уже стоим на следующей ступени; а

когда мы узнаем, что и внутренние чувства подчинены фopмaльным условиям времени,

мы поймем, что содержание нас пленившей картины - результат известным образом

сложившихся познавательных форм; безличное рассуждающее сознание по всеобщим и

необходимым законам предопределило условия опыта так, что в результате получили мы

представление о кар тине природы. Мы сознаем, что уже опять перед нами новая

плоскость; но и отсюда выдавливается смысл; рассуждающее сознание предопределено

долженствованием (прана

); долженствование есть и норма теоретического, и норма

практического разумов (манас

); когда же по знаем мы, что ценность познания вне

познания и что самая эта ценность есть символ, осуществляющийся в деятельности, образ

которой, в свою очередь, символичен, мы начинаем понимать, что в соединении познания

с чем-то вся сила; древняя мудрость нас учит, что любовь есть символ этого соединения»;

древняя мудрость

называет эту зону пути особым термином (buddhi*). Чистый смысл

выдавливается из познавательного ряда, создав пирамиду из методов,

трансцендентальных форм, категории и нормы; пирамида познаний, основание которой

есть мир, оказывается или висящей в пустоте, или соединенной в вершине своей

символическим, запредельным единством; и только в раскрытии этого единства мы

приближаемся к смыслу; это

единство - не норма познания; символическое единство

(ценность) есть как бы норма самой нормы; единая норма оказывается еще глубже, чем то

мы видим в метафизике теории знания; но ее раскрытие - в творческой деятельности.

Так невольно в теории знания совершается перелом; она должна стать теорией ценностей;

для этого она должна описать и систематизировать проявленные ценности; так невольно

приходим мы к изучению творческих памятников со стороны их формы, содержания и

взаимной связи. Но и тут встречает нас лестница восхождений; останавливаясь на

искусстве, мы видим, что все в нем - одна форма; смысл искусства точно так же

выдавливается из собственной сферы; он оказывается смыслом религиозным**.