Гусев С.С., Тульчинский Г.Л. Проблема понимания в философии: Философско-гносеологический анализ



  • разное
  • doc
  • 725.5 КБ
  • скачан 80 раз
  • добавлен 20.02.2011

 

С. С. Гусев, Г. Л. Тульчинский

 

Проблема понимания в философии

 

Философско-гносеологический анализ

 

Издательство политической литературы

Москва

1985





ПРЕДИСЛОВИЕ

В романе «Кащеева цепь» М. М. Пришвин описывает, какую симпатию почувствовал его автобиографический герой — гимназист Курымушка — к одному из преподавателей, когда узнал, что тот написал книгу о понимании. Маленькому Курымушке очень хотелось иметь «книгу для понимания» как средство от «болезни непонимания», которой страдают люди по отношению друг к другу. Этим преподавателем был В. В. Розанов — преподаватель елецкой гимназии, впоследствии весьма одиозная фигура в русской общественной мысли. Однако написанная им обширная книга «О понимании», действительно вышедшая в 1886 г., «книгой для понимания» и средством от «непонимания» не была. Автор предпринял в ней попытку довольно эклектичной систематизации научного знания. Надежды, связываемые Курымушкой с этой книгой, не сбылись тем более, что нравственный конфликт именно с этим преподавателем привел к исключению его из гимназии.

Авторы данной книги не претендуют на осуществление мечты Курымушки, т. е. на создание «книги для понимания». Мы ставим перед собой достаточно скромную задачу — дать по возможности систематический анализ комп-

 

3



лексной и междисциплинарной проблемы понимания. Решать эту задачу можно было в принципе двумя способами. Вполне оправданным и более легким способом было бы, например, дать обзор различных проявлений понимания в обыденном сознании, в научном познании и т. д. или сконцентрироваться на каком-то одном из этих проявлений понимания, скажем, на понимании языкового текста, взаимопонимании в процессе общения. Мы предпочли другой, более сложный и, как нам представляется, более привлекательный путь — попытаться .выявить основания и механизм понимания, определяющие его «прорастание», в различных сферах познания и общения. Нас интересовал, выражаясь словами Бэкона, «скрытый схематизм» понимания, анализ основных его процедур, динамики и тенденций развития.

В первой главе книги выявляются деятельностные, социально-культурные основания понимания; во второй главе мы рассматриваем его механизмы и процедуры, а в третьей — как эти процедуры и механизмы реализуются сознанием в процессах осмысления и смыслообразования.

Проблема понимания в настоящее время выдвинулась в ряд наиболее обсуждаемых проблем научного познания, философских проблем. Целый ряд теоретических и прикладных дисциплин не только изучают эту проблему, но и осознают необходимость ее решения как предпосылку своего дальнейшего развития.

Обилие подходов и мотивов обращения к проблеме понимания делает особенно настоятельным ее философское рассмотрение. Мы имеем в виду исследование, строящееся на основе

 

4



марксистско-ленинской философии. Что же касается современной западной философии, то вокруг проблемы понимания выросла огромная литература, в которой даются герменевтические, трансценденталистские субъективистские и другие ее трактовки.

Предлагаемая работа является попыткой систематического исследования проблемы понимания. С самого начала необходимо сделать одно уточнение. Для многих современных исследований понимания характерно сведение последнего к осмыслению языковых образований— высказываний, текстов, некоторого естественного или формализованного языка и т. д. Цели нашей работы предполагают рассмотрение понимания как осмысления как формы духовно-практического освоения действительности вообще. Авторы последовательно соотносят понимание с такими феноменами, как знание, научное объяснение, интерпретация различных сообщений.

На наш взгляд, понимание — одна из важнейших сторон человеческого освоения мира, характеризующая качество и степень этого освоения. Меняется и развивается общественная практика — меняются и совершенствуются способы осмысления действительности. Мы рассматриваем динамику познания как переход от незнания к знанию и затем к пониманию имеющихся сведений о мире.

Первая и вторая главы написаны авторами совместно, третья — Г. Л. Тульчинским.

 

5

 

 

Глава 1. О ПОНИМАНИИ ПОНИМАНИЯ

Разговор о понимании естественно начать с вопроса, что же такое понимание, какова его природа? В советской философской литературе понимание как самостоятельная категория, как концепция познавательной процедуры еще не (1сложилось. Сам термин «понимание» отсутствует в наших философских словарях. Поэтому даже в специальной литературе данный термин нередко употребляется обыденном смысле, обозначая субъективную, индивидуальную способность личности к овладению какими-либо знаниями или навыками, а также сам процесс и результат реализации этой способности. Подобное «размытое» содержание понятия приводит к методологическим трудностям при попытках его систематического использования. Часто возникает ситуация «порочного круга», когда понимание определяется через знание, а знание через понимание или когда понимание трактуется как вид объяснения, которое, в свою очередь, сводится к пониманию, и т. д.

Вопрос о природе понимания, чрезвычайно сложный и запутанный, почти не обсуждался до самого последнего времени в нашей философской литературе. «До сих пор остается неясным, имеем ли мы здесь дело с собственно

 

6



философской или же преимущественно психологической и педагогической проблемой, относится ли она к любой сфере человеческой деятельности или только к социально-гуманитарному знанию, либо исключительно к индивидуальному, «личностному бытию», являются ли существенно различными или в принципе совпадающими проблемы понимания человека и понимания текста, как соотносятся между собой знание и понимание, понимание и объяснение и т. д.» .1

Положение усугубляется тем, что проблематика, связанная с пониманием, пронизывает самые различные области знания от фундаментальных дисциплин (языкознание, социология, логика и методология науки, психология) до прикладных (теория перевода, массовых коммуникаций, пропагандистской деятельности, систем информационного поиска, искусственного интеллекта и т. д.). Неоднородность материала и мотивов исследований, которые в связи с этим проводятся, придает им разрозненный, частный характер. Отсюда возникает задача выработать единую точку зрения на структуру и процедуры понимания, выявить общий теоретико-познавательный статус понимания как универсального познавательного процесса.

Понимание зачастую сводят к психологии индивидуального познания в противовес объективному и внеличностному научному объяснению. «Ослабленным вариантом» этой точки зрения является ограничение понимания областью гуманитарных наук, где оно рассматривается

1 Васильева Т. Е., Панченко А.. И., Степанов Н. И. К постановке  проблемы понимания в физике.— Вопросы философии, 1978, № 7, с. 124.

 

7



либо как искусство толкования, связанное с процедурами «вживания», «вчувствования» в предмет познания, либо как процедура телеологического (целевого) объяснения в отличие от объяснения каузального (причинного) в естественных науках. Однако развитие исследований по логике и методологии науки в 70—80-е годы выдвинуло задачу построить теорию понимания, пригодную для любой науки — как гуманитарной, так и естественной1. Показателен в этой связи рост интереса философов к проблеме понимания. Количество соответствующих публикаций нарастает лавинообразно 2.

Как заметил один из известных зарубежных специалистов по проблеме понимания, профессор Антверпенского университета (Бельгия) Г. Парре, теория понимания может быть ориентирована, во-первых, эвристически, то есть на процедуры получения нового знания, выявления «скрытых смыслов», во-вторых, прагматически, то есть на использование этих процедур в практике познания, коммуникации, перевода, и, в-третьих, эпистемологически, то есть на построение теории определенного знания 3. В данной главе мы остановимся именно на последнем, третьем аспекте проблемы, оставив другие для рассмотрения в последующих главах. Нашей целью является выработка подхода, который,

1См.: Структура и развитие науки. М., 1978, с. 38.

2 По материалам Всесоюзного теоретического семинара вышел сборник статей «Понимание как логико-гносеологическая проблема» (Киев, 1982). См. также: Объяснение и понимание в науке. М., 1982; Сознание и понимание. Фрунзе, 1982; Объяснение и понимание в научном познании. М., 1983.

3 Parret Н Context of Understanding. Amsterdam 1980, p. 36.

 

8



несмотря на междисциплинарный и комплексный характер проблемы, позволил бы выявить общий теоретико-познавательный характер понимания; Следует отметить также, что, говоря о соотношении понимания и познания, мы будем иметь в виду под познанием прежде всего формирование понятийных форм знания 1.

 

1. Знать и понимать

Один из анекдотов о жителях болгарского города Габрова рассказывает о человеке, воскликнувшем при виде статуи индийской богини Чандры: «Вот какая работница мне нужна!» Может ли этот анекдот вызвать смех у человека, который не знает, что богиня Чандра изображается шестирукой, а многие габровцы славятся своей чрезмерной экономностью и предприимчивостью? Очевидно, нет. Оказывается, понять анекдот невозможно без предварительного знания некоторых обстоятельств, раскрывающих его содержание.

Знание и понимание... Не каждый сможет четко определить, в чем различие ситуаций и контекстов, которые требуют использования этих понятий, и все же интуитивно мы чувствуем, что они не тождественны, хотя и тесно связаны между собой. Как часто, характеризуя кого-то как «знающего человека», мы имеем в

1 Вопросы соотношения понимания в чувственных форм познания (ощущений, восприятий) обстоятельно рассмотрены в работе Быстрицкого Е. К. и Филатова В. П. «Теория познания и проблема понимания» (в кн.: Гносеология в системе философского мировоззрения. М., 1983, с. 273—304).

 

9



виду его умение понять сложный вопрос, разобраться в запутанном деле, объяснить неясную задачу, а восклицание «Понятно!» в действительности означает, что некто знает теперь, что нужно делать в данном конкретном случае. Ребенок твердо знает, что если нажать вот на эту кнопку телевизора, то на экране появится изображение, но он не понимает еще, какова природа связи между этими событиями. В то же время я могу знать такой-то номер телефона своих друзей, но в каком смысле можно говорить о его понимании? Мы понимаем доказательство теоремы, фразу иностранного языка, содержание научной теории, но улицы родного города, транспорт, которым мы ездим на работу, мы знаем и говорить об их понимании можно разве что в переносном смысле.

1.1. Понимание — ненужная роскошь?

Приведенные примеры обнаруживают, что между знанием способностью человека понимать существуют довольно сложные отношения. Практическое взаимодействие людей с окружающим миром, их общение между собой порождают многообразные формы, уровни и связи, возникающие между процессами познания и понимания. И раскрыть природу понимания без анализа подобных связей, очевидно, невозможно.

Знание предполагает некоторое понимание, так же как непонимание возможно только в контексте определенного знания. В данной связи в порядке иллюстрации можно сослаться на то, что главным методологическим итогом

 

 

10



разложения логического позитивизма, а также поисков «исторической школы» буржуазной философии науки (Т. Кун, И. Лакатос и др.) стало признание наличия в научном знании мировоззренческих, общекультурных, стилевых и других установок, зачастую явно не фигурирующих в самой научной теории.

Исследователь знает нечто, и, кроме того, он знает, что он знает. В традиционной буржуазной философии науки эти два аспекта познания не различались. «Исторический» подход вычленил в философии науки вопросы о росте объема знания и об осознании этого знания. Второй вопрос, то есть проблема рефлексии над знанием, вызвали к жизни понятия «парадигмы» (Т. Кун), «базисных предположений науки» (Р. Коллингвуд), «исследовательской программы» (И. Лакатос), «идеала естественного порядка» (С. Тулмин) и других, выступающих в качестве «канона» понимания в научном познании 1. Понятными считаются те факты, явления, теории, которые укладываются в рациональную схему такого «канона» и тем самым оправдывают предварительные ожидания исследователя.

Но как формируется это понимание? Каков механизм его реализации и динамики? На эти вопросы «историческая школа» однозначного и ясного ответа не дает. В результате остаются

1 Авторы предисловия к русскому изданию сборника работ исследователей «исторической школы» заметили, что полемика в ней если и не рассматривает всесторонне проблему понимания, то по крайней мере обнаруживает ее (см.: Грязное Б. С., Садовский В.Н. Проблемы структуры и развития науки в «Бостонских исследованиях по философии науки».— В кн.: Структура и развитие науки, с. 38—39).

 

11



без объяснения источники прогресса в науке, причины смены «парадигм», «программ» и т. п. Что лежит в основе развития и углубления понимания? Процесс простой адаптации понятий к влияниям внешних и внутренних факторов (чисто понятийных, концептуальных — по И. Лакатосу или с учетом социальной обусловленности — как у С. Тулмина), смена поколений в научном сообществе, как утверждает Т. Кун? Между тем от ответов на эти вопросы зависит решение таких фундаментальных проблем, как проблема происхождения нового знания, вопрос о роли и значении научной традиции, проблема сравнимости и критериев выбора между конкурирующими (альтернативными) теориями.

Кризис неопозитивизма и трудности «исторической школы» показывают, что логика и методология науки, психология научного творчества, социология науки образуют сложный междисциплинарный комплекс. Причем именно междисциплинарные, комплексные проблемы представляют особый интерес для философии науки. Одно из центральных мест в ряду этих проблем занимает проблема понимания, образующая, по словам одного из советских исследователей, «глубинный слой познавательной и практической жизнедеятельности человека, возможности систематического исследования которого выявляются лишь на сравнительно поздней стадии познания» 1.

Исследователей иногда смущает многообразие «пониманий понимания». Существуют

1 Степанов Н. И. О социальной обусловленности и специфике понимания в физике.—В кн.: Ценностные аспекты науки и проблемы экологии. М., 1981, с. 54.

 

12



трактовки понимания как возникновения соответствующего чувственного образа, как допустимой интерпретации теории, как привыкания к новой идее, как объяснения, как умения выпазить знание на естественном языке, как нахождения общей идеи, как обнаружения и преодоления парадокса, как ответа на вопрос, как анализа контрфактуальной ситуации («что было бы, если...»), как степени овладения знанием, которая позволяет творчески работать, и т. д. Понимание выступает как бы «эфиром», пронизывающим все формы познания и сопутствующим им. С одной стороны, оно выражает определенное состояние познающего субъекта, является его характеристикой 1, с другой стороны, понимание обусловлено природой и структурой познаваемого объекта, его особенностями.

Но аналогия с «эфиром» опасна. Если понимание настолько всеобще, то насколько же оно специфично, насколько важно его учитывать? Не является ли оно пустым и бессодержательным понятием? Если в науке и в обыденной жизни нередки ситуации, когда можно пользоваться понятиями или другими формами знания, не понимая их, то обязательно ли учитывать понимание? Не является ли понимание научной роскошью, без которой вполне можно

1 В этом смысле степень и характер понимания свидетельствуют также и о степени и характере «непонимания». Именно это обстоятельство позволило английскому философу К. Попперу утверждать, что понимание фактически неотличимо от непонимания и что скорее можно говорить о «непонимающем понимании» (Popper К. Objective Knowledge: on Evolutionary Approach. Oxford, 1972).

 

13



обойтись? С какими особенностями процесса познания и знания как результата этого процесса связано понимание?

Знание — чрезвычайно специфический предмет изучения. Где и как существует конкретное знание? В пятнах типографской краски, в следах чернил, карандаша на бумаге или мела на доске, в звуковых колебаниях? И да и нет. Издавая книгу большим тиражом, мы не увеличиваем количество знания. Речь, очевидно, идет о тиражировании некоторого фиксированного знания. Но это тоже очень важное дело. Известная шутка: если у меня и у тебя есть по яблоку и я дам тебе свое, то у тебя будет два яблока, а у меня — ни одного, но если у меня есть идея и я поделюсь ею с тобой, то у пас обоих будет эта идея. Один советский исследователь тоже нашел неплохой образ. Знание подобно волне, которая, распространяясь в определенной среде, подхватывает все новый и новый материал, оставаясь при этом одной и той же волной. С этой точки зрения, тиражируя рукопись, мы увеличиваем площадь того «бассейна», на поверхности которого может жить наша волна 1. 

. Но «волна знания» не может распространяться иначе, чем как знание, понимаемое средой, в которой оно распространяется. Так что, используя предложенную аналогию, можно сказать, что ход этой «волны», ее модуляция задаются именно пониманием как осмысленной реализацией знания. В чем же выражается такая роль понимания?

1 См.: Розов М. А. О разных подходах к анализу знания.— В кн.: Структура и развитие научного знания. Системный подход к методологии науки. М., 1982, с. 24.

 

14



Может быть, оно как «модулирующий фактор» связано с формой знания? Ведь один и тот же комплекс эмпирических данных или теоретических положений можно понимать (а значит, и использовать) различным образом. Это и обусловливает наличие в науке альтернативных теорий, конкурирующих подходов. Американский теоретик и историк науки Т. Кун подчеркивает, что разные ученые, действуя в рамках одной научной традиции (парадигмы), могут неявно использовать ее в разных смыслах, поскольку парадигма не предъявляет полного набора четко сформулированных правил и, следовательно, мало просто знать предлагаемые ею познавательные процедуры, надо еще каким-то образом использовать их осмысленно, то есть понимать скрытые в них возможности1.

Подобная ситуация существенно отличается от той, когда имеется однозначно сформулированный алгоритм действия. Привычная схема действий перестает требовать осмысления своего содержания. Человеку достаточно узнавать .определенный деятельностный контекст, чтобы начать вести себя в нем соответствующим образом. Чаще всего данное положение возникает при достаточно высоком уровне формализации познавательных процедур. Ф. Энгельс отмечал, что возможны целые периоды познавательной деятельности, когда «большинство людей дифференцирует и интегрирует не потому, что они понимают, что они делают, а просто потому, что верят в это, так как до сих пор результат всегда получался правильный»2 .

1 См.: Кун Т. С. Структура научных революций. М., 1977, с. 69-71.

2 Маркс К.., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 89.

 

15



Может быть, понимание связано прежде всего с содержанием знания? Исследователи справедливо указывают, что возрастающая роль формализации в современной науке сопровождается усилением значимости содержательных компонентов 1. С этой точки зрения формальные элементы знания играют роль фиксаторов точно определенной, устойчивой информации, тогда как содержательные элементы служат для связи используемых символов с соответствующей предметной областью, обеспечивая их осмысление. Отсюда можно сделать вывод, что внимание человека должно прежде всего обращаться к содержательным компонентам, предполагающим возможность их вариативности, тогда как раз и навсегда фиксированные формальные структуры воспринимаются, так сказать, автоматически.

Однако в человеческой деятельности возможны ситуации, когда дело обстоит противоположным образом. Например, история живописи знает периоды, отличающиеся, если можно так выразиться, формальным отношением именно к содержанию произведений художника. Так, каноничность содержания и композиции древних икон предполагает, что понимание смысла, передать который стремился живописец, достигалось главным образом с помощью своеобразия используемых им формальных средств 2. Зритель воспринимал формальные особенности манеры автора как содержание произведения,

1 См.: Крымский С. Б. Научное знание и принципы его трансформации. Киев, 1974, с. 19.

2 См. предисловие Б. А. Успенского в кн.: Жегин Л. Ф. Язык живописного произведения. Условность древнего искусства. М.,1970.с.6.

 

16



обращал внимание прежде всего на них, сама же «тема», в силу своей каноничности, а значит, привычности и общепринятости, лишь автоматически отмечалась, «формально» учитывалась. Таким образом, четко отделить друг от друга различные элементы структуры знания оказывается иногда весьма затруднительно.

Тем не менее необходимо выделить возможные аспекты понятия «знание», чтобы наметить соответствующие им формы понимания и связи, возникающие между познавательной деятельностью и ее осмыслением на различных уровнях.

1.2. Понимание как осмысление: две традиции толкования

Многообразные формы знания можно разделить на две группы. Первую составят те, которые несут осведомленность о событиях, вещах, свойствах и т. д. Обозначим их с помощью оборота «знать, что». Вторая группа — это знание о способах действия, применения, создания и т. д., то есть «знать, как». На первый взгляд ни та, ни другая форма не предполагает обязательной связи с пониманием. Действительно, можно знать нечто и не понимать его действительного смысла, можно успешно действовать, получать требуемые результаты, но не понимать сущности происходящего. Древние египтяне, например, умели довольно точно предсказывать солнечные затмения, не понимая природы этого явления.

Однако попробуем присмотреться внимательнее. В каждое имеющееся и получаемое знание входят не только явные элементы, но и

 

17



скрытые, которые чаще всего не обнаруживаются в рамках актуальной исследовательской практики. Некоторые скрытые компоненты знания можно открыть, произведя определенные логические операции над «явным» знанием. Так, суждение «все поэты — писатели» предполагает истинность другого суждения «некоторые писатели—поэты», которое получается из первого путем логической операции обращения. Два суждения «Все люди смертны» и «Сократ — человек» содержат информацию, необходимую и достаточную для получения третьего суждения «Сократ смертен», логически выводимого из них.

Каждая наша мысль и суждение имеют скрытый подтекст, а их понимание нередко обусловлено также и контекстом условий и целей общения, передачи этих мыслей. Например, даже простая реплика «наступил полдень» может давать целый «веер» истолкований: пора обедать, надо начинать работу, Солнце находится в зените и т. д. Выявление такой скрытой информации требует дополнительных предположений, уточнений, выводов и т. д. Советский логик Г. А. Брутян выдвигает в этой связи идею необходимости развития так называемой «трансформационной логики» — аппарата выявления информации, неявно содержащейся в суждениях и высказываниях 1. Эта сторона познавательной деятельности довольно подробно разработана также финским логиком Я. Хинтиккой, который выделяет в любом сообщении два слоя – «поверхностную» информацию, то есть

1 См.: Брутян Г. А. Трансформационная логика. Ереван, 1983.

 

18



очевидное содержание сообщения, и «глубинную», получаемую в результате применения операции логического вывода к знанию, представленному на уровне «поверхностной» информации 1.

В результате таких действий над знанием исследователь получает представление о структурных элементах, из которых состоит исходное знание, и о связях, существующих между этими элементами. Такое представление, несомненно, является моментом понимания. Понимание связано здесь с переходом к знанию более общей структуры, в которую входит интересующая нас информация. Другими словами, чтобы оценить и понять действительное значение наличного знания, необходимо выйти за его пределы. Таким образом, понимание не может  быть просто сведено к знанию, потому что оно появляется в результате определенных действий над знанием.

 

Конечно, видеть единственное средство понимания в логическом выводе было бы слишком сильным упрощением. Универсального алгоритма, позволяющего всякий раз безошибочно находить фундаментальные системы, в которые входит то или иное анализируемое знание не существует, а поэтому результативность поисковой деятельности такого рода во многом определяется и неявными, скрытыми факторами, влияющими на характер и уровень понимания.

В связи с этим некоторые авторы пытаются противопоставить пониманию, опирающемуся

1 Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980, с. 59.

 

19



на выводное знание, некое «схватывание», то есть интуитивное постижение, не связанное с четко выделенными основаниями. Такова, например, позиция швейцарского специалиста по истории логики Г. Кюнга, в которой преобладает скорее эмоциональное отношение, чем аргументированное, доказательное построение. Он исходит из противопоставления знания и понимания, определяя первое как статичную теорию, а второе как результат самоочевидного интуитивного «схватывания», хотя и выраженного в рациональной форме 1. Кюнг акцентирует свое внимание на различении непосредственного переживания и осознания этого переживания, в свою очередь, распадающегося на две стадии. На первой человек непосредственно ощущает, например, что он болен. На второй данный индивид, если он обладает знанием различных симптомов, может перейти к пониманию того, чем он болен. Различая эти два вида понимания, Кюнг, по сути, разделяет знание (человек узнает, что он болен) и его осмысление, оценивание, результатом которых является понимание.

Часто познавательную роль понимания соотносят с объяснением: понять — значит уметь объяснить. У нас еще будет возможность в следующей главе подробно остановиться на соотношении процедур объяснения и понимания. Пока же отметим, что понимание не просто связано с объяснением, но предопределяет -его. Всякое объяснение строится на основе того или иного понимания.

1 Kung G. Understanding and its rational justification— Dialectica, 1979, vol. 33, fasc. 3—4, p. 219.

 

20



Отличие понимания от объяснения, по мнению большинства авторов, состоит в его целостности. Если объяснение всегда строится на основе отдельного принципа, закона и т. д., то понимание есть постижение сущности явлений во всей их целостности 1 . Понимание выступает характеристикой целостности знания, предлагающего различные объяснения, единства его осмысленности.

Феномен понимания обусловлен двоякой ролью любого знания, любой информации. С одной стороны, они представляют собой фиксацию определенного опыта, отражают тот или иной фрагмент реальности. С другой стороны, одновременно они есть результат реализации определенных целей, задач и установок опыта, которому служит данная информация. С этой второй стороны знание служит как бы оценочным фильтром для всякого последующего познания. В данном смысле понимание не сводимо к описанию, объяснению, систематизации и другим функциям научного знания, оно неотделимо от оценочной деятельности сознания. Каждый уровень знания, в том числе такая чувственная форма отражения, как восприятие, является пониманием постольку, поскольку содержит в себе аспект оценки. Поэтому спор о том, что первично — знание или понимание, в известной степени напоминает спор о «первичности» курицы или яйца.

Теоретическое освоение мира включает не только получение знания о мире, но и понимание

1 См., например: Рузавин Г. И. Герменевтика и проблемы понимания и объяснения в научном познании.— В кн.: Структура и развитие научного знания. Системный подход к методологии науки, с. 42—43.

 

21



отображаемого в знании объективного мира и самого знания. Знание и понимание — это различные моменты человеческого взаимодействия с окружающим миром, предполагающие друг друга, но не совпадающие полностью. В процессе жизнедеятельности люди накапливают определенную информацию о тех объектах и явлениях мира, которые включены в общественную практику, но данный процесс накопления и развития знаний предполагает его периодическое переупорядочивание и переосмысление, что служит углублению понимания мира и способов деятельности в нем.

Понимание связано с предварительным знанием основных характеристик_изучаемых объектов, оно имеет отношение к анализу структуры этого знания, к эффективному егo упорядочению. С этой точки зрения понимание представляет собой некоторую форму «знания о знании», противоположную так называемому «знанию о незнании», то есть проблеме. Познавательная деятельность идет от незнания через осознание этого незнания (оформляющегося в виде проблемы) и накопление положительного знания к «знанию о знании», или пониманию.

В свете проведенного рассмотрения представляется перспективным вывести анализ проблемы понимания за рамки сопоставления «знание — понимание» в более широкий теоретико-познавательный контекст.

Если есть понятие, близкое по содержанию (к широкому и нечеткому понятию понимания, то это понятие смысла. Мы будем рассматривать понимание именно как процедуру осмыс-ления — выявления и реконструкции смысла, а также смыслообразования Такая трактовка

 

22



открывает широкие перспективы для рассмотрения понимания не только в контексте познания, но и в контексте оценивающей деятельности сознания, а еще шире — в контексте жизнедеятельности и общественной практики.

Рассмотрение понимания как осмысления предполагает обращение к трактовке проблемы понимания в русле различных философских традиций. В этой связи представляет интерес различение двух основных традиций в западной философии, связанных с проблемой понимания 1.

Во-первых, речь идет о так называемой аналитической традиции, развиваемой прежде всего в рамках англоязычной философии языка, ориентированной на логический и семантический анализ естественного языка и различных формализованных языков.

Во-вторых, это традиция герменевтическая, ориентированная на процедуры толкования текстов и явлений культуры, на выявление общекультурных контекстов осмысления действительности человеком и специфики познания человеком человека, в том числе человека другой эпохи или другой культуры.

При всей условности такого различения 2 представляется важным рассмотреть, каким же

1 Parret H. Context of Understanding, p. 1—10; Apel К. -О. Intentions, conventions and reference to things: dimension of understanding meaning in hermeneutics and in analytic philosophy of language.— In: Meaning and Understanding. Berlin—New York, 1981, p. 79—111.

2 Английский историк и философ Р. Коллингвуд является одним из представителей герменевтической традиции, а аналитическая традиция во многом восходит к работам таких немецко-язычных авторов, как Г. Фреге и Л. Витгенштейн.

 

23

образом решается проблема понимания в рамках указанных традиций буржуазной философии, что дают для ее изучения теория герменевтической интерпретации и аналитическая теория смысла, выявить характерные для них методологические трудности и недостатки, наметить пути исследования проблемы на основе марксистско-ленинской философии.

 

2. Герменевтика как теория, искусство и философия понимания

Термин «герменевтика» (от греч. hermeneutikos) обозначает искусство толкования, разъяснения 1. Основными понятиями герменевтики являются понятия «смысл», «авторитет», «традиция», «интерпретация», «герменевтический круг», «часть и целое». Но центральное положение среди них занимает понятие «понимание».

Нельзя сказать, что проблема понимания не ставилась раньше в западной философии, но она рассматривалась под несколько иными названиями. Концепция понимания развивается в настоящее время, скажем, и в русле неокантианской традиции, но именно герменевтика выступает ныне как то направление в современной западной философии, которое претендует

1 Бог Гермес в античной мифологии был не только покровителем красноречия, магии, глашатаев и послов, но и вестником богов, доставлявшим людям их послания и толковавшим эти послания, чтобы сделать их понятными для смертных.

 

24



на монополию в постановке и исследовании проблемы понимания. Поэтому целесообразно, хотя бы кратко, проследить путь формирования герменевтики.

2.1. Основные понятия герменевтики

Методическое изучение герменевтики и областей ее применения началось в новейшее время, но практическая и теоретическая разработка соответствующих понятий, процедур, проблем осуществлялась задолго до этого. Именно герменевтическому искусству понимания посвящена работа Аристотеля «Об истолковании», в которой речь идет о теории суждения, предложения, грамматики и т. д. Наряду с термином «герменевтика» в античности и средневековье использовался термин «экзегеза» (от греч. ехеgeomai), обозначавший в древнегреческом языке толкование сновидений, пророчеств, сакральных текстов, а затем закрепившийся за раннехристианскими толкованиями священного писания 1. Обоим греческим терминам — «герменевтика» и «экзегеза» — в латинском языке соответствует термин interpretatio (трактовка, освещение).

Герменевтика, понимаемая как анализ текста, пережила особый подъем в связи с протестантским

1 В христианской экзегетике толкование священных текстов осуществлялось в основном посредством «перекрестного» прочтения Библии (осмысление Ветхого завета в контексте Нового завета и наоборот), а также «рефлексивной» ее интерпретации, когда библейские тексты трактовались в контексте христианских же религиозных догматов.

 

25



движением (XVI в.), когда возникла необходимость новой интерпретации священного писания, отличной от догматической. Лютер, другие идеологи протестантизма, говорившие о непосредственной, «буквальной» ясности понимания текста, в поисках критериев и методов достижения такой ясности обращались к наследию античной риторики.

Протестантская герменевтика питалась религиозными переживаниями лидеров и сторонников движения Реформации, а также стремлением к ясному пониманию не только текста, но и природы, человека. Отсюда вытекают две ее характерные черты: во-первых, протестантская герменевтика оказалась сродни процедурам медитации, практикуемым в некоторых школах восточной философии и религии, и, во-вторых, как рациональная реконструкция смысловой структуры, она использовала известные ей методы лингвистики, поэтики и т. д. Взаимодействие этих двух достаточно разнородных тенденций определило характер развития протестантской герменевтики вплоть до наших дней.

Поскольку сами идеологи протестантизма анализировали библейские тексты с вполне определенной целью, стремясь воспроизвести божий завет, зафиксированный в отдельных фрагментах Библии, в его целостности, перед ними встала проблема соотношения при интерпретации целостной смысловой структуры и ее частей. Разработка данной проблемы явилась существенным вкладом протестантских теологов в герменевтику. Впоследствии проблема части и целого (индивидуального и тотального) стала центральным вопросом филологической герменевтики, развитой немецкими романтиками.

 

26



Становление филологической герменевтики во многом аналогично формированию герменевтики протестантской, поскольку ее первоначальной задачей было достижение понимания античных текстов, очищенного от христианских толкований. Этим и объясняется, почему такую значительную роль в ее становлении сыграли романтики. Одна из фундаментальных идей немецкого романтизма состояла в том, что целью анализа художественного творчества является понимание автора и мира его переживаний. Главная задача исследователя, согласно, например, Ф. Шлейермахеру (1768—1834), состоит в том, чтобы «суметь исходя из собственных умонастроений проникнуть в умонастроение автора, которого собираешься понять», более того, суметь «понять автора лучше, чем он сам себя понимал» 1. Исследователь должен пройти обратный путь от произведения, выражающего переживания автора, к самим этим переживаниям, заново «конгениально» пережить их.

К середине XIX века сложились две главные тенденции в трактовке герменевтического понимания: как постижения индивидуального, личностного бытия и как постижения некоторого, большей частью надличностного, разумного начала, проявляющегося в действительности 2. В этой связи многообразные герменевтические концепции могут быть разделены на две

1 Schlelermacher F, D. Е. Hermeneutik. Heidelberg, 1959, S. 16, 138.

2 Относительно самостоятельным источником герменевтической проблематики была юриспруденция, важной частью которой является теория толкования закона. Особенно значительный вклад в нее внес немецкий юрист Ф. К. Савиньи (1779—1861).

 

27



основные группы: пантеистически-антропоморфные и трансцендентно-рационалистические 1.

В рамках первой группы разрабатывается трактовка герменевтического понимания как чувства единства с познаваемым, сопереживания ему. По этому принципу строились средневековые концепции понимания как единства с богом и в боге, концепции познания натурфилософов Возрождения (Ванини, Кампанелла, Бруно рассматривали понимание как переживание единства с природой). Пожалуй, наиболее полно подобная трактовка понимания оказалась представлена опять же в немецком романтизме. Так, согласно Новалису, «мы с миром составляем интегральные половины и потому мы поймем мир, когда поймем самого себя» 2. Продолжением этой линии герменевтики стали концепции, развитые в конце XIX — начале XX века в рамках «философии жизни» (В. Дильтей, Г. Зиммель). Жизнь, утверждается в них, познается только через жизнь. Поэтому всякое понимание, например, для В. Дильтея — это «вновь переживание», понять — значит сопережить, «найти Я в Ты». Несколько иной вариант той же концепции был развит в персонализме В. Штерна, М. Шелера, согласно которым понимание есть процесс «интроцепции», то есть внесения элементов иной смысловой структуры в собственное сознание, благодаря которому возможно «найти Ты в Я».

Появление концепций второй группы было связано с расширением сферы преобразуемой человеком действительности, с созданием новых

1 См.: Цинцадзе Г. И. Метод понимания в философии и проблема человека. Тбилиси, 1975, с. 9—11. 2 Novalis. Schriften. Stuttgart, 1965, Bd. 2, S. 548.

 

28



средств такого преобразования — машин, приборов и т. д. «Бог-создатель» постепенно заменяется «человеком-инженером»; место божественного провидения занимает человеческое ratio. Д. Вико (1668—1744) — один из первых европейских мыслителей, осознавших философское значение проблемы понимания, утверждал, что человек понимает только то, что сделал он сам. Рационалистская установка нашла свое воплощение и в известном положении философии И. Канта (1724—1804), согласно которому мы можем понять лишь то, что в состоянии сделать.

Решающее влияние на современное развитие герменевтики оказал один из основоположников немецкого экзистенциализма, М. Хайдеггер (1889—1976). Многие авторы считают современных западных философов-герменевтиков лишь популяризаторами концепции Хайдеггера, с точки зрения которого герменевтическое понимание представляет собой фундаментальный способ бытия человека. Учение Хайдеггера о языке и понимании, с которым он выступал с середины 30-х годов, стимулировало возникновение герменевтического подхода к осмыслению целого спектра явлений действительности: от филологии и эстетики до естествознания и политики.

Новые импульсы развитию герменевтики были приданы деятельностью ученика Хайдеггера — X. Г. Гадамера (р. 1900). Для Гадамера герменевтика — это теория опосредствованного языком переживания мира, теория, имеющая значение для любой науки и вообще любой человеческой деятельности. С этих позиций понимание оказывается фундаментальной характеристикой человеческого существования,  а

 

29



язык — фундаментальным модусом человеческого «бытия- в- мире». Такой вывод вполне соответствует цели Гадамера — созданию герменевтики как универсального способа философствования. Задача философской герменевтики, пишет он, состоит в том, чтобы «расширить герменевтическое поле во всем его объеме и подчеркнуть его фундаментальное значение для всего нашего миропонимания, во всех его формах: от интеллектуальных коммуникаций до социальной манипуляции, от опыта, получаемого индивидом в обществе, от традиции, созданной религией и правом, искусством и философией, до освобождающей энергии рефлексии революционного сознания» 1. Тем самым герменевтика трактуется не просто как метод, а как универсальная философская доктрина.

Рассмотрим содержание основных понятий герменевтической теории понимания. Главным условием понимания, согласно герменевтике, является <<вхождение герменевтический круг>>. Во времена патристики Августин выражал его суть так: «Надо верить, чтобы понимать, и понимать, чтобы верить». Романтическая герменевтика уже придавала вере не столько религиозные и моральные, сколько теоретико-познавательные функции. Так, по мысли Новалиса, вера не противоположна теоретическому познанию, а является его формой, поскольку понимание осуществляется не только через разум, но посредством всех духовных сил человека 2.

В формулировке В. Дильтея и Ф. Шлейермахера идея «герменевтического круга» связывает

1 Gad.am.er H.-G. Kleine Schriften. Tubingen, 1967, Bd. 1, S. 113.

2 Novalis.. Schriften, Bd. 3, S. 339, 387.

 

К оглавлению

30



воедино понимание и объяснение: чтобы понять, надо объяснить, но чтобы объяснить, необходимо понять. Согласно Хайдеггеру, экзистенциальное понимание обусловливается не деятельностью сознания, а есть сам способ бытия человека в мире. Это первичное понимание — «предпонимание» — составляет «горизонт» человеческого бытия.

В концепции Гадамера это предварительное понимание получило название «пред-рассудка» (Vorurteil). Оно трактуется как традиция, в которой живет и мыслит человек и которая определяет характер его осмысления действительности. Беспредпосылочное понимание, согласно Гадамеру, не более чем «фикция рационализма».  Теоретическая деятельность сознания представляет собой уже вторичное понимание.

Таким образом, Гадамер вслед за Хайдеггером вычленяет две ступени герменевтического понимания: жизненно-имманентное (личностное) и рационально-телеологическое. Всякую попытку освободить познание от «предпонимания» и прийти к знанию предмета самого по себе, безотносительно к познающему человеку, они считают ошибочной. Устранение «предпонимания» как предпосылки любого познания неизбежно приводит к устранению всякого познания вообще.

Определением человеческого бытия является его конечность, смертность. Отсюда герменевтический опыт представляет собой опыт конечного существования, и он есть только у того, кто знает, что время и будущее ему не подвластны 1. Конечность человеческого опыта и делает

1 Gadamer H.-G. Wahrheit und Methode. Tubingen, 1965, S. 243.

 

31



невозможным беспредпосылочное мышление, связывает это мышление с определенной эпохой, делает его в этом плане историчным. Поэтому человеческий опыт приобретает смысл, только будучи включенным в определенную традицию1. Познание начинается с предпосылки, и такая предпосылка суть предварительное понимание, «пред-рассудок», заданный определенной традицией. В этой связи герменевтическое понимание оказывается процессом выхода сознания за пределы его конкретной исторической данности, постижение иной смысловой структуры. Цель герменевтики, по Гадамеру, состоит в том, чтобы перенести смысловую связь из другого мира (исторического, личностного) в свой собственный 2.

Поскольку «предпонимание» трактуется в рассматриваемой концепции как некоторый «горизонт» бытия и сознания человека, адекватность познания, обеспечивающего герменевтическое понимание, определяется Гадамером как «слияние горизонтов». Однако если гуманитарное знание допускает рассуждения о «слиянии личностных горизонтов», то о каком «слиянии горизонтов» может идти речь в естественных науках? В качестве иллюстрации можно привести взгляды герменевтически настроенного американского физика П. А. Хилана, который связывает процессы понимания в экспери-

1 В переводе с латинского trado означает «передаю», a traditio — «передача».

2 По мнению американского философа Р. Чизема, суть проблемы понимания составляет вопрос о возможности познать память, мысли, восприятия и чувства людей, отличных от нас самих (Chisholm R. Verstehen- the epistemological question — Dialectica, 1979, vol. 33, fasc. 3-4, p. 233-246).

 

32



ментальной физике с переходом от первоначального восприятия сигналов приборов к истолкованию «текста книги природы». Показания приборов, считает Хилан, обретают смысл лишь в рамках «жизненного мира» экспериментатора. Наблюдая путь частицы в камере Вильсона, он видит не просто ряд пузырьков пара, а «саму частицу» со всеми ее параметрами. Точно так же экспериментатор «чувствует» силу тока, глядя на амперметр, «слышит» альфачастицы в треске счетчика Гейгера и т. д. Природа как бы вступает в диалог с человеком 1. Тем самым понимание лишается критерия объективности и предстает в виде субъективной иррациональной процедуры.

Герменевтический метод достигает понимания «косвенным» способом — с помощью _интерпретации «сказанного бытием», а сама герменевтика предстает как способ перевода «неизреченного» в «изреченное», что роднит ее с мистицизмом, как европейским, так и восточным. Это родство ярко обнаружилось уже у немецких романтиков: Новалис только в мистике видел для сознания способ выйти за пределы самого себя, «достичь других сущностей» 2. Насколько далеко уходил Новалис в своей оценке способности человека к мистическому познанию, можно судить хотя бы по такому его высказыванию: «Мы суть дети бога, божественные зародыши. Когда-нибудь мы будем тем, кем был наш праотец» 3.

1 Heelan P. A. Towards a hermeneutics of natural science.— The Journal of the British Society for Phenomenology, 1972, vol. 3, p. 252—285.

2 Novalis. Schriften. Bd 2, S 390.

3 Ibid., S. 548.



 2 Заказ № 5951



 

33





Современные герменевтики либо стыдливо замалчивают глубоко мистические истоки концепции герменевтического понимания, либо если и говорят о подобных вещах, то далеко не в такой открытой форме, как это делал Новалис.

Каковы же конкретные процедуры герменевтического понимания (интерпретации)?

2.2. Виды герменевтической интерпретации

Все многообразие видов герменевтической интерпретации текстов (используемой, например, в классической филологии) можно фактически свести к четырем: грамматической (языковой), стилистической, исторической и психологической (личностной). Причем психологическое толкование, связанное с выявлением душевного состояния автора, его мыслей и чувств, осуществляется в рамках других видов герменевтической интерпретации. Рассмотрим подробнее каждый из указанных видов.

Грамматическая (языковая) интерпретация не обращает внимания на художественные цели автора, на исторические обстоятельства создания произведения, она имеет дело со словами и их связями. Данный вид интерпретации включает в себя анализ слов (лексикона, значений слов, их этимологии, рассмотрение метафор и т. д.) и анализ словосочетаний, грамматических форм. На основании порядка слов грамматическая интерпретация выявляет также логические ударения, акценты и пр.

Стилистическая интерпретация, имея в виду правила данного вида искусства, рассматривает, в какой степени произведение достигает целей,

34



указанных автором в предисловии, введении, заголовках. Она имеет дело со средствами выражения идеи произведения: метафорами, гиперболами и другими тропами, аллегориями, рифмами, метром, периодом и т. д. В результате выявляется специфика способов выражения, связанная с определенным стилем: видовым, национальным и индивидуальным. Данный вид интерпретации устанавливает также стилистические влияния, испытанные автором от предшественников и современников.

Историческая интерпретация занята выявлением конкретных обстоятельств создания произведения. Мало знать автора, его язык и стиль. Всякий автор является сыном своей эпохи. Сфера исторической интерпретации необъятна: чем лучше и детальней мы узнаем эпоху и ее культуру, тем лучше мы поймем произведение — элемент этой культуры. Истолкование отмечает и те исторические факты, факторы и обстоятельства создания произведения, которые осознавались автором, и те, которые им не осознавались. Поэтому историческая интерпретация может осуществляться с «субъективной позиции» (позиции автора) и с позиции «объективной» (на основе знания фактов и обстоятельств создания произведения, известных из других источников). Однако полностью идентифицироваться с позицией автора, точно так же как и полностью исчерпать исторический материал, невозможно. Поэтому историческая интерпретация еще в меньшей степени поддается регламентации, чем интерпретация грамматическая или стилистическая. Ее объем и детализация определяются скорее практическими, чем теоретическими соображениями. Так, если Цицерон упоминает в



2*



 

35





своей речи Алкивиада, то ничто не мешает привести в пояснение всю историю Алкивиада и его окружения, что вызовет целую цепную реакцию. Но вряд ли целесообразно привлекать всю историю эпохи по поводу одного произведения или его детали 1. Здесь неизбежны разумные ограничения.

Можно сказать, что каждый вид герменевтической интерпретации раскрывает познавательное содержание какой-то определенной герменевтической категории: психологическая интерпретация — категории переживания, языковая интерпретация — категории предпонимания, интерпретация историческая — категории «герменевтического круга», интерпретация стилистическая — категории цели. Однако эта связь не жестко однозначная, а лишь преимущественная, поскольку каждая интерпретация так или иначе апеллирует ко всей системе герменевтических категорий и принципов.

Для герменевтики характерен своеобразный «обращенный» метод — от результатов к истокам познания: его предварительным установкам, основаниям аксиом и принципов, целям, задачам и т. д. Само по себе такое «обращение» полезно, необходимо и в этом плане может

1 В отечественной литературе имеется пример создания комментария такого рода. Речь идет о комментарии Г. Г. Шпета к «Посмертным запискам Пиквикского клуба» Ч. Диккенса, вышедшем в 1934 г. в издательстве «Academia». В нем содержится подробная биография Диккенса, история написания и издания произведения, детально описаны система политического управления, бытовые отношения в Англии того времени, описаны места действия, даже конструкции средств передвижения и напитки, фигурирующие в романе.

 

36



рассматриваться как одно из орудии анализа явлений культуры, в том числе и науки 1.

Говоря о герменевтическом методе, следует отметить, что в филологической герменевтике — классической форме герменевтики, лежащей в основе современных философских спекуляций, собственно языковой характер носит только грамматическая интерпретация, тогда как остальные связаны с художественным, историческим и личностным контекстами языковой деятельности 2. На это обстоятельство следует обратить особое внимание, поскольку современная буржуазная философская герменевтика фактически свела все формы истолкования к языковому, придавала языку онтологический статус, трактуя и исторический, и культурный, и личностный контексты, по сути дела, как языковые образования.

В буржуазной философии герменевтика была воспринята как нечто такое, что могло бы преодолеть крайности «чистого формализма», с одной стороны, и «узкого эмпиризма» — с другой, а также объединить в ходе дела ряд разнородных концепций. Обращение в этом плане именно к герменевтике не случайно, поскольку она осуществляет своеобразный синтез идей феноменологии («очевидность», «феноменологическая редукция», направленность (интенциональность) познания), экзистенциализма («горизонт сознания», «экзистенция»), философии жизни («переживание») и т. д. Были пред-

1 См.: Васильева Т. Е. Проблема герменевтического метода в современной буржуазной философии.—Философские науки, 1980, № 4, с. 107.

2 Подробнее см., например, Богин Г. 11. Филологическая герменевтика. Калинин, 1982.

 

37



приняты попытки герменевтической ассимиляции идей томизма, фрейдизма, герменевтику «обобщали» до «гипертеории» не только знания, но и практики вообще. «Технический» характер герменевтики, ее явная не только методологическая, но и методическая направленность придают ее понятиям «операциональный» характер. Поэтому герменевтику иногда даже объявляют «техникой познания». И, наконец, герменевтический подход создает впечатление причастности к глубокой историко-философской, историко-культурной традиции в отличие от надоевшего уже систематического ниспровержения авторитетов в неопозитивизме и постпозитивизме.

Герменевтический подход подчеркивает активное участие человека в научном познании и даже историческую определенность этого познания. Однако преимущественное внимание при этом уделяется личностным аспектам понимания. Что же касается исторической определенности знания и понимания, то в рамках герменевтики она сводится прежде всего к языковым факторам. Философская герменевтика проявляет исключительное внимание к проблеме языка. По мнению Гадамера, в настоящее время данная проблема «занимает такое же центральное место, какое примерно полтора столетия назад имела проблема мышления, а в немецкой философии — мышления, мыслящего самое себя» 1.

В современной буржуазной герменевтической философии науки, как мы уже отмечали, доминируют лингвистические установки. Природа

 1 Gadamer H.-G. Die Universalitat des hermeneutischen Problems.— In: Philosophisches Jahrbuch, Jg. 73, Halbbd. 2, Munchen, 1966, S. 215.

 

38



трактуется здесь как «книга» или «текст», научное познание — как диалог с природой, научное знание — как перевод с одного языка на другой посредством аналогий, метафор, сравнений и т. д., как процедура «расшифровки» или «дешифровки». «Панлингвизм», так сказать, «текстовизация» природы неизбежно придают трактовке  понимания  мистико-религиозные черты.

Рассматривая понимание как постижение предмета познания из него самого, герменевтика трактует познание как диалектику «части-целого», когда целое познается через его части и наоборот. Путь познания (в рамках «герменевтического круга») оказывается бесконечным вращением в кругу целого и его частей, бесконечным процессом, имеющим лишь относительно завершенные этапы, характеризующиеся как достижение «гармонического единства» понимающего с понимаемым.

Но как обретается эта гармония между субъектом и объектом познания? Что служит посредником, «Гермесом», между ними, обусловливая саму возможность понимания? Такого посредника герменевтика видит либо в «предустановленной гармонии» между субъектом и объектом (В. Гумбольдт, Э. Шпрангер, В. Дильтей), либо в чем-то третьем, объемлющем и субъекта, и объекта и раскрывающемся в них. В качестве этого «третьего» и берется язык. Ставя вопрос о познавательных процедурах, адекватных целям понимания, согласования различных смысловых структур, герменевтика рассматривает в качестве познаваемой реальности разного рода субъективные, в особенности лингвистические, формы выражения обществен-

 

39



но-исторической практики 1. А лингвистическая интерпретация, имеющая своей целью реконструировать общекультурные нормы и традиции, вызвавшие эти формы, трактуется ею как «новый метод». Лингвистические установки герменевтики носят ярко выраженный метафизический характер: все, что понято, есть язык.

Язык, писал Хайдеггер,—это «дом бытия», одновременно хранящий, являющий и таящий в себе бытие. Язык не набор знаков, которые, подобно ярлыкам, наклеиваются на вещи, а наоборот, слово открывает нечто, делает его сущим. Поэтому традиционные методы философии — диалектика и логика,— согласно Хайдеггеру, должны дополняться герменевтической интерпретацией языка. Эти положения своего учителя и развил Гадамер, рассматривающий язык как «фундаментальный слой конструирования мира, как предваряющую схему всех познавательных возможностей» 2.

Что касается проблемы понимания, на приоритет в решении которой претендует герменевтика, то в ее рамках не достигнуто единства в «понимании понимания».  Герменевтическое рассмотрение видит либо психологические, субъективно-неповторимые, либо объективно-исторические аспекты функционирования научного знания. Подобное расслоение герменевтики на две крайние точки зрения вызвано, с одной стороны, комплексным характером пробле-

1 См.: Васильева Т. Е. Проблема герменевтического метода в современной буржуазной философии.— Философские науки,1980, № 4, с. 107.

2 Gadamer H.-G. Die Universalitat des hermeneutischen Problems.— In: Philosophisches Jahrbuch,, Jg. 73, Halbbd. 2, S. 222.

 

К оглавлению

40



мы понимания, а с другой — невозможностью в рамках герменевтической традиции достичь единого комплексного рассмотрения проблемы. Такое рассмотрение предполагает анализ реальной диалектики субъективного и объективного аспектов познания, социально-практическую трактовку личности и человеческого сознания (идеального), выявление диалектики личностного и социального в научном познании как процесса духовного творчества — одной из сторон общественной практики. Другими словами, оно возможно лишь на основе принципов диалектико-материалистической философии.

Следует сказать,1 что главная проблема герменевтики — проблема понимания — благодатный и благодарный предмет для анализа единства объективной и субъективной, личностной и социальной, исторической сторон познания. Однако стремление герменевтики встать в контрпозицию по отношению к диалектическому материализму, стремление вдохнуть вторую жизнь в концепции, давно обнаружившие свою несостоятельность, заводит ее в методологические тупики.

00.htm - glava05

3. Деятельностная основа и нормативно-ценностная природа понимания

Итак, в первом приближении мы рассматриваем понимание как осмысление вообще. Подобная трактовка неизбежно ставит ряд вопросов, первый из которых — вопрос о том, что же такое смысл. Дело в том, что само понятие смысла разработано не в большей степени, чем

 

41



понятие понимания. Не оказываемся ли мы, связывая анализ понимания с понятием смысла, в «многосмысленном» или уж, по крайней мере, в двусмысленном положении?

Нам представляется, что понятия смысла - и понимания являются соотносительными не могут рассматриваться в отрыве друг от друга. Смысла так же нет вне понимания, как и понимание всегда есть усвоение некоторого смысла. Поэтому неразработанность проблемы понимания объясняется в известной мере неразработанностью и отсутствием систематизации в теории смысла, а трудности последней вызваны и тем, что она рассматривается обычно в отрыве от проблемы понимания. Как замечает английский философ М. Даммит, «любая теория смысла, которая не является теорией понимания или не дает ее в итоге, не удовлетворяет той философской цели, ради которой нам требуется теория смысла» 1. Необходимость соотнесения понимания и смысла осознается не только философами, но и лингвистами, семиотиками и другими специалистами.

Вопрос, очевидно, заключается в выработке подхода, позволяющего рассмотреть проблемы смысла и понимания с единой, комплексной точки зрения.

3.1. Возможна ли теория смысла?

Вопреки предостережениям таких специалистов в теории семиотики и коммуникации, как Ч. Моррис, К. Черри, и других авторов, предлагавших

1 Dummett М. What is theory of meaning.— In: Truth and Meaning. Oxford, 1976, p. 64.

 

42



исключить из рассмотрения сам термин «смысл» из-за его многозначности, анализ и применение этого термина продолжаются. Создавшуюся ситуацию неплохо описал американский психолог М. Б. Крилмен: «...смысл, подобно загадочной Золушке, остается по-прежнему нераспознанным и неуловимым. Возможно, что одна из трудностей здесь кроется в том, что разные поклонники этой Золушки представляют ее каждый по своему и ее многоликость увлекает их на поиски ее различных проявлений. Некоторые считали ее простодушным созданием, другие считали ее тонкой и изощренной. Одни сосредоточивали свое внимание на ее интеллектуальных качествах, другие же воображали ее чувствительной и эмоциональной. Были и такие, кто, смирившись с окутывающей ее тайной, заранее соглашались с тем, что могут овладеть ею только в своем воображении, заключив, что она по сути своей недоступна и непонятна» 1.

Особые надежды «аналитическая» философская традиция от Дж. Мура, Б. Рассела и Л. Витгенштейна до Р. Карнапа и У. Куайна связывала с логическим анализом языка.

Действительно, на первый взгляд наиболее явны возможности построения теории смысла в лингвистической семантике и семантике логических формализованных систем как научных дисциплинах, непосредственно ориентированных на изучение знаков, знаковых систем. Особенно перспективными выглядят возможности логической семантики. В этом направлении

1 Цит. по: Акофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных системах. М., 1974, с. 170.

 

43



открывается перспектива анализа смысловых отношений посредством построения логических систем, основанных на тех или иных семантических принципах, за счет чего достигается большая точность и однозначность последних. Именно в рамках логической семантики была наиболее ясно осознана необходимость вычленения самостоятельного смыслового компонента в значении языковых выражений. Различение указания обозначаемых предметов, языковых выражений и их смысла (мысли об указываемых предметах, их свойствах и т. д.), восходящее к работам Г. Фреге и Д. С. Милля, прочно закрепилось в логико-семантической литературе 1. В связи с этим в логической семантике традиционно выделяют два основных раздела: теорию указания и теорию смысла.

Однако, в отличие от теории указания, имеющей дело с отношением знаков к обозначаемым предметам и оперирующей такими понятиями, как имя, обозначений, выполнимость, истинность, теория смысла до сих пор не имеет четкого и ясного обоснования, что служит некоторым авторам поводом для сомнения в возможности ее плодотворного развития. У. Куайн, например, сомневаясь в возможности строгого определения основных понятий теории смысла (смысл, синонимия как тождество по смыслу и пр.), сравнивает ее с теологией и отказывает ей в научности 2. Определенные основания для такого мнения имеются.

1 См.: Смирнова Е. Д., Таванец П. В. Семантика в логике.— В кн.: Логическая семантика и модальная логика. М., 1967, с. 3—53.

2 Quine W. V. 0. Word and Object. Cambridge

(Mass,), 19CO. p. 36.

 

44



Во-первых, прогресс, заметный в последнее время в логической семантике прежде всего при обосновании систем, формализующих смысловые отношения, достигнут во многом За счет уточнения понятий теории смысла в терминах теории указания. Так, использование семантической идеи «возможных миров» — альтернативных описании одной и той же предметной области — позволяет представить смысл как многократное указание одного и того же объекта различными средствами описания (в различных «мирах»), В данном случае изучение смысловых характеристик выражения сводится, по сути дела, к рассмотрению отношений между системами описания («возможными мирами»). При этом никаких специальных понятий, кроме понятий теории указания (истинность, непротиворечивость и т. д.), не требуется.

Во-вторых, и это, пожалуй, наиболее важно, обоснование анализа смысловых связей и отношений в семантике формальных логических систем предполагает кроме всего прочего рассмотрение средств фиксации предметной области, так как анализу подлежат не вообще любые описания, а только совместимые с исходными установками, целями, задачами исследования. Иначе говоря, адекватное задание смысловых связей в логической семантике требует выхода за ее рамки. Логическая семантика, в том числе и в узком смысле — как теория указания, проявляет, таким образом, зависимость от широкого познавательного, коммуникативного и деятельностного контекстов.

Заметим, что с аналогичными трудностями сталкивается и лингвистика. Так, при разработке теории связности текста одной из центральных

 

45



становится проблема выявления и обеспечения связей между словами и выражениями, описывающими одни и те же объекты и ситуации при различных их упоминаниях в тексте. В данном случае чисто синтаксических и чисто семантических критериев оказывается недостаточно. Требуется разработка оптимальной стратегии использования выражений, что уже не является узкосемантической задачей. Подобные трудности возникают при решении целого ряда проблем лингвистической семантики.

Означает ли это, что теория смысла «уходит в песок», как вода в пустыне? Нам представляется, что неполнота узкосемантического подхода к анализу смысла свидетельствует скорее о необходимости анализа смысловых отношений с помощью аппарата других дисциплин (философии, психологии, социологии и т. д.), то есть выхода за рамки собственно семантических концепций.

Основной трудностью при анализе понимания как осмысления является преодоление, с одной стороны, психологизма, сводящего понимание к феноменам индивидуального сознания, с другой —^трансцендентализма,   представляющего смысл в качестве некой самодовлеющей сущности. Основой решения данной проблемы является теория познания диалектического материализма, рассматривающая деятельность сознания в контексте общественно-исторической практики, преобразующей действительность. Хорошо известно положение В. И. Ленина о практических, деятельностных основаниях и истоках логических форм отражения 1. Поэтому

1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч.. т. 29. с. 198.

 

46



действительно широкий подход к проблеме понимания связан именно с рассмотрением механизмов осмысления действительности в процессе практической деятельности по ее преобразованию.

Конспектируя   «Науку логики»  Гегеля, В. И. Ленин отмечает: «...человеческое понятие... объективную истину познания «окончательно» ухватывает, уловляет, овладевает ею лишь когда понятие становится «для себя бытием» в смысле практики» 1. Ленин не случайно берет слово «окончательно» в кавычки, отмечая тем самым, что бесконечность процесса познания обусловлена не только бесконечностью и неисчерпаемостью материальной действительности, но и неисчерпаемостью форм практической деятельности по ее освоению и преобразованию. Природа, материальный мир, взятые сами по себе, вне социального субъекта — человеческого общества и его предметной преобразующей деятельности,— не могут быть источником знания. Кроме того, марксистско-ленинская теория познания не сводит отражение к простому механическому соответствию знания действительности, она утверждает активный характер отражения, направляемого и мотивируемого общественной практикой. Примечательно, что Ленин не сводил роль практики исключительно к гносеологическому критерию истины, а указывал на то, что практика выступает «и как критерий истины и как практический определитель связи предмета с тем, что нужно человеку» 2.

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 193. 2 Там же, т. 42, с. 290.

 

47



Диалектический характер отражения выражается в том, что, с одной стороны, оно выступает как познание объективных свойств и отношений, с другой — как отражение значимости этих свойств и отношений для целей общественной практики. Собственно, именно это обстоятельство и делает человека социальным субъектом познания, а самому познанию придает конкретно-исторический, диалектический характер.

Осмысленный характер отражения действительности в сознании имеет, таким образом, деятельностную, практическую основу. Ключевым в этом плане является понятие ценности, отражающее важнейший аспект человеческой деятельности как деятельности целенаправленной. Преследуя определенные цели, человек создает средства (орудия, инструменты и т. п.), с помощью которых данные цели достигаются. При этом как сами цели, так и средства их достижения выступают в качестве ценностей. Включая элементы реальности в сферу своей целесообразной деятельности, человек тем самым рассматривает реальность как сложную систему ценностей. В качестве ценности могут выступать не только предмет, орудие, инструмент, сам человек, но и слово, знак, действие, отношение — любой элемент человеческой культуры. Окружающая человека действительность не столько «природная», сколько социальная и историческая. И в таких вещах, как яблоки, деревья, столы, стулья и т. п., заключена обширная социально-культурная информация: все они сделаны, выращены, куплены, подарены, то есть «погружены» в социальные отношения и имеют в них определенное назначение. Это назначение, выступающее как бы внут-

 

48



ренним свойством вещи, указывает, каким образом данная вещь реализуется в качестве элемента социальной деятельности, определяет ее социальный смысл.

С выявлением ценностной структуры действительности и связано осмысление. Так как мир человека — это всегда мир ценностей, он полон смысла для него, то есть осмыслен и понятен. Можно сказать, что осмысление и понимание имеют место только в контексте целесообразной деятельности1 и обусловлены великим многообразием явных и крайне сложно опосредствованных целей, преследуемых человеком, и ценностей, с ними связанных. Чем сложнее цели, тем большее число взаимосвязей приходится учитывать, тем глубже требуется проникать в сущность явлений и тем большая степень понимания мира достигается.

Таким образом, всякое явление, всякий элемент действительности, преобразованной и освоенной в человеческой деятельности, становясь элементом определенной культуры, приобретает значение и смысл для социальной общности и отдельной личности, с нею связанной. Смысл и осмысление приобретают социокультурный статус. Основанием для такого расширительного толкования осмысления является отмеченный К. Марксом двойственный характер элементов культуры: с одной стороны, они служат

1 В этом состоит различие между простым отражением и получением осмысленной информации. Отраженно — свойство любого материального взаимодействия — становится информацией только в целесообразных процессах. Так, следы зайца на снегу (простое отражение) становятся информацией (получают смысл) только для хищника или охотника.

 

49



достижению целей общественной практики (в них опредмечивается, объективируется целенаправленная деятельность), с другой — они аккумулируют социальный опыт, служат средством его хранения и передачи (деятельность в них распредмечивается, присваивается) 1. С диалектикой объективации целенаправленной деятельности в ценностях культуры и «распредмечиванием» ее мы и связываем содержание понятия «смысл».

Ценность есть неразрывно единство предмета и его смысла (значения). К. Маркс при анализе товара и стоимости различает собственно ценностную вещь (Wertding), ценностную предметность (Wertgegenstandlichkeit — конкретное деятельностное состояние вещи, ее функциональность) и ее ценность (Wert — как проявление ценностной предметности). Отмечая принципиальную важность такого различения, -Ю. Н. Солодухин подчеркивает центральное место ценностной предметности, каковая по сути дела есть общественные отношения, воплощённые_в_ предмете, то, что К. Маркс называл опредмечиванием сущностных сил человека 2.

, В процессе целенаправленной общественной практики человек наделяет значением самые различные предметы и явления окружающего мира, которые благодаря этому становятся ценностями — средствами для достижения определенных целей. Отсюда следует, что способность к постижению значения и смысла (пока мы еще не проводим различия между этими понятиями)

1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 121—122; т. 27, с. 402-403; т. 46, ч. I, с. 28.

2 См.: Солодухин Ю. Н. Послесловие.— В кн.: Брожик В. Марксистская теория оценки. М., 1982, с. 247.

 

К оглавлению

50



ми) необходимо предполагает способность к целеустремленной деятельности, к «опережающему» отражению действительности, способность ставить себе на этой основе определенные цели, задачи и стремиться к их реализации. Речь идет не только о так называемых «прагматических» смыслах, связанных с практически полезными ценностями, но также об этических, эстетических и других смысловых отношениях, связанных с ценностями добра, красоты, истины, поскольку они тоже необходимы для достижения соответствующих целей культурной деятельности.

Прежде чем перейти к дальнейшему анализу, следует сделать существенную оговорку. Если рассматривать смыслы в отрыве от породивших их и связанных с ними видов целесообразной деятельности, то они могут превратиться в некие самодовлеющие сущности, подменяющие объективную реальность, как это имеет место у Г. Риккерта, Д. Дьюи, Э. Кассирера и других философов-идеалистов. Так же как свойство часов показывать время заключается не в циферблате, не в стрелках и не в колесиках, а в конкретном функционировании всего механизма, так и социальные значения и смыслы реализуются и существуют только в процессе практической деятельности. Человек наследует не столько ценности культуры, сколько виды деятельности, с ними связанные и их породившие. Он входит жизнь не как в музей. Но передача опыта деятельности предшествующих поколений происходит только в той мере, в какой деятельность нового поколения распредмечивает накопленное богатство, превращает его в свой опыт.

 

51



Итак, в поисках ответа на вопрос, возможна ли теория смысла, мы пришли к выводу о необходимости обратиться к комплексу сложных смысловых связей и отношений на различных уровнях теоретического рассмотрения и общественной практики. Именно этот широкий междисциплинарный подход к проблеме на основе марксистско-ленинской философии и образует предмет исследования того, что условно можно назвать общей теорией смысла.

3.2. Нормативно-ценностные системы общественной практики и осмысление действительности

Специфичность человеческого осмысления действительности состоит в том, что смысловая структура, вырабатываемая человеком, обладает социальным, надындивидуальным значением (смыслом) 1, опосредствующим его отношение к действительности. В .этом социальном значении отражается знание о ней с той степенью полноты, которая доступна обществу на данном этапе его развития. Социальные значения реализуются как определённые функции, выполняемые элементами культуры в конкретных

1 Традиционно смысл связывается исключительно с языковой деятельностью. Однако целесообразная социальная деятельность, определяющая осмысление действительности и его характер, не ограничивается языком. Имеется богатейший спектр значений и смыслов принципиально нелингвистической природы, необходимость рассмотрения которых и приводит зачастую к необоснованно расширительному толкованию языка, характерному для большинства современных западных общесемиотических и герменевтических исследований.

 

52



видах деятельности. Поэтому механизмы формирования смысла и понимания многообразны, как многообразна человеческая практика, производящая и использующая ценности.

Социальные значения есть система связей и функций элементов культуры в контексте социальной деятельности. Этот контекст — «ситуация деятельности» и воссоздается человеком в процессе осмысления знака (явления, орудия, текста и т. д.), усвоения его социального значения. Процесс такого осмысления, по сути дела, есть процесс воссоздания культурной деятельности, связанной -с данным знаком, осознание его «сделанности».

С этой точки зрения понимание является конструктивным процессом. По словам А. А. Брудного ,человек «понимает структуру функционального целого, если, имея перед собой элементы этой структуры и не имея инструкции по сборке, способен собрать это целое так, что оно начнет функционировать»1. Осмысление как осознание «сделанности» имеет место не только, например, в производственной, конструкторской деятельности, но и в науке, в искусстве. В древнегреческом techne и санскритском taksati выражается единство искусства и техники как умения. В античной культуре идея красоты была неотделима от идеи пользы, целесообразности. Существенной для развития европейской культуры была идея о том, что смысл придан миру его творцом: «Библейская идея творения мира из ничего как бы заново открыла

1 Брудный А. А. Понимание как компонент психологии чтения.— В кн.: Проблемы социологии и психологии чтения. М.. 1975. с. 168—169.

 

53



перед греко-римской культурой красоту реального мира, представила ее в новом модусе» 1. В немецкой классической философии трактовка осмысленности как «сделанности» была связана с подчеркиванием роли субъекта, познающего мир посредством воздействия на него. Гегель в этой связи приводил пример с гладкой поверхностью реки: что бы ее увидеть, надо бросить в нее камень 2.

Положение о том, что понимание чего-либо есть знание его «сделанности», не следует трактовать слишком просто. Можно быть хорошим электромонтером, но слабо разбираться в сути электрических явлений. Характер понимания «сделанности» обусловлен видом деятельности, к которой причастен человек. Поэтому понимание «сделанности», например, синхрофазотрона для рабочего, конструктора и физика-теоретика есть понимание в различных плоскостях.

По замечанию К. Маркса, «понимание состоит... в том, чтобы постигать специфическую логику специфического предмета» 3. Такая специфическая лапша специфического предмета есть, иначе говоря, сущность данного предмета, объективные законы его развития, а также его свойства, обусловленные конкретной формой культурной деятельности, его породившей.

Метод создания образов произведений искусства, подчеркивал С. М. Эйзенштейн, должен

1 Бычков В. В. Эстетика поздней античности. М., 1981, с. 216.

2 См.: Гегель. Эстетика. В 4-х т. М., 1968, т. 1, с. 37.

3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 325.

 

54



воспроизводить тот процесс, «посредством которого в самой жизни складываются новые образы в сознании и в чувствах человека» 1. Актер играет не просто определенный характер, но и свое .воспроизведение этого характера. Радость мастера — это радость знания о своем умении, радость зрителя — радость за мастера и за себя, знающего, как мастер это сделал 2. Осмысление как осознание «сделанности», содержания  деятельности, дающей осмысление, характеризует и научное познание. Формула-заклинание из «Калевалы»: «знаю я твое происхождение» и операциональное содержание понятия экспериментальной физики, математического алгоритма — родственной природы. Во всех этих случаях речь идет о знании «механизма порождения» объекта познания, то есть процедур, в которых выявляются его существенные

свойства.

Поскольку система ценностей в общественной практике имеет сложную структуру, определенную уровнями и сферами этой практики, то и осознание ценностей, осмысление действительности как познавательная процедура тоже происходит на различных уровнях. Следует подчеркнуть что нас интересуют не психологические уровни понимания — данный вопрос достаточно освещен в литературе. Нас интересуют виды и уровни осмысления, определяемые видами и формами общественной практики

1 Эйзенштейн С. М. Избранные 1964,т.2,с.163.

произведения. М., 2 В этом плане глубоко прав В. Б. Шкловский, утверждавший, что «искусство есть способ пережить деланье вещи» {Шкловский В. Б. Теория  прозы. М., 1929Гс.1З).

 

55



В этом плане понимание представляет собой осознание программ социальной деятельности в определенной культуре. Причём суть дела не меняется, идет ли речь о понимании действительности в рамках данной культуры или об осмыслении явлений одной культуры в контексте другой. Механизм и содержание процесса и в том и в другом случае единые — осознание смысла явления как определенной программы социокультурной деятельности.

Уточнить интересующие нас уровни понимания, а также конкретизировать виды и формы целесообразной практической   деятельности можно с помощью понятия нормативно-ценностных систем как подсистем, фрагментов общественной практики1. Нормативно-ценностные системы определяются, во-первых, предметом деятельности, во-вторых, целью деятельности с ним и, в-третьих, правилами этой деятельности.

Функционирование нормативно-ценностных систем предполагает воспитание у людей деятельностной ориентации на имеющиеся в данном обществе эталоны, нормы, заданные культурной традицией. Дети в процессе игры усваивают

1 Механизмы, аналогичные нормативно-ценностным системам, Р. И. Павиленис называет прагматическими механизмами смыслообразования (см.: Павиленис Р. И. Проблема смысла. М., 1983). Близкое к ним по содержанию понятие нормативных систем используется М. А. Розовым (см.: Розов М. А. Проблемы эмпирического анализа научных знаний. Новосибирск, 1977). Однако использование термина «нормативно-ценностные системы» нам представляется более точным, поскольку в нем подчеркивается неразрывность нормативного и ценностного аспектов общественной практики.

 

56



не только социальные значения предметов и действий, но и отношение людей к этим предметам и действиям. Все социально значимые функции элементов культуры связаны с определенной нормой. Поэтому культура всегда предполагает наличие определенных норм деятельности, системы образцов. Понятия «культура поведения», «культурный человек», «археологическая культура», «агрикультура» и т. д. прежде всего выражают представление о некоторой социально одобряемой и значимой норме деятельности. Именно ориентация на имеющиеся в обществе нормы, образцы и эталоны отличает поведение человека от рефлекторного подражания животных, являющегося лишь «биологически выгодным» типом реакции на внешний раздражитель. Социализация личности, социальный контроль за ее поведением основываются прежде всего на усвоении каждым индивидом некоторой общей системы оценок важности и допустимости того или иного действия и его целей

Вся окружающая человека действительность, естественная и искусственная среда, будучи опосредствованными социальной деятельностью, общественной практикой, выступают как значащие и осмысленные в единстве ценностного, оценочного и нормативного аспектов. Система ценностей по своей сути есть система упорядоченных норм, тогда как последние представляют собой средства реализации ценностей. Норма есть императивное выражение ценности, система правил ее достижения и реализации. Ценности можно рассматривать даже как специфический вид нормы — как ориентирующую (в отличие от регламентирующей) норму,

 

57



поскольку ценности выступают в качестве задаваемых культурой норм человеческого целеполагания 1.

Тот или иной объект или явление получают смысл только благодаря их включению в определенную нормативно-ценностную систему. Понимание как нормативно-ценностная процедура реализуется в процессе передачи культурной деятельности по образцам этой деятельности внутри поколений и между поколениями людей. Функционирование нормативно-ценностных систем, в которые человек включается в качестве участника с момента своего рождения, и служит основой понимания. С. Я. Маршак писал: Как зритель, не видевший первого акта, В догадках теряются дети, И все же они ухитряются как-то Понять, что творится на свете.

Можно сказать, что дети научаются понимать, подражая взрослым.

Если нормативно-ценностные системы выстроить в некой иерархической последовательности, то и смысл (точнее, социальное значение) и его усвоение, то есть понимание, тоже приобретут иерархическую, уровневую структуру. Имеется множество нормативно-ценностных систем общественной практики, и между ними нет строго очерченных границ. Вся жизнедеятельность человека может быть представлена как совокупность таких систем в сфере производства, отдыха, быта и т. д. В наиболее об-

1 Ядром культуры как механизма социального нормирования выступает культурная традиция. Интересную дискуссию, посвященную этому понятию, провел журнал «Советская этнография» (1981, № 2—3).

 

58



щем виде можно выделить основные группы нормативно-ценностных систем, связанные с а) непосредственной практической деятельностью, б) научно-техническими знаниями и умениями, в) идеологией, г) эстетическим отношением к действительности 1.

Даже при таком огрубленном подходе, можно показать, что тип нормативно-ценностной системы определяет специфику осмысления действительности при формировании соответствующих социальных значений. Последние, соответственно видам нормативно-ценностных систем, можно тоже сгруппировать в четыре основных блока: а) функциональные, связанные с ответом на вопрос, «для чего предназначена данная культурная ценность?»; б) конструктивные, связанные с изменчивостью ее исполнения; в) идеологические; г) стилевые, или декоративные.

В этом случае можно выделить и соответствующие виды, уровни понимания социальных значений: выявление сфер деятельности, с которыми может быть соотнесен интересующий нас предмет; выявление конструктивных характеристик, то есть подведение явления под действие общего принципа, закона 2; выявление стилевых характеристик и т. д.

Выделенные уровни понимания не следует трактовать как этапы, последовательное про-

1 Мы отвлекаемся здесь от вопроса о взаимосвязи между этими группами нормативно-ценностных систем, хотя он и представляет, несомненно, особый интерес.

2 Такое выявление выступает как научное объяснение: явление может быть осмыслено в категориях физической, химической, исторической и других наук, которые сами выступают в качестве определенных нормативно-ценностных систем.

 

59



хождение которых обязательно. Понимание социального значения может начинаться с любого уровня и останавливаться на любом уровне, поскольку определяется нормативно-ценностной системой, в которой осуществляется осмысление. Так, предмет домашней утвари может Осмысляться) с точки зрения его назначения (функциональная характеристика), технологии изготовления (то есть со стороны, имеющей отношение к знаниям и умениям), с точки зрения его оформления, а также с точки зрения возможных идеологических функций.

В контексте изложенного всякую культуру можно представить как упорядоченную смысловую структуру, связанную с соответствующими нормативно-ценностными системами общественной практики. Центром смысловой «кристаллизации» выступают нормативно-ценностные системы практической деятельности и связанные с ними социальные институты, способы труда, образцы поведения, идеи и т. д. Эти нормативноценностные системы и соответствующие смысловые структуры образуют сложные композиции. Определяющую же роль в обеспечении целостности смысловой структуры той или иной культуры играет ее мировоззренческая модель. Так как прогресс в развитии культуры связан с постоянной дифференциацией и специализацией нормативно-ценностных систем и связанных с ними смысловых параметров, роль мировоззрения как интегрального фактора осмысления постоянно возрастает.

 

К оглавлению

60



3.3. Структура понимания: элементы и уровни осмысления

Являясь достоянием общества, социальной общности, группы, социальные знания реализуются в индивидуальном сознании, отражая степень овладения обобщенным социальным опытом. Поэтому следует различать в смысловой структуре социальное значение и его значение для индивида—личностный смысл1. Если социальное значение выражает общественное отношение к действительности, то личностный смысл — личное отношение к этой социально осмысленной действительности.

Личностный пласт осмысления действительности зачастую чрезвычайно трудно передать, он глубоко индивидуален. Например, в таком неизбежном факте человеческого существования, как смерть, можно выделить его (биологическое, социальное) значение, но насколько различен личностный смысл его восприятия!

Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь.

Данное обстоятельство, с глубокой философской поэтичностью выраженное Ф. И. Тютчевым, абсолютизировалось многими исследователями смысла и понимания — В. Гумбольдтом, Н. А. Рубакиным, А. А. Потебней, а также в русле герменевтической традиции. Абсолютизация личностного смысла в осмыслении дей-

1 Мы используем здесь термины, введенные А. Н. Леонтьевым в 1946 г., хотя о необходимости различения социального и индивидуального аспектов смысла и значения говорили до него и многие другие.

 

61



ствйтельности человеком влечет за собой признание невозможности адекватной коммуникации. Всякое понимание объявляется непониманием, в лучшем случае — пониманием самого себя.

Овладение значением в самом деле начинается всегда с личностного смысла, но человеческое сознание не является замкнутой в себе монадой — оно открыто, и эта открытость реализуется на основе социальных значений. Поэтому противопоставление социального значения и личностного смысла представляется абстрактным. Личность не противостоит совокупному социальному опыту, который конкретизируется для нее в отдельных социальных значениях, выявляющихся в процессе функционирования определенных нормативно-ценностных систем. Социальные значения всегда реализуются для личности не полностью, а в той мере, в какой ее общественные функции требуют присвоения социального опыта и в какой мере этот опыт реализуется в данной системе общественной практики. Механизм перехода социальных значений в структуру личностного смысла еще недостаточно изучен. Наиболее адекватным объяснением принятия социальных значений и их вхождения в структуру мотивов и целей индивидуальной деятельности, на наш взгляд, является социальное одобрение данного вида деятельности или поведения. Этот механизм обусловливает формирование представлений личности о себе самой. Как отмечают Д. И. Дубровский и Е. В. Черносвитов 1, формирование

1 См.: Дубровский Д: И., Черносвитов Е. В. К анализу структуры субъективной реальности.— Вопросы философии, 1979, № 3, с. 57—69.

 

62



представления о собственном Я происходит в процессе осознания личностью себя как социально значимой ценности.

Степень социализации личности определяется поэтому степенью освоения смысловых функций, связанных с нормативно-ценностными системами деятельности. Преобладание в их общей структуре, определенных социальных значений определяет общую ценностную направленность личности в ее социальной деятельности. Такая направленность определяется и как степень целостности личности. Причем особую роль в развитии личности играют та структура социальных значений и тот «код поведения», которые складываются в начальные периоды жизни ребенка.

Теперь следует уточнить содержание понимания на уровне личностного смысла. Оценочный аспект этого содержания очевиден. «Нельзя разделить понимание и оценку: они одновременны и составляют единый целостный акт»,— писал М. М. Бахтин 1 . Кроме того, как отмечал он, осмысление все время чувствует себя «как единую деятельность — независимо от предметного единства содержания... Деятельность не теряет себя в предмете, а снова и снова чувствует единство в себе самой...» 2. Это единство — единство переживания. Всякое познание переходит в переживание, становится личностным переживанием мира. На важность подобных факторов осмысления указывали многие исследователи, рассматривавшие их, в частности, как

1 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979, с. 346.

2 Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975, с. 64.

 

63



«неявное знание» 1. Действительно, личностные смыслы всегда реализуются в переживаниях конкретного индивида. Не случайно современные методологические концепции развития научного знания проявляют особый интерес к жизненным установкам, даже к биографическим данным ученых. В теории же художественного творчества и эстетического восприятия переживание давно уже утвердилось в качестве процедуры осмысления.

Роль переживания, точнее, сопереживания как процедуры понимания достаточно велика. Человек понимает и постигает боль другого человека исключительно благодаря своей собственной способности переживать чувство боли. Причем, когда мы говорим о переживании как компоненте смысловой структуры, речь идет не только об эмоциональной стороне дела. Сопереживание не одно только сочувствие, можно говорить о переживании интеллектуального, эстетического, нравственного содержания. Понять этот мир для человека — значит понять его как мир других людей: мир матери, мир отца, мир своих друзей и коллег, мир великих гениев человечества.

Таким образом, понимание на уровне личностного смысла поднимает сознание на уровень, носящий принципиально социальный характер, определенный нормативными и ценностными структурами общественной практики. Это выражается в чувствах, поведении, отношении к людям, вещам, идеям.

1 См.: Полани М. Личностное знание. М., 1985; Моторина Л. Е. Концепция «неявного знания» М. Полани,— Философские науки, 1980, № 6, с. 115—120.

 

64



Данное обстоятельство не учитывали такие исследователи, как В. Гумбольт, А. А. Потебня, абсолютизировавшие субъективный аспект понимания (понимание трактовалось всегда как понимание самого себя) и вынужденные поэтому для объяснения межличностного понимания допускать существование своеобразной предустановленной гармонии индивидов 1. Можно утверждать, что вообще любая абсолютизация личностного смысла и сведение понимания к его усвоению, характерные, например, для «понимающей социологии» от В. Дильтея и Г. Зиммеля до ее современных теоретиков 2,  приводит к таким же методологическим трудностям. Подобный подход не выявляет специфики человеческого понимания, состоящей в социальной обусловленности последнего. Осмысление действительности человеком, в том числе и на уровне личностного смысла, принципиально опосредствовано социальным опытом конкретного общества.

Нам уже приходилось отмечать, что для многих современных исследований понимания характерно сведение последнего к осмыслению языковых образований. С нашей точки зрения, понимание как осмысление есть более общая  процедура, связанная с нормативно-ценностными системами общественной практики. Язык предстает в этом случае как одна из этих

1 В. Гумбольдт говорил об одних и тех же клавишах духовых инструментов различных индивидов, настроенных гармонически (Humboldt W. Gesammelte Werke. Bd. 6, Berlin, 1848, S. 68, 201—202, 208—210); см. также: Потебня А. А. Эстетика и поэтика. М., 1976, с. 139—149, 306—308.

2 См.: Ионин Л. Г. Понимающая социология. Историко-критический анализ. М., 1979.



3 Заказ Ns 5951



 

65



 



систем, как нормативно-ценностная система по поводу общения. Языки надстраиваются над определенными нормативно-ценностными системами практики и служат средством управления деятельностью людей в этих системах.

Однако сведение понимания к языковому пониманию вполне объяснимо. Оно вызвано большей явностью различия «означающего» и «означаемого» в языке по сравнению с другими нормативно-ценностными системами. Поэтому в определенном отношении осмысление языкового знака оказывается ключом к осмыслению других элементов культуры.

Подводя итог сказанному, можно выделить следующие элементы смысловой структуры ценностей культуры, выявляемые на соответствующих уровнях понимания:



Ценность, элемент культуры

 

 

Означающее

 

Означаемое

Внешняя форма

Внутренняя форма

Материальная

Форма ценности

(вещь, звук, изображение, движение и пр.)

 

Социальное значение, понятие

Личностный смысл

Предметное значение

 

Смысло-вые значения .

 

Оцен-ка

 

Переживание, чувство активной деятельности

 

1

 

2

 

3

 

4

 

5

 

 

Если переход от позиции 5 к позиции 1 можно рассматривать как поэтапную объективацию, опредмечивание культурной ценности, воплощение

 

66



смысла, то встречное движение от позиции 1 к позиции 5 — как такое же поэтапное ее распредмечивание, собствен-но понимание.

В этой связи возможны две крайности при анализе проблемы понимания. Первая может привести к фетишизации материальной формы ценности. Рассмотрение осмысления сводится к изучению «вещных» аспектов ценности. Вторая крайность сводит понимание к неповторимости индивидуального осознания. Первая абсолютизация характерна для большинства современных общесемиотических исследований понимания, сводящих его к кодировке и декодировке знаковых систем. В этом случае, как отмечал М. М. Бахтин, исчезает бесконечность осмысления (мы «стукаемся о дно») 1. Вторая абсолютизация характерна для герменевтического подхода в духе философии жизни В. Дильтея, Г. Зиммеля и др., она сводит понимание к психологическим феноменам индивидуального сознания.

Нам представляется, что выхода нет и в выборе между психологизмом, растворяющим смысл и понимание в индивидуальной психике, и трансцендентализмом, превращающим смыслы в самодовлеющие сущности. Определяющим моментом понимания является осмысление на уровне социальных значений. Именно этот момент составляет специфику человеческого осмысления действительности, выявляющего в смысловой структуре социальный, надындивидуальный слой, опосредствующий отношение человека к миру.

1 См.: Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества, с. 364.

 

67



 

Глава II

МЕХАНИЗМЫ ПОНИМАНИЯ И СМЫСЛООБРАЗОВАНИЯ

 

1. Диалогический характер понимания

После рассмотрения общей природы понимания, его структуры и уровней естественно перейти к выявлению процессов и механизмов его осуществления.

Следует различать нормативно-ценностные системы, в которых образован смысл, и нормативно-ценностные системы, в которых он рассматривается. Смысловые структуры различных индивидов и культур, сталкиваясь и взаимодействуя, взаимно изменяют друг друга.

Понимание одной личностью другой, понимание представителями некоторой культуры смысла какой-то иной культуры, отличающейся от их собственной, не есть полное погружение в чужую нормативно-ценностную систему, как не есть и навязывание другой стороне своего комплекса отношений и взглядов. Понимание, осмысление есть результат столкновения, диалога, взаимодействия. Любое человеческое общение, а значит, и понимание по своей природе диалогично (а скорее даже полилогично).

1.1. Понимание как диалогическое переосмысление

Даже внешне монологичная речь представляет собой неявную форму диалога, ибо она всегда внутренне ориентирована на возможные ре-

 

68



акции слушателей или собеседников, их возражения или одобрение. В свою очередь, понимание речи (или любого текста в самом широком смысле слова) предполагает реконструкцию этой скрытой диалогичности получаемых сообщений, развертывание внутреннего диалога.

Следовательно, процесс понимания представляет собой сложное взаимодействие между речью, текстом и субъективными ожиданиями, прогнозами, ассоциациями воспринимающего.

Развертывание речи или текста определяет дальнейший ход взаимодействия (общения), отсекает какие-то имевшиеся ранее возможности и порождает новые. Они комментируются, оцениваются, и тем самым исходные тексты превращаются в новые потоки сообщений, создавая непрерывный поток информации.

Человеческая деятельность—развертывается всегда на основе и на фоне множества уже имеющихся, возникающих и изменяющихся контекстов, а ее ^результаты включаются в их сеть, в свою очередь, изменяя их и порождая другие контексты. В данном отношении можно говорить о незавершаемости диалога. Воспринимая и осмысливая некоторое сообщение, мы так или иначе отвечаем на него, причем отвечаем именно в соответствии со степенью понимания (или непонимания), достигнутой на каждом отдельном шаге общения. Могут возникать целые цепи вопросно-ответных конструкций, внешне соответствующих всем правилам построения текстов, но предполагающих совсем другие контексты. Аналогичные процессы могут происходить при восприятии одной культуры другой. Как писал М. Бахтин, одна культура может задавать другой вопросы, которые эта вторая перед

 

69



собой не выдвигала 1. Поэтому смысл, обнаруживаемый этой первой («вопрошающей») культурой в объектах второй («вопрошаемой»), зависит от возможности и умения находить ответы с помощью реконструкции нормативно-ценностных систем, закодированных в этих объектах, и соотносить их с установками своего общества. Так, современный специалист в области истории науки, выявляя те общекультурные, философские и другие факторы, которые обусловили определенные идейно-содержательные слои, скажем, кеплеровских астрономических концепций или ньютоновской механики, делает для нас понятным процесс формирования данных теорий. Но он и мы понимаем эти теории существенно иначе, чем современники Кеплера и Ньютона.

Безоценочное понимание невозможно, «нельзя,— писал В. И. Ленин,— «изучать действительное положение вещей», не квалифицируя, не оценивая его...» 2. Причем оценка может быть разной. Оценка не только обусловливает понимание, позволяет говорить о его осуществлении, но и может вносить определенные искажения, которые создают «псевдопонимание», делают некоторое сообщение бессмысленным с точки зрения воспринимающего его коммуниканта. Любопытный случай такой ситуации дается в знаменитой сцене «Чаепития со сдвигом» из сказки Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес». Алису удивляют часы Шляпочника:

«— Какие они смешные! Показывают день и не показывают час,— сказала она.

1 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества, с. 335.

2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 240.

 

 

70



— А зачем это нужно? — пробормотал Шляпочник.— Разве ваши часы показывают, который год?

— Конечно, нет,— живо ответила Алиса.— Но это потому, что время идет, а год все один и тот же.

— Мой случай почище,— сказал Шляпочник.

Алиса очень смутилась. Она совершенно не поняла, как это и зачем надо мыть случай. Слова Шляпочника казались бессмысленными, но в то же время это были совершенно нормальные слова» 1.

Очевидно, реплики Шляпочника рассчитаны на соотнесение с иной системой действий, в которой часы смазываются сливочным маслом для того, чтобы обеспечить правильность хода, и опускаются в чайник в случае неисправности. Естественно, что мир таких поступков оказывается полностью несовместимым с привычным для Алисы поведением людей и, следовательно, смысл высказываний Шляпочника остается для нее невоспринимаемым.

Диалог оказывается невозможным и в том случае, если его участники только включают сообщения собеседника в свой привычный и фиксированный набор смыслов или стараются полностью воспринять способ осмысления, характерный для собеседника, для чего стремятся разорвать все связи с нормативно-ценностными системами своей социокультурной среды (что полностью никогда не достигается). Лишь частичный выход за пределы привычного позволяет найти какие-то общие моменты, обеспечи-

1 Кэрролл Л. Приключения Алисы в стране чудес. Зазеркалье (про то, что увидела там Алиса). М.. 1977, с. 90—91.

 

71



вающие понимание. Такой выход всегда представляет собой единство разнонаправленных процедур: с одной стороны, выявление неожиданного, странного в сравнении с привычными способами освоения мира, с другой — отождествление неизвестного, непривычного с известным, традиционным. Поэтому понимание предстает всегда не просто диалогом, а столкновением «привычного» и «непривычного».

Данный процесс связан с расшатыванием привычных представлений. вырыванием явлений из привычного контекста их осмысления, разрушением старого смысла. Это та сторона смыслообразования, которую В. Б. Шкловский удачно назвал «остранением»1. Остранение является существенным фактором осмысления действительности в научном познании, которое нередко проходит в своем развитии стадии «кризиса очевидности». На этой стадии выдвижение новых, порой «сумасшедших» идей становится одним из условий дальнейшего научного прогресса.

Механизм остранения не является самоцелью, он носит предваряющий характер. В этой связи следует отметить вклад в рассмотрение процессов смыслообразования знаковых систем, сделанный С. М. Эйзенштейном, который видел задачу не только в том, чтобы «разбить в себе заданное, аморфное, нейтральное бытие явлений», но и в том, чтобы «собрать явление вновь

1 О содержании, истории формирования и роли этого понятия в процессах смыслообразования см.: Тульчинский Г. Л. К упорядочению междисциплинарной терминологии: генезис и развитие термина «остранение».— В кн.: Психология процессов художественного творчества. Л.,1980, с.241—245.

 

72



согласно тому взгляду на него, который диктует мне мое к нему отношение» 1. Тем самым всякое осмысление предстает как переосмысление, выстраивание нового смыслового ряда из остранённых смыслов 2.

Следует отметить, что аналогичными процедурами осмысления широко пользовался В. И. Ленин, для которого характерны острое разоблачение «гладких» слов, «высокой» лексики, уточнение конкретного значения слова, «оживление» значения «изношенных» слов 3.

Процедуры остранения и фиксации не следует понимать как последовательные операции. Осмысление предполагает их одновременную реализацию. Абсолютизация одной из них приводит либо к канонизации некоторой смысловой структуры, либо к крайностям абсурда (примером чего может служить современное модернистское искусство, в котором остранение, разрушение привычного смысла становится самоцелью).

1 Эйзенштейн С. М. Избранные произведения. М., 1964, т. 3, с. 584.

2 В этой связи представляет интерес рассмотрение С. С. Аверинцевым диалектики смыслообразования на примере формирования философских категорий в диалогах Платона за счет «сдвига» в значениях слов обыденного языка. Обыгрывание традиционных значений до их полной неузнаваемости сменяется «остужением» «перегретых» значений в логическом анализе, установлением фиксированного значения. С. С. Аверинцев сравнивает этот процесс с ковкой металла, когда разогрев заготовки до состояния, в котором ей можно придать любую форму, дополняется ее остужением, фиксацией этой новой формы (см.: Новое в современной классической филологии. М., 1979, с. 53).

3 См.: Тынянов Ю. Н, Проблемы стихотворного языка. М., 1965, с. 197—247.

 

73



В процессе осмысления участвующие в диалоге структуры взаимодействуют не только на уровне социальных значений, то есть на уровне понятий, но и переживания. Для того чтобы процесс «столкновения смыслов» мог состояться, часто необходимо преодолеть различные психологические барьеры, отказаться от установившихся взглядов и позиций, а это сопровождается сильными эмоциональными нагрузками вплоть до прямого нежелания понимать другую точку зрения, открытого отказа от диалога. Тем не менее диалог — путь к взаимопониманию. И тогда, скажем, читатель книги Л. Кэрролла способен воспринимать и смысл диковинных речей и поступков обитателей «страны чудес» и недоумение Алисы при столкновении с ними, и озорное, ироничное отношение самого автора к своим героям. Другими словами, читатель способен соотнести с нормативно-ценностными системами своего общества такие сообщения, которые не соответствуют друг другу, он может понимать диалог людей, не понимающих друг друга.

М. М. Бахтин отмечал, что диалог всегда предполагает наличие некоторого третьего собеседника, формально не участвующего в процессе общения, но играющего роль некой «точки отсчета», по отношению к которой реальные коммуниканты упорядочивают свои позиции 1. В разные исторические эпохи такой «нададресат» принимает различные идеологические формы, выступая то как «суд божий», или «суд истории», то как «требования совести» и т. д.

1 См.: Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества, с. 149—150.

 

74



Поскольку человеческая деятельность определяется как возможностями, достигнутыми на предыдущих этапах общественного развития, так и целями, которые наличествуют лишь в виде возможностей, постольку ее смысловое содержание как бы адресовано и прошлым и будущим поколениям. Это и усложняет возможность интерпретации смысла многих полученных ранее результатов, и обеспечивает саму возможность такой интерпретации.

Если бы общение (как деятельностное, так и языковое) было замкнуто только рамками конкретно-исторических   нормативно-ценностных систем, познающее "человечество не имело бы другого способа осмыслить историю различных обществ, кроме «вживающейся» герменевтики в дильтеевском смысле. Но благодаря тому, что различные культуры фиксируют моменты общечеловеческой практики и выступают как ступени на пути социального прогресса общества, можно обнаруживать общие точки пересечения между результатами деятельности народов разных эпох, а значит, можно осмысливать их, реконструировать наиболее важные характеристики их значений.

Так как каждый конкретный тип нормативно-ценностных систем складывается на основе предшествующих ему форм, то он сохраняет в своей структуре (чаще всего в сильно трансформированном виде) черты, определявшие характер этих использованных, «отработанных» форм 1.

1 Отрицание чего-то является с точки зрения марксистско-ленинской философии формой связи, хранения. К. Маркс писал: «Всякое развитие, независимо от его содержания, можно представить как ряд различных

 

75



То, что было главным в системах прошлого, может отходить на второй план в новую эпоху, превращаться во второстепенную особенность реально функционирующих общественных установок. Но само сохранение «реликтовых» черт служит основой для осмысления деятельности предыдущих поколений. Вопросы, которые одна историческая эпоха задает другой, оказываются в определенном смысле «спровоцированными» теми возможностями, которые различимы в содержании «вопрошаемого» периода с точки зрения «вопрошающего».

Таким образом, люди, принадлежащие к какому-либо культурно-историческому сообществу, принимая актуально функционирующую систему норм и оценок, ориентируются (в различной степени и с различной направленностью) и на те или иные фрагменты общественных установок, которые связаны с прошлыми традициями. Все это определяет сложный, неоднозначный характер индивидуального личностного восприятия общественного опыта, той или иной нормативно-ценностной системы.

1.2. Возможно ли понимание без непонимания?

Участвуя в реальной практике общения, человек обычно учитывает лишь возможную реакцию своего непосредственного собеседника и в соответствии с ней строит свои сообщения. Однако, поскольку его личностный смысл часто оп-

ступеней развития, связанных друг с другом таким образом, что одна является отрицанием другой» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 296). См. также: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 207.

 

76



ределяется неявными, неосознаваемыми ориентациями, постольку степень ожидания, из которой исходит каждый участвующий в общении индивид, весьма неоднозначна. Действующие в данном типе общества нормативно-ценностные системы задают предельные рамки степени ожидания, и человек, вступая в контакт с другими членами сообщества, ожидает от них определенных поступков и слов в ответ на свои поступки и слова. Одни реакции, с точки зрения каждого коммуниканта, более вероятны, другие менее вероятны, третьи вообще исключаются из спектра ожидания.

Таким образом, вступая в общение, человек всегда исходит из определенного набора вероятностных оценок возможного ответного поведения других людей. Ожидания и вероятностные оценки, используемые каждым субъектом, в общих пределах задаются общественными установками и представляют собой их отражение в индивидуальном опыте человека.

При этом однозначная формулировка имеющегося знания, жесткая связь между некоторым подразумеваемым содержанием знания и способами его выражения может затруднять его передачу, потому что строго определенное содержание некоторого сообщения связано с определенным комплексом ассоциаций и в случае их отсутствия у субъекта, принимающего сообщение, понимание не возникает. Поэтому возможны ситуации, когда различного рода уточнения, исправления и дополнения не столько способствуют установлению понимания, сколько препятствуют ему. Более эффективными оказываются гибкие, вероятностные соотношения внешних и внутренних уровней сообщения, что

 

77



обеспечивает субъекту большую свободу в восприятии содержания, передаваемого другими участниками общения. Иначе говоря, чем большим набором средств выражения обладает человек и чем большую свободу выбора таких средств он допускает для своего собеседника, тем быстрее и полнее достижимо понимание в их диалоге. Конечно, такой набор не может быть безграничным, иначе общение превратится в обмен бессодержательными потоками текстов.

Человек в процессе своей деятельности всегда как бы «настроен» на выявление закономерностей, определяющих ту ситуацию, в которой он в данный момент оказывается. Как показывают эксперименты, люди нередко ожидают (прогнозируют) закономерные последовательности даже там, где всякая организованная упорядоченность намеренно исключается и последовательность определяется чистой случайностью.

Общение не становится игрой в «испорченный телефон» именно потому, что на каждом шаге диалога его участники не только воздействуют на личностные смыслы друг друга, изменяя их, но и изменяют собственные субъективные оценки и ожидания, взаимно корректируя их в соответствии с получаемыми результатами и реакциями собеседника. Такая корректировка становится возможной только на основе общественной нормативно-ценностной системы. Именно она обеспечивает возможность общения, адекватного понимания и вообще взаимодействия в самом широком смысле.

С диалогическим характером общения связан и диалогический характер языка как средства этого общения. Классическая филология,

78



сформировавшаяся на материале изучения мертвых языков (древнегреческого, латинского и т. д.), долгое время не учитывала этого обстоятельства. Однако развитие языкознания, уяснение зависимости понимания языковых выражений не только от знания их «предметных» и «синтаксических» значений, но и от широкого культурного контекста привели к осознанию необходимости учитывать диалогическую природу языкового текста.

Любой текст представляет собой внутренне диалогичную структуру, ибо содержит в себе как явные, так и подразумеваемые апелляции к одним авторам, направлен против взглядов других, опирается на известные факты и положения или подвергает их сомнению. Недиалогичный текст, если бы он был возможен, воспринимался бы или как полностью лишенный смысла, или как таковой, которому может быть приписан любой смысл, что практически одно и

то же.

Не случайно, стремясь добиться максимальной выразительности, уменьшить возможность неадекватного восприятия, многие ученые излагают полученные ими результаты в виде диалога. Сталкивая различные точки зрения, они стремятся стимулировать возникновение нового знания у читателей или слушателей. Метод сократовской диалектики, помогающий пониманию истины с помощью диалогического рассуждения, оказался эффективным и для возникшего позднее естествознания. Образцы текстов, построенных подобным образом, можно обнаружить на каждом этапе развития науки (назовем хотя бы галилеевский «Диалог о двух главнейших системах мира — птолемеевой и копер-

 

79



виковой» и книгу И. Лакатоса «Доказательства и опровержения»). Различные формы диалога, сопоставления несовпадающих позиций (а значит, и нетождественных субъективных установок) позволяют выявить скрытые смыслы с такой очевидностью, которая вряд ли достижима при других способах изложения.

С помощью «диалоговой» модели оказывается возможным наметить решение одной из горячих проблем современной методологии научного познания — проблемы понимания нового знания, которая представляет собой один из аспектов вопроса об источнике и способах происхождения новой информации о мире. Существуют суждения, допускающие ее возникновение «из ничего» или объявляющие новое «хорошо забытым старым», что, по существу, снимает сам вопрос. Ни простое накопление знаний, ни уточнение их с помощью «исключения ошибок», ни «переключение способа видения» (Т. Кун) не позволяют сами по себе рационально объяснить механизм . возникновения новых идей.

Если же рассматривать столкновение различных теоретических концепций как диалог, то становится очевидной необходимость поиска способов «перевода» одной теории на язык другой. Как отмечалось выше, однозначное преобразование чаще всего оказывается невозможным и приходится удовлетворяться приближенным совпадением, уподоблением, что обусловливает, в частности, и появление новых смыслов.

В истории человеческого общества и его культуры можно выделить периоды, отличающиеся строгим воспроизводством канонов, борьбой

 

 

80



против малейших нарушений традиционных форм мысли. Наряду с формированием неких целостных нормативов всегда существовали смысловые структуры, не входящие в их содержание. Нормативно-ценностные системы, определявшие характер данного социума и выражавшие взгляды, интересы наиболее влиятельных слоев общества, вытесняли, запрещали идеи, связанные с идеологией таких социальных сил, которые либо противостояли «власть имущим», либо еще не сформировались окончательно, либо уже распались.

Диалог старого и нового всегда определялся характером тех установок, которые в данный момент являлись господствующими. Вытесненные на периферию «архаичные» идеологические комплексы, казалось бы, полностью утратившие свое значение, могут вновь в той или иной степени возрождаться при определенных поворотах истории. Такое повторение пройденных этапов сопровождается новым перемещением элементов нормативно-ценностных систем и изменением общественных оценок и отношений.

«Неточный перевод» обусловлен, таким образом, изменением оценочной системы, а также изменением самой меры точности. Попадая в различные коммуникативные системы, слова и другие средства выражения обычно изменяют свой смысл и функцию. При каждом существенном изменении социальной жизни возникает необходимость заново приспосабливать друг к другу различные уровни и формы нормативно-ценностной системы. «Диалог» старых и новых компонентов порождает новые смыслы, которых прежде не знали.

 

81



Подобно тому как столкновение конкурирующих теорий в науке может привести к возникновению синтетического варианта и похожего и непохожего на исходные теории, взаимная адаптация старого и нового стилей мышления имеет своим следствием изменение способов выражения, системы ожиданий и оценок. При этом (прежде всего это относится к развитию науки) обычно не происходит полного разрыва со взглядами прошлого. Как мы старались показать, они всегда в явной или неявной форме продолжают оказывать влияние на новые системы оценок. Идеи, определявшие прежде личностные смыслы людей, включаясь в новые системы установок, переосмысливаются. Они наполняются новым содержанием, в них выявляется смысл, ранее не включавшийся в общественное поле зрения. Необходимо подчеркнуть также, что само это новое содержание обусловлено изменениями, происходящими в человеческой деятельности. Развитие общественной практики позволяет находить и средства осмысления любых фактов человеческой культуры, какой бы древней и странной она ни представлялась. Могут отсутствовать какие-то звенья, опосредствующие процесс реконструкции утерянных значений. Их поиск является задачей конкретных наук — археологии, истории, этнографии и т. д. Диалектический характер взаимодействия старого и нового, проявляющийся в виде их диалога, обеспечивает объективную основу для оценки каждым временем и обществом своего места и роли в бесконечном ряду поколений, позволяет осознавать связи, организующие деятельность индивидов, а значит, и понимать смысл прошлых эпох и перспективу эпох будущих.

 

82



 

2. Метафора как средство смыслообразования.

Человек, осваивая окружающий мир, во многом воспринимал его по аналогии с собственной деятельностью. На стадии разложения мифологического мировоззрения это обусловило появление своеобразных антропоморфных метафор, позволявших древнему человеку упорядочить свои представления о мире, перенося на принципы структурирования форм общественного уклада и человеческого организма 1. Такой прием был развит в дальнейшем, создавая особый познавательный контекст, который можно выразить с помощью формулы «как если бы», потому что человек не только отождествлял различающиеся объекты, но и сознавал условность такого отождествления. Данный контекст обычно предполагает использование различных языковых метафор. Так как индивид, получающий сообщение, приписывает ему смысл, обусловленный его личным опытом, и тем самым до определенной степени отождествляет себя со своим собеседником, то выяснение роли метафорических контекстов в обеспечении процесса понимания представляет особый интерес. Не случайно изучение метафоры в настоящее время вышло далеко за пределы теории стилистики и литературоведения. Метафора стала предметом пристального изучения в семиотике, логике и методологии науки, в теории познания.

1 Подробнее см.: Гусев С. С. Наука и метафора. Л., 1984.

 

83



2.1. Метафора и «столкновение смыслов»

Американский философ и логик М. Блэк в 1962 году сетовал на то, что философы, при всем их «пресловутом интересе к языку», избегают изучать феномен метафоры 1. С тех пор дело в значительной мере изменилось, и сегодня существует множество книг и статей, анализирующих метафору как одно из важнейших средств конструирования языка и осмысления действительности.

М. Блэк видит сущность метафоры в том, что она связывает две разнородные идеи, а это позволяет использовать различные ассоциативные комплексы информации и выходить за пределы какого-то одного круга представлений. Метафора с его точки зрения, есть выражение, в котором одни слова используются в прямом, а другие в переносном смысле. Особое внимание уделяется соотношению этих различных элементов. Первый Блэк называет «рамой», а вторые «фокусом» метафоры и считает, что особенности содержания метафорических выражений обусловлены намерениями автора, выбирающего «фокусные» элементы. Таким образом, для понимания смысла метафоры индивид, получающий сообщение, должен уметь оценить словa, играющие роль «фокуса» метафоры

Метафорические слова связаны с системой ассоциативных комплексов, состоящих из значений общих для представителей одной культуры. Блэк считает, что понимание достигается с помощью возбуждения у индивида ассоциаций,

1 Black М. Models and Metaphors. N. Y.. 1962, p. 25.

 

84



подразумеваемых передающим сообщение субъектом. Он рассматривает в качестве примера выражение «человек-волк» и утверждает, что, поскольку каждый представитель одной и той же культуры связывает с понятиями «волк» и «человек» сходные ряды идей, составляющих часть общественного знания, постольку у индивида, воспринимающего данное выражение, возникнет соответствующий комплекс мыслей о

«человеке-волке».

Таким образом, Блэк проводит мысль о том, что в метафоре новый смысл порождается столкновением идей и не может быть сведён ни к какой-нибудь одной из этих идей в отдельности, ни к простому их объединению, и возвращается к традиционному пониманию метафоры как результата следования некоторому образцу. Заданный способ рассмотрения определяет отбор соответствующих характеристик, с помощью которых интересующий человека предмет отображается в его знаниях.

Хотя Блэк решительным образом возражает против понимания метафоры как особого вида сравнения, тем не менее общий контекст его рассуждений показывает, что его возражения носят скорее декларативный характер. Особенно это заметно в той части его книги, где Блэк обсуждает роль «концептуальных архетипов» в понимании окружающего мира. Раскрывая содержание данного термина, он пишет, что речь идет о «систематизированном наборе идей или ключевых слов и выражений, который тот или иной автор постоянно использует»1. То есть «архетип» выполняет функцию «общего представления

1 Black М. Models and Metaphors, p. 241.

 

85



о мире», что позволяет сравнить его с понятием парадигмы. И в качестве такового он определяет осмысление фактов и событий, с которыми человек имеет дело.

Таким образом, суть позиции Блэка заключается в том, что метафора работает, проецируя на то, что мы должны понять, множество ассоциативных связей, соответствующих комплексу представлений об образце, с помощью которого мы осваиваем неизвестное. Данная позиция превращает процесс понимания в одностороннее воздействие норматива, образца на воспринимающего сообщение индивида, лишая его какой-либо личной активности.

Во многом противоположную позицию занимает другой американский автор, К. Тарбейн, который в отличие от М. Блэка видит в метафоре не образец, задающий индивиду способ осмысления воспринимаемых сообщений или фактов, а некую «маску», характер которой зависит от отношения субъекта-автора к описываемому предмету1. В данной концепции субъективный момент отображения окружающего мира еще более усиливается.

К. Тарбейн выделяет три стадии понимания, основанного на метафоре.

1. Нарушение конвенций, связанных с языком. В этом случае ребенок, называющий верблюда собакой, и механик, употребляющий термин «машина» по отношению к человеческому телу, поступают одинаково, хотя эти ситуации существенно различаются.

2. Закрепление нового значения, осознаваемого

1 Turbayne С. М. The Myth of Metaphor. New Haven, 1962, p. 22.

 

86



как метафора. На этой стадии контекст «как если бы» может постепенно утрачиваться, происходит полное отождествление двух понятий (например, мы говорим «пушка выстрелила», не замечая, что буквально это означает «выпустила стрелу»).

3. Полное вытеснение старого значения. В данном случае метафора окончательно исчезает вместе с прежним именем. Предмет переименовывается.

В этом смысле философские программы Декарта и Ньютона, с точки зрения Тарбейна, представляют собой результат смешения элементов описания процессов природы с элементами самих описываемых процессов. Он сравнивает это с действиями повара, который приготовил по некоему рецепту блюдо и добавил в него страницу с рецептом. Именно поэтому Ньютон не замечал фундаментальной гипотетичности своих теорий и отвергал гипотезу как средство

познания мира.

К. Тарбейн считает необходимым всегда осознавать метафоричность языковых средств, используемых наукой. Так как перевод метафоры на обычный язык (то есть ее замена буквальным выражением) в большинстве случаев невозможен, то саморефлексия ученого — единственный способ избежать многих заблуждений и иллюзий, возникающих в процессе научного исследования. Анализ существующих теорий, считает Тарбейн, может обнаруживать, что в сердцевине той или иной из них часто таится метафора. В этом плане ориентация на осознание метафор в теории или отказ от такого поиска могут служить критерием различия между собственно наукой и чем-то вроде «научной мифологии»,

 

87



отношение к которой определяется уже не пониманием, а верой.

Еще один специалист по метафоре — М. Бердсли (США) находит новые аргументы против сведения метафоры к сравнению, обращая внимание на «несимметричность» соотношения элементов метафорического выражения. Действительно, если значение выражения, с помощью которого реализуется сравнение, не зависит от порядка его элементов, то смысл метафоры может радикально меняться при изменении этого порядка. Выражение «человек-волк» вовсе не равнозначно выражению «волк-человек».

Особое значение Бердсли обращает на «краевые значения термина», под которыми имеет в виду дополнительные, неосновные характеристики используемых понятий. Бердсли считает, что с каждым словом естественных языков связаны целые спектры различных «побочных» значений, одни из которых принимаются нами в расчет, Другие остаются незамеченными, что и определяет возможность или невозможность понимания языковых выражений.

Так как Бердсли тоже принадлежит к сторонникам концепции «словесного столкновения» как источника возникновения нового значения, то, с его точки зрения, использование одного и того же метафорического термина по отношению к разным объектам позволяет обнаружить в них нечто общее. Возникшее из «семантического столкновения» новое свойство описываемого объекта еще не обладает собственными характеристиками, поэтому объекту приписывается спектр возможных признаков, которыми обладало соединенное с ним свойство в прежних контекстах. Привязывание такого спектра к новому

 

88



контексту обнаруживает новые смысловые оттенки данного свойства, а значит, порождает новое понимание. Так, поэт говорит о «непостоянстве луны», но не только дает луне необычную характеристику, но и обнаруживает (хотя и с меньшей степенью явности) неожиданный смысл слова «непостоянство» 1.

Все подходы к анализу метафоры, существующие в рамках современной буржуазной философии, ограничиваются рассмотрением языковой деятельности. Несмотря на декларируемое их авторами стремление найти действительную основу механизмов, посредством которых человек осмысливает и окружающий мир и свою деятельность в нем, в данном отношении эти подходы оказываются неэффективными. Отказываясь от жесткой программы логического эмпиризма, представители постпозитивистского течения ударяются в другую крайность, пытаясь найти решение поднимаемых вопросов помимо науки, вне ее, и апеллируют к языкам искусства, обыденного опыта и т. д. Но и в том и в другом случае теория не выходит из круга традиционных для буржуазной философии установок. Если познавательная деятельность сводится исключительно к мыслительно-языковой практике, то даже верно намеченные вопросы находят идеалистическое решение.

Видимо, ощущая ограниченность такой позиции, западные исследователи стараются найти какие-то новые повороты темы. Например, Г. Лакофф и М. Джонсон, авторы большой

! Beardsley М. С. The metaphorical twist.— In: Philosophy and Phenomenological Research, vol. 22, 1962, N 3, p. 302—303.

 

89



статьи1, посвященной главным образом тем аспектам метафоры, которые определяют, по их мнению, ежедневную обыденную деятельность людей, в том числе и взаимопонимание при обмене информацией, начинают с утверждения о том, что метафора является характеристикой не только языка или мысли, но в действия. Входя в фундамент существующих концептуальных систем, метафора определяет человеческое понимание событий, фактов, способов действия и т. д.

Однако авторы статьи ставят в слишком прямую зависимость выбор языковых средств и способ отношения к миру, отдавая при этом главенство именно языку. С их точки зрения, стоит нам употребить слово «дискуссия», имеющее в рамках европейской культуры значение «борьба», как тут же возникает однозначно определенный круг представлений, жестко определяющих все наше дальнейшее восприятие окружающего, а также форму поведения. Представитель другой культуры выбрал бы иную систему описаний, а значит, и другую форму поведения.

В приведенном рассуждении имеется рациональный момент. Употребление метафор в определенной степени действительно сходно с цепной реакцией в силу того, что они образуют нечто вроде кустовой системы и, выбрав один из элементов системы, человек вынужден использовать и соответствующие ему другие. Между различными метафорами складываются отношения следования (конечно, не в строгом

1 Lakoff G., Johnson M. Conceptual metaphor in everyday language.— In: The Journal of Philosophy, 1980, vol. 57, N 8.

 

 

90



логическом смысле данного термина), а потому форма описаний во многом определяем и средствами описания. Однако сам их выбор зависит не только от специфики языка и культуры, но прежде всего — от особенностей описываемого объекта. Без учета этого обстоятельства вопрос о критериях выбора приобретает иррационально-идеалистическую окраску.

Лакофф и Джонсон подробно описывают процесс структурирования метафор и выделяют три главных области «концептуальных структур», из которых черпают «корневые» метафоры. Первая — это область «физического», то есть структура, определяющая понимание предметов и идей «как объектов, существующих независимо от нас». Вторую область составляет культура, третью — собственно интеллектуальная деятельность. Эти области и ограничивают наши возможности описания мира. Выбрав какое-то понятие, принадлежащее одной из этих концептуальных структур, и сопоставляя его с понятием, входящим в другую структуру, мы связываем различные области и «структурируем одну в терминах другой».

Стараясь избежать откровенно идеалистической ориентации, авторы указывают в качестве базиса концептуальных структур человеческий опыт и пишут: «Метафоры коренятся в физическом и культурном опыте. Они не вводятся случайным образом». Но так как сам опыт определяется концептуальными структурами, то возникает замкнутый круг, из которого не так-то просто выйти к искомой реальности.

Непоследовательность концепции Лакоффа и Джонсона обусловлена их общефилософской позицией. Желая иметь дело с реальным мате-

 

91



риалом, а не с абстрактными схемами, они в то же время не могут преодолеть традиционного для позитивистской философии размытого понимания опыта, к которому в конечном счете апеллируют. Поэтому истинность понятий определяется у них как «пригодность для понимания ситуаций», что нисколько не облегчает уяснения того, как это «понимание» осуществляется на деле.

Итак, даже отказываясь от узких установок неопозитивизма, ориентированного исключительно на анализ языковых структур, западные философы не могут найти ответ на вопрос о факторах, обусловливающих возможность осмысления новых фактов, ранее не включенных в опыт человека.

Между тем «столкновение смыслов», порожденное диалогичностью человеческого мышления, осуществляется в контексте общественной практики, чего не видят буржуазные философы. Именно активное взаимодействие человека с окружающей действительностью вызывает необходимость различного рода переноса идей и смыслов. Например, Ф. Энгельс отмечал, что «представление о силе заимствовано, как это признается всеми (начиная от Гегеля и кончая Гельмгольцем), из проявлений деятельности человеческого организма по отношению к окружающей его среде» 1. Поэтому анализ смыслообразующего действия метафоры обязательно предполагает рассмотрение того, как происходит заимствование одной областью познания терминов другой, как осуществляется перенос понятий, вызывающий «столкновение смыслов»,

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 402.

 

92



в появление нового понимания традиционных языковых средств.

Процессы подобного рода происходят в познании постоянно и всегда связаны с переходом на новый уровень представлений о мире. Ф. Энгельс писал в предисловии к английскому изданию «Капитала» К. Маркса: «В науке каждая новая точка зрения влечет за собой революцию в ее технических терминах» 1. Под этими средствами имеются в виду и способы терминологического выражения, которыми пользуются исследователи. Погружение используемых ранее понятий в необычные контексты позволяет выходить за пределы привычных представлений.

2.2. Смысловой перенос и новое понимание

С этой точки зрения особенно интересно рассмотреть превращение слов и выражений естественного языка в специальные научные термины. Использование языковых конструкций нетрадиционным образом представляет собой один из типичных случаев метафоризации. Оно позволяет выявлять новые способы связи идей. Например, румынский математик С. Маркус отмечает наличие в языке математической логики (и математики вообще) слов, чьи значения хотя и имеют общие черты с обыденным употреблением, но в то же время существенно от него отличаются. В качестве примера он рассматривает понятия «фильтр», «сортировка» и д.р.2

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 31.

2 Markus S. The metaphors of the mathematical language.— In: Revue Romaine des sciences sociales, 1970, vol. 14,N 2.

 

93



Возможность переосмысления обыденных слов обусловлена диалектикой формального и содержательного, проявляющейся еще в рамках мифологического мышления. Традиционные тексты и ритуальные действия, передаваясь из поколения в поколение, сохраняя свою форму, могли постепенно обретать новое содержание.

Аналогичные процессы можно наблюдать и в научной практике. Скажем, преобразования математических выражений не требуют непременного выявления их содержательного смысла на каждом шаге вычислений.

Точно так же содержательные термины и высказывания могут использоваться (и чаще всего используются) в качестве «блоков», содержание которых остается до конца не выявленным. Поэтому они могут включаться в новые деятельностные и мыслительные контексты и приобретать ранее не присущее им значение. Например, мы говорим «солнце заходит», вовсе не являясь сторонниками птолемеевской системы мироздания. Хотя буквальный смысл этой фразы предполагает представление о движении солнца вокруг земли, мы употребляем ее, не вдумываясь в содержание и имея в виду контекст, никак не связанный с идеей геоцентризма.

Подобная трансформация смысла на первых порах сохраняет метафорический характер. Отсюда есть основание утверждать, что на определенных этапах развития научного познания (формулировка качественно новой проблемы, возникновение «промежуточной» области исследования, обнаружение аналогии между различными способами исследования и т. д.) именно

 

94



метафора порождает возможность выразить в языке, а значит, сделать осознанной новую информацию о мире. По мере усвоения метафоры выражение теряет свою первоначальную новизну и его метафорический характер перестает восприниматься в явной форме 1.

Поэтому язык научной теории обычно многоуровневый. Скрытые в ее глубинных семантических слоях метафоры всегда таят возможность нового взгляда на вещи, способного выявить еще непознанные их свойства и стороны.

Не менее важным оказывается и тот факт, что контекст «как если бы», с которым связано использование метафорических выражений, позволяет снять многие явные и неявные ограничения, накладываемые существующей системой знаний. Соединение признака с такими объектами, которым вообще-то не принято его приписывать, достаточно часто оказывается эвристически плодотворным. Именно таким образом происходит расширение научных обобщений. Метафорический контекст размывает жесткую связь конкретного свойства и конкретного физического предмета, что позволяет считать данное свойство общим для разнотипных объектов и создает возможность построения более широких классов, объединяющих эти объекты в единую систему.

Уже первые понятия физики («сила», «толчок», «импульс» и т. д.) представляли собой

1 В этом отличие научных метафор от поэтических, ибо, скажем, строки: «Художник нам изобразил глубокий обморок сирени» — при любом числе повторений не потеряют своего метафорического характера.

 

95



результат перенесения характеристик человеческого взаимодействия с миром на саму физическую реальность. Слова вырывались из привычных контекстов и приобретали новое, более универсальное значение.

Абстрагирующая способность человеческого мышления не только позволяет «отрывать» признак от его носителя, но и может представить этот признак в качестве «заместителя» самого реального предмета. Тогда и возникает возможность связать то, что относилось до сих пор к удаленным друг от друга областям, уподобить между собой объекты даже явно противоположного характера на основе «общего» признака.

Таким образом, метафора затушевывает различия, существующие между интересующими исследователя предметами, что позволяет, по выражению Н. Д. Арутюновой, «сравнивать несопоставимое» 1. При этом новые смыслы могут возникать не прямо как результат появления нового термина, а как следствие его использования для описания и фиксирования исследуемой предметной области. Например, термин «множество», введенный Г. Кантором, на первых порах имел достаточно метафорический характер, но он позволил получить такую информацию о природе традиционных математических объектов, о которой математики ранее не догадывались.

Контекст «как если бы» различным образом способствует снятию семантических, содержательных, ограничений и в случае явной мета-

1 Арутюнова Н. Д. Языковая метафора.— В кн.: Лингвистика и поэтика. М., 1979, с. 170.

 

96



форичности и тогда, когда метафора скрыта в глубинном слое используемых выражений. Появление метафоры при разрушении древнего мифологического строя мышления, а затем и возможность погружения ее в глубинные слои научного знания — факторы, способствующие как становлению научного знания, так и его дальнейшему изменению. Без вытеснения метафорических смыслов из области научного исследования невозможно получить точное знание, а без создания метафорических контекстов (иногда за счет выявления их неявной, скрытой формы в языке теории) невозможно получить новое знание, невозможно его включение в структуру существующих представлений, а значит, невозможно и понимание. Действительно, анализ языков -науки обнаруживает, что они во многом строятся с использованием метафорических средств, различных по природе и происхождению. Так, американский математик Д. Пойа, ссылаясь на свой опыт математических исследований, говорит об эвристичности таких языковых конструкций, как «стиснутые корни», «выбивание  корней  многочленов»  и пр. И. П. Павлов описывал механизм образования временных нервных связей, метафорически отождествляя нервную систему с телефонной станцией.

Все это обусловливает сложность, неоднородность языков науки, различные составляющие которых выражают как стремление ученых к точному, однозначному отображению объективной реальности, так и к использованию вероятностных методов, определенным эквивалентом которых выступает метафора. Являясь средством связи между различными слоями языка



 

97





какой-либо научной теории, она создает сложные многоуровневые отношения между ними. Поскольку взаимодействующие подобным образом элементы обладают различной природой, постольку их взаимоупорядоченность тоже можно рассматривать как модель диалога в широком смысле этого слова.

В этой связи, видимо, имеет смысл говорить о метафорах «внешних» и «внутренних». «Внешними», на наш взгляд, следует называть механизмы, обеспечивающие целостность теоретической системы при разнородности языковых элементов, ее составляющих; «внутренними» метафорами можно считать образные представления, неявно содержащиеся в каждом из слоев теории. Такой подход позволяет рассмотреть осмысление нового знания как результат некоторого диалога1. Взаимодействие эмпирических и теоретических средств познания, сопоставление гипотез и способов их проверки — в любом из этих случаев мы имеем дело с взаимной увязкой различных языковых средств, а значит, с возникновением контекста, в котором их различия становятся как бы незаметными.

Возможность понимания при столкновении различных смысловых комплексов определяется не столько тем, что один из них изменяется под воздействием другого (хотя и такая ситуация возможна), сколько созданием некоторой промежуточной системы, существование которой определяется довольно противоречивыми условиями. Тем не менее такая система может спо-

1 При этом можно рассматривать диалоги разных типов: диалог человека и мира, различных вариантов теории между собой, уровней внутри отдельной теории и т. д.

 

98



собствовать выходу из тупиковой ситуации, пониманию новых фактов.

Таким образом, метафоры, с одной стороны снимают ограничения на формы описания исследуемой области, а с другой—заменяют возникшую многозначность отображения некоторой определенностью, приписывая объектам данной области ранее не выявленные у них свойства и тем самым по-новому направляя процесс понимания.

Этим определяется важная роль метафорических контекстов не только в процессе формирования нового знания, но и при восстановлении нарушенной им целостности существовавших представлений о мире. Усиление последней функции метафоры связано с тем, что современный научный поиск все чаще сталкивается с необходимостью описывать не только объекты, принципиально недоступные для непосредственного наблюдения, но и такие, с которыми эмпирическое исследование еще не имеет дела. Однако ученый, интерпретируя результаты формальных вычислений, и при отсутствии экспериментальных обобщений вынужден строить описания гипотетических объектов. Отсюда, например, понятия типа «шарм» элементарных частиц или «цветность» кварков, явно имеющие метафорическую окраску.

Тем самым абстрактные представления условно отождествляются с более привычными образами, обладающими утвердившимся набором ассоциаций, что позволяет строить какие-то переходы и промежуточные ступени к понятиям уже привычным, без чего невозможно понимание и рациональное освоение научных абстракций.

 

99



 

3. Понимание в научном познании

Особенность современных подходов к анализу понимания проявляется и в том, что оно начинает рассматриваться как универсальная характеристика, присущая любой форме человеческой деятельности.

Познавательная деятельность человека направлена на формирование четких представлений об окружающей действительности, помогающих целесообразно ориентироваться в мире, поэтому анализ процедур, обеспечивающих различные способы отображения действительности, издавна занимал важное место в философских исследованиях. С развитием такой специфической формы познания, как наука, интерес к данной проблеме еще более усилился.

Следует различать понимание как итог, как результат познавательной деятельности, определенное состояние субъекта познания и понимание как процесс достижения этого результата как совокупность определённых познавательных операций, приводящих субъект в состояние понимания. Понимание как итог является целью всех познавательных методов без исключения. Нас будет интересовать в дальнейшем методологическая сторона понимания, понимание как система специфических познавательных процедур.

Как же соотносятся процедуры понимания с традиционными формами научного познания? В частности, как обстоит дело с разработкой проблемы понимания в сфере методологии естествознания? Традиционное для буржуазной

 

 

100



философии нашего столетия противопоставление гуманитарных наук, как наук понимающих, наукам о природе, как наукам объясняющим, мало что дает для целей нашего рассмотрения. Разумеется, понимание как методологическая проблема более явно выступает в гуманитарных науках: одно дело изучение человеческой культуры и другое — неживой природы. Но в данном случае речь идет о выявлении общих характеристик процедуры понимания.

К. Маркс, подчеркивая специфику той реальности, изучением которой занимаются социальные и гуманитарные науки, выступал против их противопоставления естествознанию и утверждал, что последнее «включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука» 1. Источником единства и основанием всего научного познания выступает не просто мир как таковой или познающий его субъект как таковой, а материальное единство мира и практическая деятельность общества по его преобразованию.

Следует отметить и значительный интерес самих естественников к проблематике, связанной с пониманием, который прежде всего вызван стремлением осмыслить специфическую гносеологическую роль результатов развития неклассической физики (особенно теории относительности и квантовой механики), когда выяснилась зависимость научного объяснения от средств наблюдения и потенциальных возможностей исследования в целом. В данной связи вопросы, связанные с пониманием, привлекали

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 124.

 

101



и привлекают внимание крупнейших ученых. А. Эйнштейн, Н. Бор, В. А. Фок, В. Гейзенберг, В. Паули, Д. Бом, Э. Шредингер, Л. И. Мандельштам, Р. Фейнман и другие посвящали проблеме понимания иногда даже специальные работы 1.

В методологии естествознания проблема понимания проявляется двояким образом. С одной стороны, каждая новая теория открывает свой способ проникновения в суть вещей и предлагает соответствующее понимание реальности. Причем экспериментальная работа, логическое обоснование, математическое оформление выступают здесь в известной степени в качестве вторичного фактора, потому что новое понимание возникает как бы в результате «инсайта», озарения. С другой стороны, проблема понимания возникает перед естественниками и после создания теорий, описывающих и объясняющих реальность, как проблема истолкования самих этих теорий.

3.1. Место и роль понимания в науке

Прежде всего необходимо отметить неоднозначность представлений о том, что такое «понимание» в различные исторические эпохи развития науки. Как донаучное понимание, так и этапы развития собственно научного знания связаны не только с изменением исследовательских установок, углублением полученных результатов

1 См., например: Гейзенберг В. Что такое «понимание» в теоретической физике? — Природа, 1971, № 4, с. 75-77.

 

102



и т. д., но и с качественной перестройкой идеалов и целей, которыми руководствуется данное общество.

Так, формирование научного познания нового времени было связано с гадилеевско-ньютоновской традицией, ориентирующей на аналитическое описания объекта, и «понять» для ученого (вплоть до конца XIX в.) означало разложить имеющуюся «картину» явления на составляющие части. Сегодняшняя наука носит иной характер. Для современного ученого понимание уже не равносильно построению наглядного представления об исследуемых явлениях. Принципиальная, «некартинность» объектов, с которыми исследователь оперирует сегодня, приводит к тому, что под пониманием обычно имеется в виду умение сконструировать из выраженных в формальном виде характеристик явления некоторую его возможную модель. Например, понимание математических формализмов отождествляется с овладением процедурой  их построения (вывода), а также с нахождением области их применения. Причем последнее может составлять особый уровень исследования.

Такая ориентация на конструирование «возможного состояния объекта» предполагает зависимость понимания описываемых явлений от установок исследователя. Исходя из своего понимания предметной области, ученый соответствующим образом разбивает параметры объекта на несущественные, которые он может не учитывать, и важные, из которых он и создает «возможное состояние». Различное понимание может влиять на оценку тождественности или несовместимости некоторых способов описания. Например, для сторонника птолемеевской сис-

 

103

темы мироздания выражения «солнце» и «центральное тело солнечной системы» не являются взаимозаменимыми.

То или иное понимание возникает не просто как субъективная позиция ученого, а определяется более широкой системой культурно-исторических традиций, в которую включен данный исследователь. Скажем, изменение конструкции текстов (от диалогов сократовско-платоновской традиции к монологическому изложению аристотелевских взглядов) связано со сменой представлений о природе истинного знания. Если диалоги предполагают выявление истины, поиск и становление ее, то есть истина предстает в них как процесс, то монологическое изложение представляет собой изложение уже готового результата, который необходимо только усвоить. Описание и объяснение как система однозначно связанных между собой утверждений предполагает понимание теоретических конструкций как однородных текстов, в основе которых лежит однозначно определенный набор аксиом. А понимание текста должно означать процесс реконструкции исходной системы аксиом.

В определенной степени такая трактовка сохраняется и в последующем. Современный логический анализ процессов понимания имеет целью прежде всего выявление механизмов, позволяющих извлекать смысл из высказываний, передаваемых от субъекта к субъекту. С данной точки зрения понимание есть процесс преобразования информации с сохранением ее существенных смыслов.

Вступая в общение с другими людьми, субъект выбирает некоторый комплекс слов, ассо-

 

104

циированный с той идеей, которую он стремится передать, а воспринимающий субъект извлекает из словесного сообщения скрытый за ним смысл 1. Естественно, что подобная процедура может быть успешной только там, где оба субъекта связывают с данной идеей одинаковый комплекс слов. Это происходит лишь при наличии общей для участников общения нормативно-ценностной системы.

Но как определить степень успешности коммуникативного акта? Ведь передавая сообщение и рассчитывая на понимание, не всегда можно быть уверенным в адекватности ответной реакции. Но оставаясь в рамках языкового взаимодействия, решить этот вопрос невозможно. Часто возникают ситуации, когда оба участника коммуникации уверены в тождестве переданного и воспринятого смыслов, а на самом деле их понимание не совпадает. Истина есть соответствие наших представлений действительному положению дел, правильность понимания испытывается на практике. Сегодня такая точка зрения находит все большее распространение.

Работы финской логической школы, возглавляемой Я. Хинтиккой, а также советских логиков Е. К. Войшвилло, М. В. Поповича и других позволили использовать формально-логические методы и для описания процессов понимания. Отождествление смысла знаковой системы с теми фрагментами объективного мира, на которые указывает такая система, а также с инфор-

1 См.: Ишмуратов А. Т. Понимание и дедукция.— В кн.: Понимание как логико-гносеологическая проблема, с. 252; Омельянчик В. И. Понимание и семантика классической и модальной логик.—· Там же, с. 259.

 

105

 



нацией, содержащейся в них, даёт возможность рассматривать понимание в достаточно широком смысле как деятельность, включающую и научное познание 1.

Однако следует иметь в виду опасность сведения природы понимания к теоретико-познавательной проблематике. Попытки оценивать его эффективность лишь с помощью характеристик «истинно» и «ложно» существенно упрощают реальное положение дел. Человеческое общение не сводится к обмену комплексами утвердительных и отрицательных высказываний, направлено не только (и не столько) на сообщение каких-то сведений, а в большей степени предназначено для регулировки и взаимной корректировки предметно-практической деятельности людей.

Это относится и к научному познанию. Содержание теорий, которыми руководствуются естествоиспытатели, не ограничивается описанием некоторых моделей, но включает и рекомендации по их построению, оперированию с ними, допустимым способам проверки самой теории. Поэтому для современного естествознания существенной проблемой становится необходимость постоянного переосмысления как теоретических систем прошлого, так и тех, которые действуют на данном этапе. Примером могут служить уже свыше полувека не утихающие споры о смысле квантовой механики, имеющей достаточно строгий математический аппарат и неоднократно подтвержденной экспериментально.

1 См.: Попович М. В. Понимание как логико-гносеологическая проблема.— В кн.: Понимание как логико-гносеологическая проблема, с. 5.

 

106



Попытки выявить все возможные интерпретации имеющихся теорий исключительно методами логического анализа оказались неудовлетворительными и привели к разочарованию в традиционных для естествознания методах. Возникло даже мнение, что нынешнее состояние физического знания есть лишь предвосхищение новых форм интеллектуальной деятельности человека 1. В связи с этим становится понятным возросшее внимание к соотношению понимания и объяснения в науке, к месту понимания в познавательной деятельности.

Исследователи отмечают, что если объяснение в его многообразных формах всегда является функцией науки, то не все виды понимания связаны с научным освоением мира. Например, В. А. Штофф, выделяя понимание лингвистическое (усвоение смысла и значений языковых выражений), психологическое (уяснение внутреннего мира других людей), педагогическое (усвоение имеющихся знаний) и научно-теоретическое (касающееся законов, причин и т. д.), считает, что с научным объяснением сопоставимы только два последних вида понимания 2.

Соотношение объяснения и понимания определяется множеством факторов, в том числе и выходящих за пределы собственно науки. Б. Г. Юдин, анализируя структуру понимания в рамках научного познания, выделяет в нем три основные составляющие: 1) рациональную

1 См.: Холтон Г. Новый подход к историческому анализу современной физики. М., 1971, с. 6.

2 См.: Штофф В. А. Объяснение и понимание как методологические процедуры.— В кн.: Философские основания науки. Вильнюс, 1982, с. 127.

 

107



составляющую (логико-математический аппарат, гипотетико-дедуктивные построения и т. п.); 2) операциональную составляющую (операции и нормы исследования); 3) модельную составляющую (рабочие аналогии, сравнения, метафоры и т. п.) 1. Каждая из этих составляющих, считает Б. Г. Юдин, апеллирует не к индивидуальному опыту, а к общим структурам практики и культуры и играет относительно самостоятельную роль в процессе научного осмысления действительности. Поэтому взаимоотношение научной теории со всем культурным фоном эпохи влияет и на характер объяснения отображаемого круга явлений, и на способ понимания этого объяснения. Кроме того, реализация понимания увязывает новое знание, содержащееся в данной теоретической системе, со всей совокупностью уже имеющихся сведений, делая, таким образом, новую информацию достоянием научного сообщества и общества в целом. Ведь научная теория не является неким «концептуальным робинзоном», она всегда—член некоторого «сообщества» других теорий и концепций, которое А. А. Ляпунов, а затем и С. Б. Крымский называют «интертеорией» 2.

Исходя из нашего представления о понимании как о процедуре осмысления действительности сквозь призму определенных нормативно-

1 См.: Юдин Б. Г. Объяснение и понимание в научном познании.— Вопросы философии, 1980, № 9, с 51— 63.

2 См.: Ляпунов А. А. О некоторых особенностях строения современного теоретического знания.—Вопросы философии, 1966, № 5; Крымский С. Б. Интертеория и научная картина мира.— В кн.: Актуальные проблемы логики и методологии науки. Киев, 1980, с. 68-82.

 

108



ценностных систем общественной практики, можно сделать вывод, что научное понимание является одним из специфических видов осмысления, задаваемым нормативно-ценностными стандартами научной деятельности.

Прогресс научного познания связан не только с ростом объема знаний, но и с изменением их качественной специфики и глубины. А. Эйнштейн подчеркивал, что его вклад в развитие физики заключался не в формулировке новых существенных результатов — они были получены А. Пуанкаре, X. А. Лоренцом и другими учеными,— а в формулировке принципиально нового понимания всей проблемы, а значит, и нового истолкования имевшихся теорий и фактов.

Понимание само по себе не может утверждать или опровергать содержательное знание, с ним связанное. Например, отказ от концепций флогистона, теплорода или эфира не привел к отказу от научных открытий Лавуазье, Карно, Пристли или Лоренца. Однако понимание, даже если оно ложное, необходимо для развития знания, ибо является средством его систематизации и совершенствования. Новые, исторически прогрессивные идеи могут иметь источником устарелые и даже ошибочные взгляды. Ярчайший тому пример — коперниканская концепция. Доводы, использованные Коперником против аргументации аристотеликов, основывались на мистических доказательствах пифагорейца Филолая и представителей герметизма и на вере в фундаментальную природу кругового движения.

Вообще выбор теории в качестве объясняющей модели определяется не только ее совместимостью с другими существующими теория-

 

109



ми, ее логической непротиворечивостью и строгостью, эмпирической верификацией (проверкой), но и ее социокультурной значимостью, связью с той системой культуры, в лоне которой она возникла 1. Эти неформальные критерии играют существенную роль даже при отборе математических концепций 2.

Построение научной картины мира, анализ составляющих ее элементов, связей между ними, несомненно, важнейшая задача науки. Но такой анализ не объяснит, почему наука именно так видит природу, общество, человека, а не иначе, именно так понимает их. Наука развивается не сама по себе, хотя и обладает относительной самостоятельностью и специфичностью, а как «транслятор» мировоззренческих основ культуры, в которой она коренится и которая определяет целостное осмысление действительности. Наука является одной из граней той «призмы» культуры, через которую человек воспринимает действительность. А в укорененности науки, в том числе и естествознания, в «теле» культуры заложена в конечном счете возможность его прогресса, роста и развития, то есть все более глубокого понимания природы.

С другой стороны, само понимание, как подчеркивал В. И. Ленин, не может возникнуть в отрыве от процесса познания, конкретного изучения: «Чтобы понять, нужно эмпирически начать понимание...»3 Каждая культура выраба-

[ См.: Мамчур Е. А. Ценностные факторы в познавательной деятельности ученого.— Вопросы философии, 1973, № 9, с. 71.

2 См.: Мании Ю. Н. Доказуемое и недоказуемое. М., 1979, с. 151.

3 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 187.

 

 

110



тывает свою форму понимания, некий «канон смыслообразования», характеризующий соответствующую «презумпцию осмысленности».

Г. Холтон, говоря об укорененности науки в целостной исторической культуре, пишет: «При изучении событий вокруг себя, связанных с различными сторонами человеческой деятельности... наблюдатель, находящийся в системе, называемой «история науки», может получить такое понимание этих событий, которое по своему качеству и значимости равноценно пониманию, полученному другими наблюдателями, находящимися в системах, называемых «политическая теория», «социально-экономическая история» и т. д.» 1.

Наука о природе развивается посредством экспериментов и наблюдений. Однако научные наблюдения, эксперименты включают в себя также не явный, но существенный компонент, связанный с личностными ожиданиями и намерениями исследователей. Научное понимание содержит невербализуемые (не оформленные словесно) компоненты, оно предполагает деятельность памяти, воображения, восприятия, вообще конструктивную деятельность сознания, жизненный опыт личности ученого и т. д.

Но понимание характеризуется не только историческим контекстом и психологическими влияниями. Оно связано также с целесообразностью постигаемого, несет в себе некий ответ на вопрос «зачем?», выясняет, каким целям общественной практики служит данный объект, текст, теория. Применительно к науке это озна-

1 Холтон Г. Новый подход к историческому анализу современной физики, с. 36.

 

111



чает реконструкцию проблемы, которую решает данная форма знания.

С точки зрения понимания знание не является истинным или ложным само по себе. Истинностная оценка знания всегда соотносится с проблемой, ответом на которую оно является. Понимание предполагает не только выявление смысла познаваемого объекта, само это выявление возможно лишь при условии, что познающий субъект располагает целостным видением, единой системой представлений и понятий. Как отмечает Г. И. Цинцадзе, познание есть не толь^ко отражение познаваемого, но и создание новой «душевно-духовной системы», каковой и является понимание1.

В какой степени «диалогичность» понимания применима к наукам о природе? Идея диалогического осмысления в контексте естествознания становится достаточно двусмысленной, что понимал уже В. Дильтей, абсолютизировавший переживание, «вчувствование» в иной духовный мир (психологи-ческую интерпретацию) как универсальный герменевтический метод. Согласно Дильтею, это процедура, соответствующая заключению по аналогии. С ее помощью в силу родства духовной жизни людей возможно достичь взаимопонимания между ними. Зато познание душевной жизни животных человеком, продолжает Дильтей, в этом отношении существенно ограничено. Относительно лучше дело обстоит с позвоночными, но что касается членистоногих, перепончатокрылых и т. д., то человек сталкивается здесь с совершенно чуждой

1 Цинцадзе Г. И. Метод понимания в философии и проблема человека, с.5.

 

112



ему внутренней жизнью: «Тут у нас отсутствуют все средства для проникновения в обширную душевную область... Поразительные душевные проявления пчел и муравьев мы подводим под смутнейшее из понятий, под понятие инстинкта. Мы не можем составить себе никакого понятия о пространственных представлениях паука. Наконец, у нас не существует никаких вспомогательных средств для определения того, где кончается душевная жизнь и где начинается организованная материя, лишенная ее» 1.

В марксистско-ленинской философии познание не сводится к интуитивному переживанию или сопереживанию, оно рассматривается как отражение материальной действительности, определенным аспектом которого является и переживание. Возможность познания мира обусловлена его материальным единством, герменевтическое же понимание, трактуемое как переживание «связного комплекса», неизбежно предполагает ту или иную форму предустановленной гармонии. Недаром Э. Шпрангер, ученик В. Дильтея, говорит о «находимом предсуществовании», или «транссубъективности», способов осмысления, «априорном основном каркасе духа», о «закономерности, свойственной духовным способам действий, которые имманентны каждому субъекту», в силу чего «мы понимаем духовные творения также и тогда, когда они возникли в совсем других исторических условиях и в результате деятельности художника с духовной организацией, отличной от нашей» 2.

1 Дильтей В. «Понимающая психология».— В кн.: Хрестоматия по истории психологии. М.,1980, с. 279.

2 Spranger E. Lebensformen. Halle a S., 1917, S 3—4.

 

113



Однако в науках о природе попек такой «закономерности» приводит герменевтику к идее мистического единства человека с природой. Основой этого единства может выступать бог, трансцендентно понимаемый язык и т. п. Иначе «диалог» с природой становится необъяснимым.

Следует отметить, что идея диалогического «вопросо-ответного» характера понимания в познании неоднократно высказывалась в истории человеческой мысли. Так, для Сократа познание есть «диалог души с самой собой». Диалог он понимал как процесс выработки правильного вопроса и ответа на него. Декартовское учение о методе тоже есть учение о правильной постановке вопроса, формулировании проблемы. Если для Сократа и Декарта «вопросо-ответная» структура познания была связана с общефилософскими и математическими проблемами, то Ф. Бэкон разрабатывал аналогичный подход как основу методологии экспериментальных наук.

Благодаря естественным наукам ряд философских вопросов, обращенных к природе, был переформулирован таким образом, чтобы человек мог решать их, пользуясь экспериментальными и математическими методами. Как заметил английский философ и историк Р. Коллингвуд, «природа перестала быть сфипксом, задающим загадки человеку. Теперь сам человек ставил вопросы, а природу пытал до тех пор, пока она не давала ему ответа на поставленный вопрос»1.

 1Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М„ 1980, с. 367.

 

114



Некоторые советские исследователи считают, что, строго говоря, использование метода понимания в науках о природе невозможно, но что возможно и даже необходимо «предпонимание». Например, в ходе осмысления объектов микромира ученые вынуждены использовать термины обыденного языка. Но детальный анализ выражений этого языкового уровня обнаруживает в них наличие неявной предварительной информации, которая обусловливает восприятие определенных высказываний как семантически правильных, имеющих ясно воспроизводимый смысл. Например, фраза «Город лежит на реке» усваивается нами как вполне содержательная и осмысленная. А вот фраза «Киммерийские тени покроют реторту, и ты найдешь внутри истинного дракона», хотя и имеет грамматически правильную структуру, представляется современному человеку абракадаброй, лишенной ясного смысла. Однако для средневекового алхимика эта фраза была вполне осмысленной, поскольку являлась зашифрованным сообщением о способе приготовления «философского камня». Следовательно, понимание или непонимание какой-то информации во многом определяется социальными условиями, неявно содержащимися в основе наших восприятий.

Неявными они становятся в силу привычности и общепринятости. Ведь фраза о городе на реке, если вдуматься, не менее абсурдна, потому что город не может «лежать» и, кроме того, не занимает пространства,- в котором протекает река. Но привычность и распространенность такого выражения обеспечивают одинаковое его понимание, здесь не требуется каких-то специальных соглашений. Вторая же фраза

 

115



может передавать конкретную информацию только при наличии таких соглашений между передающими и принимающими сообщение, которые обеспечивают общее знание о значении используемых слов и тем самым устраняют различия в интерпретации сообщения.

Таким образом, диалогическая природа понимания, обусловленная, в свою очередь, социальностью человека, предполагает постоянное наложение на сигналы, приходящие к нему извне, какого-то собственного содержания, связанного с имеющимися у человека знаниями.

Действительно, мы сами не замечаем, как часто наше общение происходит с помощью средств, имеющих с формальной точки зрения неполную, усеченную структуру. Например, на вопрос: «Который час?» — мы получаем и принимаем как вполне осмысленный ответ: «Без двух пять». Фраза «Петербург двадцать пятого года» вполне однозначно указывает нам на известное историческое событие — восстание декабристов. В том-то и дело, что на известное. А иначе потребуется выведение всех компонентов суждения.

Подобные моменты затрудняют использование традиционных логических средств для анализа процессов восприятия передаваемого смысла. Развитие естествознания потребовало создания новых методов формализации, в результате чего возник системный подход, появились работы по «неточной» (размытой) математике и т. д. Аналогичным образом обстоит дело и в области гуманитарного знания. Необходимость выявления множества связей между логическими характеристиками используемых выражений, ранее ускользавших из поля зрения исследовате-

 

116



лей, вызвала к жизни новые логические подходы. Так называемые интенсиональные логики, открывающие возможность формализации контекстуальных отношений в структуре текста, намечают одно из перспективных направлений в решении данной проблемы. Существенный интерес представляют и попытки формального описания процессов осмысления выражений естественного языка, связанные с работами в области «искусственного интеллекта».

Как отмечают некоторые авторы, человеческое понимание предполагает выделение связей данного понятия с определенным классом, что делает возможным использование более широких ассоциативных комплексов. Например, обезьяна входит в класс «млекопитающих» и в этом смысле обнаруживает черты, сходные, скажем, с коровой. Кроме того, необходимо устанавливать модальность различных связей, в которые включен интересующий человека объект. Связь понятий «обезьяна» и «банан» с этой точки зрения имеет характер необходимости, тогда как «обезьяна» и «огонь» — случайности.

Таким образом, естественные и гуманитарные исследования не оторваны друг от друга, хотя и не совпадают полностью в применяемых средствах получения и оформления знаний.

Природа понимания такова, что между формальными и неформальными его аспектами имеются отношения взаимодополнительности, а иногда и пересечения. Предметом логики является нечто уже понятое, тогда как предметом понимания — еще неопределенное. Традиционный логический анализ всегда начинается с принятия определений и занимается установлением связей между элементами содержания

 

117



этих определений. Понимание же имеет задачей положить предел неопределенному, выработать его определение.

Как уже отмечалось, понять вопрос — значит уметь различать, какой ответ из набора альтернативных ответов может быть ответом на него. В этом случае одни только формально-логические методы анализа не могут дать достаточно четкой гарантии правильности понимания. Вопрос и набор ответов надо рассмотреть сквозь призму реальной деятельностной ситуации, в которой данный вопрос возникает, а это требует учитывать особенности культурно-исторической практики соответствующего периода.

Понимание — полноправная методологическая процедура в научном познании, в том числе и в естествознании, ибо познающий субъект включен в историко-культурный контекст развития науки. С одной стороны, понимание субъективно и индивидуально, с другой — оно связано с целями, ценностями и прочими характеристиками, которые выражают активный характер человеческого познания мира, определяемый развитием социально-исторической практики.

Человеческая способность к пониманию проела долгий путь развития. К. В. Малиновская, например, выделяет три основные стадии этого развития 1. Первая стадия — «практического понимания» — характерна для первобытного человека, когда базой понимания выступала вся практическая жизнедеятельность человека. Затем сформировалась»магия как своеобразная

1 Малиновская К. В. Понимание и его роль в науке.— Философские науки, 1974, № 1, с. 50—51.

 

118



рефлексия, размышление над «практическим пониманием». И лишь начиная с эпохи античности стало оформляться «теоретическое понимание» как рефлексия над накопленным «миром знания». Характер понимания определяется, таким образом, конкретно-историческим состоянием общественной практики. Ее усложнение и дифференциация вызвали дифференциацию и специализацию форм общественного сознания как специфических видов понимания: научного, художественного, религиозного, нравственного и т. д. Понимание в науке является одним из средств упорядочения производимого знания, оно увеличивает степень осознания наукой законов собственного развития.

3.2. Развитие понимания: познание и рефлексия

Сложное взаимодействие общекультурных установок и их преломлений в сознании личности определяет в конечном счете характер познавательного процесса и его направленность. Как было уже отмечено, в разные исторические периоды менялось не только содержание представлений о мире, но и осмысление деятельности по выработке этих представлений.

Если классическое естествознание видело свою цель в создании исчерпывающей, внутренне абсолютно упорядоченной картины мира, а поэтому старалось избавиться от любых противоречий, возникающих в познавательной деятельности, видя в них лишь помехи и препятствия, то сегодняшняя научная практика подтверждает правоту марксистского положения о том, что «историческая истина может быть вы-

 

119



ведена не иначе как из противоречивых утверждений» 1.

Уже на этапе формулирования научной проблемы, определяющей ход научного поиска, выявляется внутренняя разноплановость средств, используемых учеными. Так как проблема представляет собой единство известного и неизвестного, то при ее формулировании приходится связывать между собой утверждения, которые могут восприниматься как противоречащие друг другу. Условность и искусственность конструкций, в которых выражается и осознается новая цель поиска, обычно расцениваются как временная вспомогательная форма, которая должна впоследствии смениться более упорядоченным вариантом. Но если таковой долго не возникает, то ученые привыкают пользоваться тем, который имеется, и его искусственность перестает осознаваться. История науки показывает, что подобные ситуации появляются довольно часто, и поэтому научное звание включает в себя достаточно разнородные слои.

Сам процесс осмысления во многом заключается в сопоставлении старых и новых традиций мышления, выявлении различных связей и отношений между ними. Поэтому каждый фрагмент нового знания включает в себя некоторые элементы, с точки зрения предшествующих норм и традиций лишенные смысла. Отсюда возникает необходимость проанализировать способы взаимного увязывания различных элементов познавательных систем.

Анализ научной деятельности обнаруживает наличие неких «сквозных» характеристик, вы-

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 9, с. 303.

 

120



являемых в различные периоды ее развития, которые не дают ей распасться на ряд взаимоизолированных областей при постоянном расширении и углублении знания об осваиваемой реальности, а также в периоды качественной перестройки знания. Поэтому такой анализ существенно важен для правильного понимания механизма -самоупорядочения современного познания.

Внимание к собственной специфике представляет собой не только отличительную особенность современной научной практики, оно имеет важное значение для любой исследовательской деятельности. Можно предположить, что научная саморефлексия, самоанализ является одним из механизмов, обеспечивающих определенную целостность познания. Естественно, что в разное время, будучи элементом исторически определенной системы общественной практики, наука различным образом осмысляла свои цели и способы функционирования, но именно внимание к этим вопросам обеспечивало связность поисковой деятельности. Всякий раз с переходом к качественно новому уровню знания естествоиспытателям приходилось заново определять те основания, на которых строилась их исследовательская практика, а, значит, сам факт перехода не оставался незамеченным.

Поиск оснований научного познания и выявление вопросов, интересующих ученых в тот или иной период, тесно переплетены между собой. И аспект понимания становится здесь особенно важным, потому что, как справедливо утверждает Б. С. Грязнов, проблема является не способом порождения знания, а формой его понимания. Анализируя имеющуюся информацию,

 

121



ученые полнее осмысляют ее значение и устанавливают проблемы, решение которых осуществлялось в процессе предыдущего научного исследования. «Понимание — процедура

реконструкции вопросов, на которые отвечает наличное знание» 1. Новое понимание изменяет 1 не только отношение к результатам и способам их получения, но и к самим целям научной деятельности.

Подобный подход позволяет обнаружить многие ранее оставшиеся незамечаемыми аспекты отношений понимания и знания. Например, такая важнейшая для естествоиспытательского подхода характеристика знания, как его истинность или ложность, оказывается зависимой от предполагаемого им вопроса. Действительно, ученый-историк, сталкиваясь с описанием некоторого события, прежде всего задается вопросом о его значении в контексте данной исторической эпохи. Пытаясь понять имеющиеся исторические свидетельства как элементы некоторого культурного целого, исследователь может оценивать как чрезвычайно важное для понимания конкретного исторического периода даже некоторое ложное толкование.

Таким образом, имеющееся знание позволяет выявлять вопросы, на которые отвечает производимое новое знание, что дает возможность лучше понимать смысл полученных результатов и, в свою очередь, ставить новые вопросы. Для того чтобы оценить степень соответствия данного материала возможному вопросу, мы должны как можно более детально и четко пред-

1 Грязнов Б. С. Научная проблема и ее познавательные функции.— В кн.: Логика научного поиска, ч.II. Свердловск, 1977, с. 33.

 

122



ставить себе: ответ на какой вопрос нас интересует. История науки, история человеческой культуры обнаруживают существование некоторых «вечных» вопросов, которые продолжают сохраняться на протяжении многих поколений. Почему же человечеству то и дело приходится возвращаться к уже решенным, казалось бы, вопросам и искать новые ответы на них?

Многие исследователи отмечают, что общая форма, в которой для нас существует «вечная» проблема,— это абстракция, резюме некоторого множества конкретно-исторических вопросов, взятых в их совокупности. Первобытный человек не имел дела с «вечной» проблемой добывания пищи, как не имеет дела с ней и современный человек. Тот и другой решает конкретные, исторически определенные задачи: поймать добычу, выкопать корень, составить программу для ЭВМ. Поэтому понимание других культур и прошедших эпох предполагает реконструкцию их собственных вопросов, а не подмену их теми, которые решает современная эпоха. Мы позволяем себе иногда говорить о мыслителях прошлого, что они «не сумели понять», «не видели», забывая, что даже в науке о природе, где поступательное движение познания нагляднее, вопрос о том, кто прав: Демокрит с его идеей неделимого атома или Эйнштейн с его поисками единого поля — некорректен, потому что вопросы, на которые отвечали эти мыслители, принципиально различные, разнопорядковые.

Отсюда этапы познавательной деятельности общества можно различать и по характеру саморефлексии науки. Выделяются по крайней мере несколько уровней научной рефлексии.

 

123



Прежде всего это период, который может бытьохарактеризован как «описательный». Он соотоветствует начальной стадии познания, когда наука, как особый вид познавательной деятельности, только оформляется, когда происходит процесс становления отдельных научных дисциплин. Суть его заключается в сборе фактов, выработке способов их фиксации, то есть в создании определенного запаса описаний, применимых к различным, уже выделившимся классам явлений. Наиболее развитой формой данного этапа является экспериментальная процедура, которая позволяет исследователю не просто регистрировать определенные свойства анализируемых объектов, но активно и целенаправленно выявлять их.

Постепенное накопление опыта подобной деятельности и его осмысление создают предпосылки для формулирования целого ряда новых познавательных задач, связанных с переходом к другому этапу — «классификационному». На этой стадии исследователи заняты в основном упорядочением уже имеющихся описаний, выявлением родо-видовых отношений между ними, их категоризацией и т. д. Появляется возможность построения более широких систем описания, позволяющих объяснять частные случаи, встречающиеся в их рамках. Данный этап создает базу для возникновения качественно новой системы представлений даже о тех предметных областях, которые казались полностью изученными.

В связи с этим возникает задача построения объяснительных схем и наступает новый этап— «объяснительный» .Каки предыдущий, он включает в себя процесс подведения рассмат-

 

124



риваемых явлений под действие общих принципов и законов, но данная процедура отличается здесь более конструктивным характером. Законы, с помощью которых строится объяснение явлений., — то уже не просто общий признак (который используется, например, для классификации), а скорее некая программа задающая, так сказать, способ построения модели, выявляющей скрытые стороны явления, которое требуется объяснить. Развитой формой организации имеющейся информации на данном этапе является формализация, при которой научное знание расслаивается на гипотетико-дедуктивный компонент (чаще всего математический формализм) и содержательную интерпретацию, связанную с эмпирическими процедурами. Таким образом, данная стадия предполагает увязывание двух различных систем описания — опытных данных и теоретической модели.

В настоящее время методология научного познания достаточно подробно проанализировала наиболее важные компоненты и аспекты перечисленных этапов. Однако они скорее относятся к истории науки хотя, конечно, не потеряли определенного значения и для текущей познавательной практики. Тем не менее ограничиваться только ими — значит отказываться от выявления и осмысления многих новых и важных особенностей исследовательской деятельности нашего времени.

Кризис позитивистской методологии науки, трудности, испытываемые так называемой «исторической школой» философии науки, новая вспышка интереса к методам герменевтики — все это свидетельство дальнейшего роста «самопознания» науки. В связи с этим, по нашему

 

125

мнению, возникает необходимость выделить еще один этап научной рефлексии —этап «понимания»

""Дело в том, что один и тот же круг явлений может не только описываться с помощью различных средств, но и подводиться под различные объяснительные схемы, которые, как и описания, могут противоречить друг другу. Поэтому выявление факторов, определяющих выбор одной из возможных теорий в качестве объяснения, не может происходить в рамках самого объяснительного этапа.

Как уже отмечалось выше, такой выбор зависит не только от формы теории, степени ее согласованности с существующей системой знаний, эмпирической подтверждаемости и прочее, но и от ее социокультурной значимости, связей со всей системой культуры.

Само понимание представляет собой сложный комплекс различных уровней и форм, в которых можно выделить разные элементы и которые могут характеризоваться различными параметрами. Обычно в качестве основных параметров понимания выделяют глубину, отчетливость, полноту и обоснованность 1. Под полнотой имеется в виду максимальное выявление содержания сообщения, включая также его контекст и подтекст, под отчетливостью — степень осмысления свойств, связей и отношений воспринимаемого объекта или сообщения, под обоснованностью — осознание  оснований, которые обусловливают уверенность в правильности понимания.

1 См.: Шерковин Ю. А. Психологические проблемы массовых информационных процессов. М. 1973, с 116— 121.

 

126



Особый интерес в данном перечне представляет глубина понимания. К ней в известной степени сводятся все другие параметры, поскольку глубина осмысления характеризует степень проникновения в сущность воспринимаемого (отчетливость и обоснованность), учет всех факторов, обусловливающих смысл (полнота). В зависимости от своей глубины понимание может осуществляться на нескольких уровнях, различия между которыми довольно условны и состоят скорее в степени, носят как бы «спектральный» характер.

Первая и самая элементарная стадия понимания —узнавание, идентификация (отождествление) воспринимаемого предмета. Вторая стадия связана с отнесением осмысляемого к той или иной категории, подведение его под определенный род, то есть стадия объяснения, генерализации. На третьей стадии происходит выявление не только общих, но и специфических свойств явления, его индивидуализирующих отличий. И наконец, наиболее высока степень понимания, наибольшая его глубина связаны с осознанием источников, целей, мотивов и причин осмысляемого явления или сообщения.

Такой подход дает возможность объяснить повышение степени научной саморефлексии по мере развития знаний. Тот факт, что с расширением общественно-исторической практики обнаруживается возможность применения полученных раньше теоретических результатов в таких областях, о наличии которых наука в момент получения этих результатов и не подозревала, не раз ставил в тупик исследователей. Как и то, что, скажем, математические формализмы, возникающие в результате чисто техни-

 

127



ческих преобразований, могут рано или поздно оказаться описанием определенного круга явлений объективного мира, о которых создатели данного формализма не имели никакого представления.

Можно сказать, что научная практика каждого исторического периода не только конструирует средства описания и объяснения выявленных сторон и свойств реальности, но и как бы заготавливает средства практики будущей, существующие до поры до времени в виде возможности.

Ведь в каждую эпоху социальная практика скрывает в себе зачатки многих форм, осознание смысла которых может произойти через несколько поколений. Анализируя процесс развития общества, К. Маркс подчеркивал, что «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления» 1.

Это относится и к развитию научного познания. Ускоренный научно-технический прогресс, выход человечества в космос и другие факторы требуют выявления уже сегодня возможностей, скрытых в структуре используемых наукой средств и получаемых результатов. С этой точки зрения становится понятной высокая степень саморефлексии современной науки. С данным процессом связано и возрастающее значение понимания.

1 Маркс К., Энгельс Ф Соч., т. 13, с. 7.

 

128



 

Глава III ПОНИМАНИЕ, КУЛЬТУРА, ЛИЧНОСТЬ

После рассмотрения природы понимания и механизмов его реализации попытаемся выявить роль и значение процедур понимания в практике познания, социальной коммуникации и т. д. Это предполагает, в свою очередь, рассмотрение понимания, с одной стороны, в процессах передачи (трансляции) готовых смысловых структур и значений, то есть в процессах социальной коммуникации и общения. С другой стороны, нас будет интересовать и встречный процесс — роль личности в развитии понимания как процесса получения нового знания, образования новых смысловых структур, динамики осмысления действительности. Эти вопросы связаны с двояким характером взаимоотношения социальной культуры и личности. Личность усваивает ценности культуры, воспроизводит социокультурные смыслы и значения, а вместе с тем развитие культуры осуществляется только посредством творческой деятельности личности. Как же действуют в этих процессах механизмы понимания?

 

129

 

1. Понимание и эффективность социальной коммуникации

Современный человек захлестнут гигантским валом информации. Но для того чтобы передаваемые знания в самом деле способствовали успеху той или иной человеческой деятельности, они должны быть прежде всего понятны для людей, имеющих с ними дело. Так как человеческая активность в той или иной форме предполагает постоянное взаимодействие членов общества друг с другом, то коммуникативный момент существенно определяет успешность деятельности.

Актуальность вопроса об эффективности процессов понимания в культуре обусловлена не только «информационным бумом», переживаемым человечеством в условиях бурного научнотехнического прогресса. Сегодня приходится говорить об информационном обмене не только между людьми, но и между техническими аппаратами и системами (например, при обеспечении космических полетов) и даже между различными блоками одной машины (ЭВМ), между людьми и машинами и т. д. Специальной областью знания стала проблема общения с возможными внеземными цивилизациями, предполагающая выявление оснований для интерпретации внеземных языков (их понятности), а также их разумности (наилучшей их интерпретации). Все это обусловливает необходимость более или менее четкого определения, какой степени понимания достигают люди в процессах коммуникации, построения методик выявления этой степени и т. д. Тем не менее психологи,

 

 

130



например, не любят термин «понимание» и предпочитают использовать вместо него термины «контроль поведения», «принятие» и т. п. Очевидно, это. не случайно: «Нет психологического процесса более важного и в то же время более трудного для понимания, чем понимание, и нигде научная психология не разочаровывала в большей степени тех, кто обращался к ней за помощью» ]. Но это ни в коей мере не означает, что исследование эффективности понимания принципиально невозможно.

1.1. Понимание и цели коммуникации

Обычно результативная сторона понимания выражается в двух аспектах: явление включается в смысловую структуру личности («понятно — непонятно») и понятое соответствует целям коммуникации («насколько верно понято») 2. Для нас эти два аспекта неразделимы. Ответ на вопрос о механизме понимания будет и ответом на вопрос о механизме эффективности понимания.

Вообще, когда речь заходит об эффективности, следует различать понятия эффективности и эффекта, содержание которых часто смешивают. Эффектом обладает любое взаимодействие, как вещественное, так и информационное. Эффект есть результат этого взаимодействия, изменение в структуре систем после их взаимодействия. Эффективностью же обладает не всякое

1 Миллер Дж. А. Психолингвисты.— В кн.: Теория речевой деятельности. М., 1968, с. 266.

2 См.: Смысловое восприятие речевого сообщения. М„ 1976, с. 5-6.


131



кое взаимодействие, а лишь целенаправленное. Иначе говоря, эффективность суть характеристика взаимодействий управленческого характера, выражающая степень достижения целей, преследуемых данным взаимодействием. Так, землетрясение или пожар эффективностью не обладают, в отличие от бомбардировки или поджога.

Эффективность культурной коммуникации носит относительный характер. Например, если специалист, прочитав книгу, взялся за исследование, опровергающее идеи автора книги, то результат такой коммуникации, с точки зрения автора книги, вряд ли может быть назван эффективным, тогда как, с точки зрения специалиста, он достаточно эффективен. Поэтому в данном плане социальная коммуникация не может рассматриваться просто как передача знаний, убеждений и т. п., а всегда как взаимодействие сторон, преследующих определенные (часто различные) цели.

Диалогический характер понимания проявляется и при анализе его эффективности: не согласие, а столкновение интересов является предпосылкой анализа. «Умному достаточно намека» —утверждает народная мудрость. Для того чтобы понять какую-то мысль или поступок человека, нам вовсе не обязательно разворачивать  в явном виде все обусловившие их факторы. Умение оперировать «свернутой» информацией позволяет по некоторым отдельным фрагментам и частностям сразу восстанавливать подразумевавшийся смысл в целом.

Но намека достаточно человеку, уже обладающему знанием смыслового целого, а поэтому легко реконструирующему детали полученного

 

132



сообщения, связанные с предъявленным ему элементом, частностью, либо тому, чья система ожиданий, «предпонимания» настроена именно на данный смысл. Будет ли ожидание оправдано или нет, зависит от конкретного смысла реального сообщения, но сами ожидания, характер «предпонимания», а значит, и понимание фактов реальности или языковых сообщений зависят от воспринимающего их субъекта. Преследуемые им цели, сложившиеся установки и ориентации существенно определяют контекст осмысления.

Последнее замечание нуждается в уточнении. Утверждение о том, что контекст задает смысл и понимание, стало уже достаточно «общим местом». Однако просто контекстная — без дальнейших уточнений — модель понимания не только недостаточна, но и несостоятельна в силу ее противоречивого характера. Ведь если для некоторого факта или выражения предполагается некий контекст его осмысления, то необходим также еще более широкий контекст, позволяющий выделить существенные особенности осмысляемого, иначе говоря, контекст контекста. Тем самым мы сталкиваемся с необходимостью выбора из двух одинаково нежелательных альтернатив: либо попасть в «дурную бесконечность», либо признать наличие какого-то первичного контекста, не сводимого ни к какому иному. «Машинную» версию данной антиномии применительно к системам «искусственного интеллекта» и автоматизированного распознавания образов предложил американский философ X. Дрейфус: либо должен существовать самый первый контекст, но он не распознается машиной, потому что отсутствует контекст его ос-

 

133



мысления, либо происходит сведение контекстов друг к другу, но тогда машина никогда не сможет начать процесс распознавания и понимания 1.Ив том и в другом случае «чисто контекстная» модель понимания не работает.

Обратимся теперь к работающим моделям. В настоящее время сложились две традиции анализа понимания (и степени понимания) сообщений в процессах языковой коммуникации.

При первом подходе, который мы вслед за Т. М. Дридзе 2 назовем «дедуктивным», на текст налагаются сконструированные категориальные структуры, определяющие выраженное в тексте содержание, в результате чего оно как бы проецируется на сообщение. Так, американский психолог Ч. Осгуд разработал метод семантического дифференциала — социологический метод измерения значений слов. В основе этого метода — выделение некоторых координат смысла, специфических для каждого языка. Для английского языка Осгуд выделил три главные координаты: оценку, силу и активность. Каждая из этих координат представляется в виде шкалы, на каждой из этих шкал задается определенное значение. В оценочную шкалу могут входить такие пары, как «хороший—плохой», «ласковый — жестокий», «красивый — безобразный» и тому подобные оценочные пары качеств. В шкалу силы могут входить пары прилагательных «сильный — слабый», «тяжелый — легкий», «твердый — мягкий» и т. д. Активность может

1 См.: Дрейфус X. Л. Чего не могут вычислительные машины. М., 1978, а также послесловие Б. В. Бирюкова в этой книге.

2 См.: Дридзе Т. М. Язык и социальная психология. М., 1980, с.96—105.

 

134



выражаться в парах «быстрый — медленный», «активный — пассивный», «напряженный — расслабленный» и т. п. Между членами каждой пары как между крайними полюсами задается шкала, например +3, +2, +1, 0, —1, —2, —3. На этой шкале и выбирается значение конкретного слова или выражения. В данном случае эффективность понимания трактуется как степень воспроизведения сконструированной категориальной структуры. По такому принципу строится так называемый «контент-анализ».

Рассматриваемый подход не лишен ряда недостатков. Прежде всего это касается характера категориальных структур, которые в этом случае выступают как априорные. Кроме того, различные «координаты смысла» оказываются не так уж независимыми. Исследования показали, что сила и активность сливаются в одно измерение — динамизм. Однако как сила и активность в отдельности, так и динамизм в качестве их синтеза имеют явно выраженную оценочную окраску и поглощаются оценочным отношением.

Другой подход — «индуктивный» — строится непосредственно на анализе языковой структуры сообщения, ее систематизации и сопоставлении с соответствующей структурой адресата. Наиболее развитой формой «индуктивного» анализа эффективности коммуникации является так называемый «тезаурусный» подход, при котором эффективность толкуется как степень изменения системы знаний (тезауруса — от греч. thesauros — запас) получателя информации. В самом деле, понимание как результат процесса общения и коммуникации во многом заключается в развитии, обогащении имеющихся

 

135



знаний, их углублении: как в узнавании новых фактов, так и в установлении новых связей между фактами известными. Такой подход позволяет с единой точки зрения представить структуру сообщения и структуру сознания участников коммуникации. Последние выступают «тезаурусами» — фильтрами, через которые пропускается поступающая информация. Толкование эффективности коммуникации и степени понимания как разности между запланированным состоянием «тезауруса» адресата и полученным состоянием является достаточно эвристичным 1. Однако и оно ставит ряд серьезных вопросов. Так, оно не дает возможности выявить формы понимания, обусловленные специфическими установками адресата, той информацией, которую он может не только «вычитать между строк», но и просто «приписать» или же получить в результате самостоятельной интеллектуальной деятельности.

Слабостью «дедуктивной» и «индуктивной» моделей понимания является то, что в них понимается только то, «что дано понять» в рамках данного «тезауруса» или категориальной структуры. Понимания же, как мы неоднократно подчеркивали, является процессом избирательным, целенаправленным не только в плане

1 А. П. Назаретян даже предложил формулы понимания и степени понимания. См.: Назаретян А. П. О способе численного представления эффективности коммуникации.— В кн.: Место и функции массовой коммуникации в процессе педагогического воздействия. М., 1975; его же. К информационному анализу понимания текста.— Научно-техническая информация. Сер. 2, 1977, № 2. См. также: Воробьев В. В. Теория тезаурусов в анализе коммуникаций.— Семиотика и информатика. Вып. 11. М., 1979, с. 3—36.

 

136



направленности коммуникации, но и в плане усвоения информации: понимается не столько то, «что дано», сколько «что нужно» понять.

Ориентация на модели, связанные с выделением некоторого набора семиотических (знаковых) средств, приводит и к серьезным практическим трудностям. Например, интерес к научным текстам может быть обусловлен тем, что в них приведен новый подход к известным предметам, новые конструктивные решения относительно новых объектов, критический анализ в целях осмысления и систематизации имеющихся сведений, ликвидации повторов, компиляций и перепевов хорошо известного. Беда информационных служб, основанных на методике составления «тезаурусов», ключевых слов, частотных словарей, лишь относящих текст к той или иной предметной области, состоит обычно в неадекватном информировании специалистов о содержании документов, поступивших в фонд оповещения: они не дают отсева «пустой» информации, описывающей известные, ранее полученные результаты, а, наоборот, именно на такие случаи и ориентированы. В результате специалисты тратят массу времени на просмотр материалов, которые не несут никакой новой информации.

И «дедуктивный» и «индуктивный» подходы толкуют понимание как приведение сознания участников коммуникации в адекватное состояние или даже как достижение тождественных состояний взаимодействующих систем. В психологии общения эта установка наиболее ярко выражена в трактовке понимания как выравнивания информационных потенциалов взаимо-

 

137



действующих систем 1. Под выравниванием потенциалов понимают не только выравнивание объемов имеющихся сведений, но и эмоциональных напряжений, связанных с нехваткой или избытком этих сведений, оценок информации.

Все названные подходы и концепции основаны на трактовке общения как передачи «предметной» (обозначающей предмет) информации без учета смысловых (как социальных, так и личностных) значений, используемых в общении и обусловленных целями общения. В подобную схему не укладываются, например, обыденная ложь и дезинформация, политическая демагогия и умелая подделка в искусстве, ложные маневры в военных действиях или в спорте, розыгрыши и т. д. Во всех этих случаях коммуникация преследует цель привести сознание реципиента (человека, принимающего сообщение) в определенное состояние, отнюдь не адекватное состоянию коммуникатора (человека, который его передавал). Поэтому любой подход, ориентированный не столько на содержание коммуникации в плане ее предметного значения, сколько на ее цели, будет более приемлемым.

Различие между традиционным и целевым анализом понимания заключается в иной ориентации анализа. С традиционной точки зрения, например, научная дискуссия о кварках обусловлена ее темой — кварками, а понимание — способностью воспроизвести выдвигаемые

1 См.: Проблемы речевого воздействия на аудиторию зарубежной социально-психологической литературе. Л., 1973.

 

138



аргументы. С предлагаемой точки зрения дискуссия является и средством достижения целей, которые могут быть самыми различными: познание физического мира, демонстрация эрудиции и т. д. Понимание же зачастую заключается в выявлении этих целей.

С данной точки зрения любой знак, текст и т. п., используемые в общении, представляют собою целостную структуру, объединяемую определенным замыслом, определенную иерархию целевых программ. Поэтому понимание знака выступает, по сути дела в качестве процесса восстановления структуры смысла как структуры опредмеченных в данном знаке программ социокультурной деятельности. Адекватность понимания с точки зрения целевого подхода означает адекватную замыслу интерпретацию смыслового содержания коммуникации. Каждый знак и знаковый ряд в культурной коммуникации мотивированы определенной целью, замыслом, идеей, играющими роль центра, фокуса смысловой структуры, объединяющего ее в единое целое. Осознание этой цели, замысла, «сделанности» знака и может рассматриваться как центральный момент понимания.

Разработка целевого подхода к анализу понимания еще только начинается на материале различных дисциплин: лингвистики и теории перевода, социолингвистики, теории массовых коммуникаций и др. Показательно, что все эти разработки связаны с решением практических прикладных задач повышения эффективности пропаганды, систем информационного поиска и т. д. Особый интерес в данном отношении представляет метод информационно-целевого анализа

 

139



текстов, разработанный Т. М. Дридзе 1. Построить модель понимания «вообще», а тем более измерять, тестировать его практически невозможно. Однако, замечает Т. М. Дридзе, вполне возможно всегда исследовать конкретные цели деятельности и коммуникации и в этом смысле возможно построение методики анализа. Т. М. Дридзе исходит из идеи Н. И. Жинкина и В. Д. Тункель, предложивших способ сведения текста к структуре определенных планов (предикаций): содержания, образа и стиля 2. Каждый из них может быть рассмотрен как иерархия целей и средств по их достижению, воплощенных в данной знаковой системе.

Методика такого анализа детально описана в работах Т. М. Дридзе, поэтому останавливаться на ее описании у нас нет необходимости. Отметим лишь, что, на наш взгляд, у этой методики есть много общего с методом «дерева целей», нашедшим широкое применение в практике планирования и программно-целевого управления. Названный метод заключается в последовательном и систематическом разложении главной цели на задачи, задач — на формы и методы, а последних — на конкретные операции,

1 См.: Дридзе Т. М. Текстовая деятельность в структуре социальной коммуникации. М., 1984; ее же. Организация и методы лингвопсихосоциологического исследования массовой коммуникации. М., 1979.

2 См.: Жинкин Н. И. Механизмы речи. М., 1958; Тункель В. Д. Прием и последующая передача речевого сообщения.— Вопросы психологии, 1965, № 4. Сама Т. М. Дридзе ограничивается только предикациями содержания, хотя, как мы постараемся показать, другие планы сообщения тоже поддаются подобному анализу.

 

140



выполнение которых и обеспечит в конечном счете достижение поставленной цели. Графическое изображение подобной процедуры имеет вид «перевернутого дерева», что и обусловило наименование этого метода1. Такой подход перекликается и с методикой представления знаний в виде «фреймов» (наборов стандартных целевых программ) 2.

Применение информационно-целевого анализа, в результате которого знаковые системы, используемые в коммуникации, предстают как системы определенных программ деятельности, образующие целостное единство, открывает широкие практические возможности для повышения эффективности коммуникативных процессов.

Например, на этой основе может быть развита новая система информационного поиска, использующая достаточно четкие и ясные принципы реферирования текстов, составления запросов, а возможно, и написания самих работ, система, ориентированная на целевую проработку содержания текста. Информационно-целевой анализ вполне может быть применен к семиотическому анализу личной и социальной культуры, общения и образа жизни, системы сознания определенной исторической эпохи и т. д. Он позволяет реконструировать виды общественной деятельности, связанные с возникновением и функционированием исследуемых знаковых систем: выявить общие и частные цели такой деятельности, статус и ролевые

1 Подробнее см.: Макаров И., Соколов В., Абрамов А. Целевые комплексные программы. М., 198Q.

2 См.: Минский М. Фреймы для представления знаний. М., 1979.

 

141



функции субъектов, прочие компоненты условий деятельности.

Тем самым информационно-целевой анализ может рассматриваться как возможная «техническая реализация» развитого в предыдущих главах нормативно-ценностного подхода к проблеме понимания. Прослеживание «целевой цепочки» показывает, что именно нормативноценностные системы общественной практики являются определяющим звеном и уровнем понимания.

1.2. Возможно ли полное понимание?

Осуществление целевого подхода к проблеме эффективности понимания в процессах коммуникации помимо всего прочего предполагает решение двух задач, с которыми сталкивается любая концепция понимания и которые остаются нерешенными и в рамках «индуктивного», и в рамках «дедуктивного» ,подходов, и в рамках целевой концепции. Речь идет об объяснении неоднородности понимания (его уровневом характере) и о критериях выбора «ключа» понимания (системы интерпретации). Иначе говоря, надо не только объяснять природу уровней понимания, но и решить проблему разночтений, различного понимания одного и того же.

С этой проблемой мы сталкиваемся и в обыденной жизни, и в научном познании, и при изучении художественной культуры. Даже такие, казалось бы, элементарные выражения, как «Взошло солнце» или «Петр придет в 6 часов», которые можно вполне однозначно перевести на разные языки, тем не менее допускают самые различные их толкования: пора кончать работу

 

142



и пора ее начинать, пора уходить и надо прийти... С теми же, по сути дела, проблемами сталкивается и исследователь, например археолог при интерпретации памятника прошлой культуры. А. А. Молчанов рассказал, с какими трудностями столкнулись специалисты при толковании «фестского диска» — памятника минойской культуры. В его пиктограммах (условных знаках) видели и рассказ о гибели Атлантиды, и историческую хронику, и описание религиозного церемониала, и тексты религиозных и военных гимнов, и историю ограбления, и указ о разделе земельных наделов, и даже отчет лазутчика 1

 

Как показывают исследования, аудитория средств массовой коммуникации далеко не всегда адекватно воспринимает передаваемую для нее информацию, содержание понятий и терминов, которые при этом употребляются.

В данной связи можно говорить о псевдо- или квазиобщении, при которых механизм взаимопонимания и понимания не является обязательным, а иногда он даже и нежелателен. Примером квазиобщения могут служить выделенные М. И. Бобневой виды «этикетного», чисто внешнего и поверхностного, а также «стигматного», условного и символического общения 2. Как «псевдообщение» можно рассматривать «понимание» сакрального (священного) текста, ориентированное прежде всего на его заучивание, устаревшие, потерявшие смысл ритуалы и образы.

1 См.: Молчанов А. А. Таинственные письмена первых европейцев. М., 1980, с. 21—38.

2 См.: Бобнева М. И. Нормы общения и внутренний мир личности.— В кн.: Проблема общения в психологии. М., 1981, с. 250.

 

143



Отсюда становится ясно, что степень понимания, вообще успешность коммуникации обусловлены не столько знаниями (тезаурусами) участников коммуникации, не столько их «общей памятью», сколько общей структурой открытого для них «поля значений», то есть их знанием об этой «общей памяти» и отношением к ней. Если такого знания нет, то сообщение должно содержать массу дополнительной и избыточной информации. Ведь оно рассчитано на «любого» адресата, а в этом случае необходимы подробные разъяснения, отсутствие намеков, сокращений, иносказаний и т. д. Если же об «общей памяти» и адресанту, и адресату известно все, то для актуализации ее содержания достаточно намека. Именно таков характер интимной лексики близких людей, жаргона и аналогичных семиотических явлений, связанных с «посвящённостью». Текст такого рода «будет цениться не только мерой понятности для данного адресата, но и степенью непонятности для других» 1.

Особый интерес в этой связи представляет художественный текст как игра с памятью (тезаурусом) читателя. На время чтения он приближает читателя к автору в той степени, которую задает автор. Художник может обращаться не к тому, кто будет читать его произведение,— на этом принципе построены некоторые литературные жанры: лирика, эпистолярная проза и т. д. Любой художественный текст предполагает некоторое расхождение формального и реального адресата. Благодаря этому художественные тексты оказываются для читателя школой перевоплощения, научая его менять точку

1 Лотман Ю. М. Текст и структура аудитории.— Труды по знаковым системам. Вып. 9. Тарту, 1977, с. 57.

 

144



зрения на вещи, они играют различными типами социальной памяти, как бы «втягивая» в нее читателя.

Возможность различного восприятия текстов, как и возможность разного понимания вообще, свидетельствует о наличии нескольких уровней, степеней сближения «ресурсов» тех индивидов, •которые участвуют в коммуникативном процессе. Такие уровни могут рассматриваться как «уровни понимания». Согласно С. Б. Крымскому, понимание реализуется на двух основных уровнях: уровне опознавания объекта и уровне реконструкции его смысла 1. Американский специалист по психологии чтения С. Фессенден различает семь уровней понимания как смыслового восприятия и интерпретации сообщений. На первом уровне читатель получает простейшую информацию — ощущения (зрительные, слуховые и т. д.) без их анализа и оценки. На следующем уровне уже происходит. Идентификация (отождествление) объектов восприятия. На третьем уровне полученная информация интегрируется с имеющимися знаниями и опытом читателя, в новом он находит знакомые черты — здесь можно говорить об узнавании. На четвертом уровне вычленяются специфически новые черты этой информации. На пятом — выявляется общий смысл и подтекст воспринятого. На шестом — осознается подтекст следующего высказывания (интерполяция). На седьмом осуществляется интроспективная, обобщенная оценка всего процесса 2.

1 См.: Крымский С. Б. Характеристики понимания.— В кн.: Логический анализ естественного языка. Вильнюс, 1982, с. 152.

2 Fessenden S. A Levels of Distening.— Education, 1955, vol. 75, p. 18—26.

 

145



Нетрудно заметить, что первые два уровня понимания в фессенденовской модели (и отчасти — третий) характеризуют простое сигнальное воздействие. К пониманию собственно знаков относятся уровни третий — седьмой. Причем третий и четвертый, а также шестой и седьмой связаны с формированием в результате осмысления информации парных структур: «знакомое — незнакомое» и «интерполяция — интроспекция коммуникации». Последняя парная структура относится скорее к следствиям понимания, чем характеризует собственно осмысление. Поэтому к выявлению смысловой структуры в модели С. Фессендена относятся уровни третий, четвертый и пятый. При этом следует отметить, что противопоставление «знакомое — незнакомое» выражает скорее механизм осмысления, рассмотренный нами ранее (и выражающий остраняющий характер смыслообразования), чем уровень и глубину понимания. Что же касается пятого уровня, то ничего, кроме осознания целей коммуникации, в этом случае с осмыслением не связывается.

На первый взгляд данную сторону понимания детализирует концепция другого американского специалиста — И. Ли. Он различает понимание как: 1) выполнение определенного предписания, 2) способность к прогнозированию коммуникации и поведения, 3) способность эквивалентно воспроизвести полученную информацию, 4) осуществить приемлемую реакцию 1. Однако уровни и виды понимания, выделенные И. Ли, характеризуют не столько глубину по-

1 Language, Meaning and Naturity. N. Y., 1954.

 

146



нимания (в духе пятого уровня модели С. Фессендена), сколько ориентацию индивида: и прогнозировать, и реагировать, и выполнять предписания человек способен лишь на основе того или иного понимания. А именно характеристики понимания бихевиористская модель И. Ли как раз и не дает.

А. А. Брудный различает три уровня (или, как он еще говорит, «линии») понимания: пeреход от одного элемента знаковой системы к другому, изменение структуры содержания сознания и параллельное создание смысловой картины 1. В лучшем случае такое различение, как и большинство предлагаемых концепций уровней понимания, может быть только самым общим описанием процесса осмысленного восприятия.

Относительно проблемы уровней понимания несомненный интерес представляет концепция, предложенная В. Н. Комиссаровым. В этой концепции выделяется пять основных уровней эквивалентности перевода, соответствующих уровням понимания: 1) уровень цели, намерений коммуникации; 2) уровень описываемой ситуации, соответствующей намерениям; 3) уровень сообщения, то есть выразительных средств описания ситуации в соответствии с намерениями; 4) уровень высказываний, то есть упорядоченности знаков, передающих сообщение; 5) уровень слова, то есть элемента высказывания 2.

1 См.: Брудный А. А. Понимание как компонент психологии чтения.— В кн.: Проблемы социологии и психологии чтения. М., 1975, с. 71.

2 См.: Комиссаров В. Н. Слово о переводе. Очерк лингвистического учения о переводе. М., 1973.

 

147



Указанная концепция разработана прежде всего в свете нужд теории и практики переводческой деятельности. Однако в ней содержится ряд соображений, имеющих достаточно общий характер. Прежде всего это касается идеи уровневой организации смысла и порогов его понимания. Действительно, минимальным условием («порогом») осмысления является осознание цели данной деятельности, а наиболее полным осмыслением можно считать осознание характера материального воплощения этой цели.

Обычно информация воспринимается комплексно, в той или иной степени, но на всех уровнях. Однако возможны и случаи непонимания: на уровне 5 — «ничего не ясно, слова какие-то мудреные»; на уровне 4 — «слова в отдельности ясны, а смысла никакого нет»; на уровне 3 — «говорит человек, а о чем — непонятно»; на уровне 2 — «говорит о каких-то совершенно незнакомых вещах»; на уровне 1 — «что он хочет этим сказать?». Возможны случаи понимания на более высоком уровне при полном непонимании на предыдущих и т. д.

Однако при анализе данной концепции бросаются в глаза несколько обстоятельств. Так, уровни высказываний и слов соответствуют плану «выражения» («означающему»), тогда как остальные уровни—плану «содержания» («означаемому»). Уровень сообщения полностью соответствует смысловому значению, а уровень ситуации — предметному значению. Уровень цели может рассматриваться в нашей терминологии как выявление нормативно-ценностной системы культурной деятельности, связанной с данным знаком, и его личностного смысла. Таким образом, оказывается, что уровни понимания

 

148



могут быть выстроены в соответствии со смысловой структурой знаков культуры, рассмотренной нами раньше, где каждый из элементов этой структуры соответствует определенному уровню социальной деятельности.

В этой связи и на основе предложенной в первой главе модели смысловой структуры предмета (знака) культуры представляется возможным говорить о трех основных уровнях понимания: фиксации материальной формы знака (его идентификации, узнавании), выявлении его социального значения и его личностного смысла, то есть оценочного отношения и переживания 1. Прохождение данного ряда от идентификации (узнавания) до переживания соответствует достижению все более полного и глубокого понимания. Так, понимание художественного произведения может ограничиваться простым созерцанием на уровне восприятия звуков, красок, линий и т. д. Оно может выражаться и в простом узнавании описываемой реальности (реакция «как в жизни», «похоже» и т. п.). Более глубоким является понимание как осознание смысла описываемой реальности. Еще более глубокое понимание связано с выявлением замысла автора, его оценочной позиции, нравственных, политических, эстетических установок, двигавших им. Важно также понять факты биографии автора, его переживания в период создания произведения, сопереживать ему.____

1 Эти положения перекликаются с идеями и результатами других авторов. См., например: Яноушек Я. Коммуникация трех участников совместной деятельности.— В кн.: Проблема общения в психологии, с. 168— 177; Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. М., 1974, с. 436.

 

149



Каждый из выделенных уровней может характеризоваться различной степенью понимания, а совокупное понимание — суммой информации, получаемой на каждом уровне. Однако центральным моментом понимания, определяющим другие, выступает понимание смыслового социального значения, поскольку именно на этом уровне осознается характер и сущность целей социальной деятельности (коммуникации в том числе), связанной с данным знаком.

Выработанная модель объясняет две крайние тенденции в современном анализе понимания, стремящиеся как бы к двум полюсам смысловой структуры знака: его материальности и личностному смыслу (прежде всего — к переживанию). Обе крайности, по сути дела, имеют одни и те же следствия: дело сводится либо к простому дублированию переживаний, либо к простому сосуществованию различных версий осмысления. И в том и в другом случае живого диалогического смыслообразования нет.

Преодоление этих двух несостоятельных абсолютизаций, на наш взгляд, связано с подчеркиванием роли социальных значений. — центрального звена смысловой структуры и социальной коммуникации, выявлением социального значения и нормативно-ценностных систем, с ним связанных. Это не означает, что личностный смысл оказывается недоступным. Однако выявление личностного смысла — это не собственно понимание, а личностный контекст смысловой структуры, воплощенной в знаке. Такое понимание связано с переживаниями, вчувствованием и т. д. Оно всегда сопутствует собственно пониманию. Однако понимание социально-культурного значения (эстетического, научного

 

150



и т. д.) вырастает по мере преодоления личностного понимания. Даже в процессе самопознания человек выходит за границы личностного смысла. Тогда собственно понимание выступает как выявление центрального звена знаковой структуры — социального значения и прежде всего смыслового, задаваемого нормативно-ценностными системами культурной деятельности.

Последние замечания не следует трактовать как полное изгнание личностного смысла из анализа понимания. О его роли и значении в динамике понимания мы уже говорили. Однако понимание знаков культуры обусловлено все-таки их социальным значением, выступающим в качестве основы культурной коммуникации.

Мы получаем возможность также ответить на вопрос, что определяет выбор интерпретации, «ключа» к пониманию. Таким «ключом» западные авторы называют некие «холизмы», обес- почивающие «целостность понимания». 0 чем при этом может идти речь? О целостности личности автора как основном смыслообразующем компоненте? О целостности видения реципиента? Или о целостности собственно семиотической (знаковой) системы? Или же о целостности и автора, и текста, и реципиента? Содержится ли «ключ» к интерпретации в самом знаковом образовании, или он является принадлежностью осмысляющего сознания? В первом случае знаковая система как бы сама «подает сигналы» о воплощенной в ней смысловой структуре, во втором — мы сами реконструируем либо приписываем смысловую структуру знаковой системе.

 

151



С одной стороны, между материальной формой знаков и воплощенными в них значением и смыслом нет прямой зависимости. Даже такие простые знаки культуры, как предметы труда и домашнего обихода, являются достаточно многофункциональными, чтобы выражать какие-то жестко однозначные программы деятельности. Еще в меньшей степени такая зависимость существует в развитых знаковых системах, например в языке.

Интерпретируемая знаковая система должна предоставлять возможности для многосмысленного понимания. Гениальность пушкинской поэзии, по замечанию Н. В. Гоголя, состоит в том, что каждое слово А. С.- Пушкина обладает «бездной пространства»: оно свободно от одного предметного значения, оно двупланово, трехпланово. Не случайно «Евгений Онегин» имеет столько интерпретаций (бытовых, биографических, исторических и прочих). Именно возможностью многоаспектных интерпретаций отличаются классические произведения литературы, живописи, музыки, скульптуры, архитектуры.

Можно ли, однако, говорить, что понимание является погружением понимаемого в произвольный контекст осмысления? Ведь в этом случае смысловая структура понимаемого оказалась бы следствием произвола осмысляющего сознания. Но, как заметил Г. Г. Шпет, «концепции, будто люди сами образуют представления, составляющие содержание понимания, хорошо объясняют непонимание, а для объяснения понимания приходится выдумывать более или менее хитростные теории» 1.

1 Шпет Г. Эстетические фрагменты. Пг., 1923, вып. II, с. 97.

 

152



Как уже отмечалось, определяющим моментом в смысловой структуре знака является социальное значение, которое задается соответствующими нормативно-ценностными системами культурной деятельности. В связи с различием основных групп этих систем мы говорили о функциональных, конструктивных, стилевых и символических смысловых значениях, а значит, и о соответствующих «ключах» и «контекстах» понимания.

«Ключом» к пониманию оказывается широкий деятельностный контекст использования знаковых систем в техилииных,но всегда конкретных целях. В этой связи мы различали идентификацию (фиксацию объекта сознанием), функционализацию (выявление свойств явления, связанных с непосредственной практической деятельностью), теоризацию (объяснение, связанное с системами научно-теоретических знаний и умений), эстетизацию (художественное отношение к действительности) и осознание идеологического значения того или иного явления.

 

Социальное значение является центральный фактором эффективности понимания, поскольку именно оно определяет общий контекст понимания (в том числе и целевой). Речь идет о целевой программе коммуникации, которая реализуется на различных уровнях, в том числе и на уровне замыслов и установок.

Все это позволяет обосновать место понимания в ряду других категорий деятельности сознания. Ранее, в первой главе, мы рассмотрели соотношение знания и понимания. Теперь мы соотнесем понимание с другой существенной категорией деятельности сознания — убежде-

 

153



нием. Такое уточнение представляется особенно важным именно в свете проблемы эффективности коммуникации, потому что в социальной коммуникации можно различить две стороны ее эффективности: эффективность понимания и эффективность принятия определенных значений и смыслов, то есть убеждения.

1.3. Понимание и убеждени.

Понимание как осознание целейкоммуника коммуникации может рассматриваться как предпосылка шля принятия, усвоения смысловой структуры социального значения и включения его в сознание личности. Очень часто этот процесс отождествляется с самим пониманием. Однако даже наиболее полное и глубокое понимание не всегда сопровождается принятием смысловой структуры, признанием ее «своей» 1. Степень принятия смысловой структуры характеризуется степенью изменений в установках и ориентациях личности. Данная сторона эффективности социальной коммуникации и связана с убеждением.

Как же соотносятся знание, понимание и убеждение? Образуют ли три эти категории последовательную цепочку перехода от знаний к их пониманию и от него — к убеждениям? Переходят ли они друг в друга или являются независимыми? Обязательно ли для формирования убеждения предварительное определенное понимание? Или, наоборот, степень и характер

1 О различении понимания и «признания» см.: Геворкян Г. А. О проблеме понимания.— Вопросы философии, 1980, № 11, с. 126.

 

154



понимания зависят от имевшихся, сформировавшихся ранее убеждений? Какую роль в этих переходах и взаимосвязях играет знание?

Эти и другие вопросы соотношения и взаимосвязи знания, понимания и убеждения стали главным предметом дискуссии на теоретическом семинаре, организованном ЦК ВЛКСМ осенью 1981 года в Чолпон-Ате1. Начало дискуссии-) было положено А. А. Брудным — известным ( п специалистом в области психологии понимания \ и психолингвистики. С его точки зрения, убеждения формируются только на основе понимания. Поэтому как знание выступает предпосылкой понимания, так и последнее является предпосылкой убеждения, то есть усвоения (интериоризации) смысловой структуры. На этой основе становится возможным следующий познавательный цикл: знания переходят в понимание, а понимание — в убеждение.

Такой подход выглядит привлекательным по ряду соображений. Он четко определяет место понимания как своеобразного «переходного мостика» между знанием и убеждением, то есть принятием смысловой структуры, включением ее в сознание личности. Если понимание есть «знание о знании», его осмысление, то убеждение является признанием этого знания как истинного, или, по словам В. П. Тугаринова, «убеждение — это знание, соединенное с оцен-

1 См.: Философско-методологические проблемы теории общения. Фрунзе, 1982, с. 103—107. В дальнейшем изложении мы опираемся на ряд положений, высказанных участниками семинара: Т. К. Аванесовой, Т. А. Алпатовой, А. А. Брудным, Б. А. Есенкуловым, В. К. Нишановым, М. В. Поповичем, Ю. Д. Прилюком, В. С. Швыревым, Э. Д. Шукуровым и др.

 

155



кой того, что знаешь» 1. Действительно, знание без убеждения — знание «мертвое». «...Можно усвоить марксизм-ленинизм только формально, можно хорошо изучить все формулы, исторические события и даты, но не стать при этом убежденным марксистом-ленинцем» 2,— писал М. И. Калинин. Знания — необходимый компонент убеждения, но в убеждения они входят как «свои», как разделяемые личностью знания, истинность которых не вызывает у нее сомнения и которые совпадают с потребностями, запросами и установками личности. Только в этом случае они становятся способными регулировать поведение и жизнедеятельность человека. Необходимой предпосылкой такой трансформации знания выступает осмысление, понимание.

Однако возникает вопрос, как различить убеждения, сформировавшиеся на основе осмысления научно обоснованного знания, от убеждений, сложившихся на основе религиозного или мифологического осмысления действительности? Или между этими убеждениями, точнее, между тем, что мы обычно называем собственно убеждениями, и верой нет принципиальных различий?

Мы не будем вдаваться в детальный анализ соотношения веры и убеждения — этот вопрос заслуживает самостоятельного рассмотрения. Отметим здесь только, что мнение, будто в отличие от убеждения вера свидетельствует о недостаточном, стихийном, поверхностном знании, вряд ли обосновано. Ведь отсюда следовало бы,

1 Тугаринов В. П. Философия сознания. М., 1971, с. 54—55.

2 Калинин М. И. Избранные произведения. В 4-х т. М., 1960, т. 3, с. 379.

 

156



что упорядоченность и глубина знаний исключают веру. Однако можно привести много примеров из жизни выдающихся ученых (И. Ньютон, Б. Паскаль и др.), сочетавших глубокие знания с глубокой верой. Но это уже вопрос не об их знаниях, а об их убеждениях, характере убеждений. А убеждения возможны не только на основе знания истинного, научно обоснованного, но и на основе здравого смысла или даже религиозных представлений. Ведь речь идет не просто о виде знаний, а о характере осмысления, понимания действительности и представлений о ней.

Как мы уже показали раньше, отношение между знанием и пониманием не предполагает непременного «перехода» одного в другое. Хотя понимание и является «знанием о знании», определяется содержанием знания, осмысление знания, в свою очередь, во многом определяет его характер и содержание. Столь же сложный характер, по нашему мнению, имеют и взаимосвязи, отношения между пониманием и убеждением.

Основой для решения данной проблемы, как нам представляется, может служить деятельностный подход, раскрывающий социально-культурную природу понимания. Именно общественная практика, социально-культурная деятельность, общественные отношения, проявляющиеся в различных нормативно-ценностных системах культуры, определяют многообразие форм и видов духовного освоения человеком окружающего мира. В этой связи хотелось бы сделать одно замечание. Иногда при рассмотрении связи «понимание — убеждение» выделяется в качестве центральной проблема понимания текста,

 

157



особенно письменного. В этом случае письменные тексты и их понимание выступают как предпосылка реализации социального опыта и его установок, определяют идеологическую жизнь общества. Отсюда процесс социального управления в сфере идеологии, формирование соответствующего типа сознания оказываются зависимыми от определенного понимания письменных, языковых знаковых систем.

Но в действительности дело обстоит как раз наоборот: скорее именно изменения в социально-практической жизнедеятельности обусловливают динамику форм понимания, которое извлекается не из структуры текста, а из форм реальной жизнедеятельности, ее нормативноценностных систем. Речевая деятельность, тексты и т. д. при всем их значении для идеологических процессов (особенно в современной культуре) составляют лишь часть действительности, формирующей сознание. Структуры текста и его осмысления в конечном счете выводимы из структуры общественной практики, а не наоборот. Всякое понимание является не простым отображением действительности, а «окрашено» целенаправленной деятельностью, ее задачами. Всякое понимание обусловлено его конкретноисторическим фоном, целями и задачами общественной практики, классовыми интересами участников социальной коммуникации.

Потребность в социально значимой деятельности как основа убежденности формируется поэтому самим образом жизни, жизнедеятельности человека в целом, а не только в коммуникативно-информационных процессах. Понимание, как и знание, может и не влиять решающим образом на систему ценностных ориентации, внут-

 

158



ренних мотиваций и убеждений личности. Несоответствие знаний и понимания, с одной стороны, убеждений и мотивации — с другой, ведет к пассивным, а иногда и асоциальным формам поведения. Формирование убежденности выходит за рамки чисто информационного воздействия и осмысления получаемой информации. Оно связано с закреплением сопиально значимых видов и форм жизнедеятельности, процесс и результат которых приносит одновременно творческое удовлетворение личности.

В данной связи необходимо подчеркнуть, что убеждения формируются тем успешней, чем более непосредственно социальные значения отвечают на главный вопрос, встающий перед каждым человеком,— вопрос о смысле жизни. Эта проблема выступает для каждого поколения в конкретно-исторической форме. Воспитание требует обращения не только к прошлым образцам и идеалам, но и к современным. Каждому времени нужны свои подвиги и свои герои. Формирование сознания достигается не только посредством расширения знаний, уровня образования, информированности. Убеждение реализуется как оценочное отношение личности ко всей окружающей ее социальной жизни. И в этом плане убеждение предваряет и определяет понимание.

Действительно, понимание не сводится к знанию, к образующим его эмпирическим фактами объясняющим эти факты теориям. Понимание само предполагает выявление установочных представлений, заложенных в подспудных концептуальных (понятийных) структурах типа «видения мира», «картины мира», дающих возможность осмысления знаний (фактов и теорий)

 

159



в контексте таких «картин» и «видений». Именно убеждение является формой ценностного отношения личности к окружающей действительности, «мостиком» от личностного к надличному, мотивацией познавательной деятельности личности, определяющей, в частности, и ее отношение к имеющемуся у нее знанию.

Результатом понимания может быть как правильное (адекватное) понимание, так и непонимание (заблуждение), которые различаются лишь с объективно-логической, но не с субъективно-психологической точки зрения. Как понимание, так и заблуждение могут служить основой определенного образа мыслей и действий. Поэтому убеждения могут основываться как на понимании, так и на непонимании (заблуждении). Отсюда, как нам представляется, открывается интересная перспектива различения •убеждения и веры. Последняя имеет место в условиях не столько нехватки знаний, сколько недостатка понимания. Убеждение же выступает как разумное и сознательное принятие определенных социальных значений и стоящих за ними норм и ценностей.

Причем характер убеждения проявляет зависимость не только от содержания понимания и знаний, но и от формы процесса убеждений. Убеждение может формироваться с помощью отсылки к авторитету, наглядного примера, логического доказательства, указания практической пользы и эффективности и т. п. Названные факторы специально рассматриваются теорией аргументации, мы же сделаем здесь лишь несколько замечаний относительно специфики философской, мировоззренческой аргументации.

 

 

160



Традиционная концепция убеждающей аргументации, выработанная в науке, особое внимание уделяет двум сторонам дела: объективности и непротиворечивости. Объективность предполагает в конечном счете проверку соответствующих положений, демонстрацию их соответствия действительности. Непротиворечивость же предполагает использование процедур логического вывода и доказательства, обеспечивающих получение из истинных (или принимаемых за истинные) посылок столь же истинных следствий. Подобная аргументация внеличностна, бесстрастна и не пользуется средствами риторики для овладения вниманием адресата.

Философская же аргументация, оставаясь научной, тем не менее в силу мировоззренческого характера философии носит более сложный характер. Так, критерий объективности дополняется в философской аргументации соответствием нормативно-ценностным системам культуры данного общества, ценностным ориентациям и установкам данного мировоззрения. Непротиворечивость, в свою очередь, дополняется в философской аргументации ссылкой на идеологические и ценностные ориентиры данного мировоззрения.

Это обусловлено рядом факторов. Прежде всего укорененностью философского знания в «верхних этажах» культуры. Философия не столько заимствует социокультурные значения и смыслы из других сфер знания, сколько сама помогает их формированию, задавая мировоззренческую целостность культуры. Отсюда широкое привлечение в философской аргументации средств, заимствуемых из искусства, морали, политики и других форм общественного

6 Заказ № 5951

 

161



сознания. Если традиционная научная аргументация ориентирована на такие уровни осмысления действительности, как идентификация и объяснение, то философская аргументация затрагивает более глубокие уровни и пласты осмысления — понимание во всей его полноте и убеждение.

Итак, знание, понимание и убеждение составляют не «цепочку» перехода друг в друга, а скорее опосредствуют друг друга. Вернее, знания и убеждения взаимодетерминируют друг друга посредством понимания.

Эта роль понимания достаточно фундаментальна. Например, важным фактором коммуникации и формирования убеждения является доверие к источнику информации. Однако убеждение, основанное исключительно на доверии без должного осмысления, способно привести к фанатизму. Вне понимания и знания без убеждения, и убеждения без знаний способны привести прямой дорогой к слепой вере.

Итак, понимание оказывается ключевой категорией не только при анализе развития форм знания, но и при анализе таких форм сознания, как убеждение, вера и т. п. В данной связи можно говорить о двух аспектах роли понимания в повышении эффективности социальной коммуникации. Во-первых, эта роль может рассматриваться с позиций «близкодействия» коммуникации, то есть связываться с конкретными целями информационного воздействия на сознание людей: расширение знаний, углубление самого понимания, формирование убеждений, установок и т. д. Во-вторых, роль понимания может раскрываться в аспекте «дальнодействия» коммуникации, то есть целей, направленных

 

162



на изменение форм жизнедеятельности человека, его поведения и т. д. В этой связи иногда говорят об анализе «коммуникативной» и «посткоммуникативной» эффективности.

В настоящее время разработан ряд методик анализа и измерения эффективности «убеждающей» социальной коммуникации, позволяющих в достаточно точных понятиях говорить о роли понимания в социальной коммуникации (в аспекте «близкодействия»). Менее разработанным является аспект «дальнодействия» коммуникации и роли понимания в нем. Но рассмотрение этой группы вопросов, несмотря на их чрезвычайную важность, увело бы нас далеко в сторону от собственно процессов понимания. Нашей целью в данной части изложения было показать центральную и определяющую роль понимания как основы и предпосылки успешной социально-культурной коммуникации и повышения ёе эффективности.

 

 

2. Динамика понимания: культура и личность

 

Понимание можно рассматривать с двух сторон: синхронической, связанной с выявлением элементов смысловых структур, уровней понимания, и диахронической, связанной с анализом понимания как процесса, развивающегося во времени. Различение этих двух сторон достаточно условно, потому что структура понимания как бы фиксирует в «снятом» виде основные этапы его развития, а динамика понимания предполагает действие определенного его «механизма». Тем не менее до сих пор мы остава-

                          

163



лись преимущественно в рамках рассмотрения механизма смыслообразования и понимания (синхронический аспект). Теперь мы переходим к рассмотрению действия данного механизма, то есть диахронического аспекта понимания.

Формы понимания чрезвычайно подвижны: изменчивы и вариативны во времени. Это относится не только к индивидуальному сознанию. Социальные способы осмысления действительности, исторически обусловленные развитием общественной практики, также способны трансформироваться вместе с перестройкой культуры. Последующие поколения могут не улавливать происшедших изменений, если внешняя форма выражения смысла совпадает или хотя бы напоминает прежнюю. В действительности же, несмотря на сходство внешних форм, смысл, который в них вкладывается представителями разных культур, может изменяться до противоположного. Поэтому анализ динамики понимания должен держать в поле зрения изменения как всей системы определенных культур, так и соответствующего им комплекса личностных отношений к реальному миру.

Наибольший интерес в этой связи представляют периоды выработки нового видения и понимания действительности. Анализ данного процесса стал камнем преткновения для буржуазной философии. Источник возникновения нового знания она видит либо в психологических проявлениях неповторимой душевной жизни индивида (философия жизни, феноменология), либо во внеличностном трансцендентном движении идей (логицизм, критический рационализм и др.).

 

164



Действительное же решение проблем факторов и механизмов динамики понимания так или иначе требует выхода в широкий социокультурный контекст становления и развития знания.

2.1. «Внутренний диалог» культуры

Как уже отмечалось, «диалоговое», «вопросо-ответное» представление о развитии знания видит в нем не простую фиксацию утверждений (адекватных, непротиворечивых, когерентных и т. д.), а ответ на определенный вопрос, точнее, «вопросо-ответный комплекс», по отношению к которому и могут решаться вопросы адекватности, истинности. К подобному комплексу и прилагаются такие характеристики, как проблемная направленность, целостность и новизна, отличающие новое знание и осмысление.

В этой связи представляет интерес концепция Ю. М. Лотмана, толкующего смыслообразование как «перевод непереводимого», «неточный» перевод с языка одной семиотической (знаковой) системы на язык другой1. Согласно Ю. М. Лотману, динамика понимания и возникновение нового знания предполагают неоднородность семиотической системы, наличие в ней по крайней мере двух подсистем. Причем информация, циркулирующая в этих подсистемах, может выражаться на различных языках. Например, если одна из таких подсистем опериру-

1 См.: Дотман Ю. М. Культура как коллективный интеллект и проблемы искусственного разума. М., 1977; его же. Феномен культуры.— В кн.: Труды по знаковым системам. Тарту, 1978, т. 10.

 

165



ет дискретным, линейно упорядоченным языком, а другая — языком целостных, «картинных» образов,  то функционирование совокупной системы возможно лишь на основе «неточного» перевода с языка одной подсистемы на язык другой, то есть перевода-уподобления, перевода-метафоры.

Подобные «перекрестные» переводы являются с указанной точки зрения существенным моментом динамики понимания и роста знания.

Действительно, «перекрестное» осмысление элементов одних смысловых структур в контексте других широко реализуется в современной науке. Так, на основе осмысления скифских археологических памятников в контексте греческих мифологических источников и аналогий индоиранской мифологии удалось реконструировать мифологию скифского общества, носящую стройный и системный характер1. В результате оказалось, что на скифских памятниках нет изображений «сценок из жизни», а изображения так или иначе имеют мифологический смысл и содержание.

Углубление формализации и математизации знания о природе делает насущной проблему истолкования как данных наблюдения, так и средств их описания — проблему, явно не фигурировавшую в науке, пока наблюдения были самодостаточными. В настоящее же время исследователи сталкиваются с целым набором концептуальных и экспериментальных средств осмысления действительности.

Неоднородность культуры как семиотической

1 См.: Раевский Д. С. Очерк идеологии скифо-сакских племен. М., 1977.

 

166



системы, неизбежное постоянное взаимное «остранение» ее элементов и возникновение новых смысловых структур во многом обусловливают рост объема циркулирующей в культуре информации. Этот же механизм нарастания информации действует и в каждой из подсистем культуры: науке, искусстве и т. д. Однако подобный «лавинообразный» процесс смыслообразования может создать ситуацию «вавилонской башни», угрозу распада целостного семиотического единства. Поэтому каждая культура, каждая ее подсистема вырабатывает механизм защиты своей целостности, роль которого играет «картина» 1 культуры, обеспечивающая реализацию семиотического «канона» понимания. В такой «картине» культуры формируются представления данной культуры о самой себе, на основе которых происходит постоянная работа над ее «памятью», откуда «вычеркивается» то, что не соответствует указанной «картине». Подобную роль выполняют научные «парадигмы», «исследовательские программы», стили в искусстве и т. д.

Культура в качестве семиотической системы может характеризоваться двумя основными параметрами: экстенсивным, связанным с ее количественными, объемными аспектами, и интенсивным, характеризующим ее целостность. Анализ роли интенсивного параметра невозможен в рамках «плоскостных» представлений и предполагает видение культуры (или любого ее фрагмента) как многоуровневого информационного образования, в котором происходят «верти-

1 См.: Палий В. ф., Шербина В. Ф. Диалектика духовно- практического освоения природы. Л., 1980, с. 20— 25.

 

167



кальные» и «горизонтальные» взаимодействия подсистем и элементов.

Примером такого представления может служить модель, разрабатываемая в ряде работ В. М. Петрова. Согласно этой модели, «вертикальные» взаимодействия обеспечивают статическую устойчивость смысловой структуры культуры, тогда как динамика этой структуры связана с «горизонтальными» взаимодействиями 1. Такие взаимодействия по-разному проявляются на различных уровнях. На верхних (мировоззренческих) «этажах» культуры доминирует процесс ассимиляции: осмысление действительности различными подсистемами культуры, пересекаясь, образует как бы «сплошной», монолитный пласт, «картину» культуры. На нижних «этажах» доминирует процесс дифференциации и дивергенции: освоение новых сфер действительности порождает новые виды практики, что требует создания все более специализированных знаковых систем.

Но если для освоения новой сферы общественной практики такая дифференциация необходима, то для осмысления этой сферы, наоборот, нужно преодолеть дифференциацию и специализацию, нужна интеграция нескольких знаковых систем. Понимание выступает при этом как бы соединительным звеном между конкретными видами и формами знания, с одной стороны, и мировоззрением, «целостным образом» мира, создаваемым определенной культурой,— с другой.

1 См.: Петров В. М. Ценностные установки и социально-психологические аспекты научного творчества.— В кн.: Ценностные аспекты науки и проблемы экологии. М., 1981, с.78—105.

 

168



2.2. Смысловая самоорганизация личности: понимание и смех.

Рассмотренные семиотические модели динамики понимания при определенной их эвристичности обнаруживают тем не менее методологическую ограниченность. Дело в том, что они полностью отвлекаются от «человеческого фактора». Культура рассматривается как механизм понимания, осмысления действительности человеком, воздействующий как бы извне на сознание индивидов и приводящий там в действие семиотический код культуры. Человек же оказывается пассивным потребителем готовой информации, деятельность которого полностью программируется социокультурным «каноном».

Подобный «семиотический механицизм» недалеко ушел от механицизма биологического, видящего в человеке существо, жизнедеятельность которого полностью определена его биологической природой — генетическим кодом. Разница лишь в том, что место генетического кода занимает код семиотический. В этой связи представляется, что расширение возможностей анализа проблемы динамики понимания и возникновения нового знания связано с построением более «глубокой» модели, учитывающей и «человеческий», личностный фактор.

До сих пор главное внимание мы уделяли центральному звену смысловой структуры и понима- ния — социальному значению. Теперь назрела необходимость подчеркнуть роль личностного компонента в смыслообразовании и понимании.

Нельзя сказать, что личностные аспекты семиотических процессов в культуре до сих пор

 

169



не рассматривались. Однако рассмотрение это обычно не выходит за рамки схемы «адресант— сообщение — адресат», то есть личностные аспекты рассматриваются исключительно в контексте процессов репродукции (воспроизведения) и трансляции (передачи), в отвлечении от процессов творчества. Но в таком случае цель семиотических процессов в культуре сводится к устранению индивидуальных различий или их преодолению — «низвержению оригинального, неповторимого, индивидуального... очень характерному для сторонников универсальной семиотики» 1.

Разумеется, главное в природе личности — ее социальная сущность. В ходе социализации личности определенные социальные значения и связанные с ними «коды» поведения и мышления «врастают» в ее сознание. Вместе с тем личность выступает и как индивидуальность, неповторимо преломляющая и воплощающая в себе систему общественных отношений, реализующая историческую Специфику данной социальной культуры в культуре индивидуальной. Именно эта индивидуализация непосредственно связана с творческим участием личности в развитии культуры и знания. Как отмечал К. Маркс, «общественная история людей есть всегда лишь история их индивидуального развития, сознают ли они это, или нет» 2.

В процессе самоорганизации индивид строит себя как единую и сложную по структуре культурную целостность, как единство «означающего

1 Храпченко М. Б. Природа эстетического знака.— В кн.: Семиотика и художественное творчество. М., 1977 с. 34.

2Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 402—403.

 

 

170



и «означаемого». «Означающим» является «материальная форма» личности: телесность, единство психофизиологических функций человека как материального носителя личности — индивида человеческого рода 1. «Означаемое» — это система освоенных личностью социальных значений, а также ее самосознание.

Личность является как бы персонифицированной социальной деятельностью, и, чем интенсивнее и разнообразнее ее деятельность, тем богаче ее внутренний мир, тем в большей степени личность воплощает в себе богатство общественной культуры и влияет на нее. Проблема творческой личности — это прежде всего вопрос о выработке целостного творческого отношения к действительности, к себе самому и другим людям. Человеческая жизнедеятельность часто ставит личность в ситуации, когда она, за неимением образца, должна сама находить пути решения и выбирать способ действия. В таких ситуациях личность вынуждена реализовать свой «сверхпрограммный» потенциал, проявить творческую индивидуальность.

Но не противоречит ли это положению о социальной природе личности? Для ответа на этот вопрос обратимся к одному из наиболее индивидуальных и интимных проявлений личностного осмысления действительности.

В связи с анализом процесса возникновения нового понимания и осмысления особый интерес

1 Этот уровень интеграции индивида удачно назван «гоминизацией» в работе: Иконникова С. Н., Соколов Э. В. Диалектика развития личности.—В кн.: Духовная культура развитого социализма и личность. Л. 1980, с. 57.

 

171



представляет рассмотрение природы и значения смешного. Смешное играет глубокую и нетривиальную роль в смыслообразовании и динамике понимания. В объекте и характере смеха теснейшим образом переплетаются социальное и индивидуальное. Именно «игра с пониманием» (остранение, столкновение смыслов и значений) вызывает и стимулирует смех. Способность видеть смешное в привычном, Чувство юмора — обычно верное свидетельство глубокого понимания ситуации. Поэтому, говоря о динамике понимания, соотношении социального и индивидуального, роли личности в этом процессе, нельзя пройти мимо проблемы смешного.

Смешное и смех нередко трактуются как проявление  бессознательного,  противостоящего сознательному и социальному началу в душевной жизни человека. На подобной трактовке основана фрейдистская концепция смеха и комического. Как «бессердечное» проявление духовной жизни человека, кратковременную «анестезию» сердца, совести а ответственности понимали смех Гёте, Гегель, Бергсон. Однако, как представляется, нормативно-ценностный подход к анализу понимания и осмысления действительности позволяет выявить социально-культурную природу смешного и его существенную роль в «самопрограммировании» личности и «смыслотворчестве».

Смех — явление исключительно человеческое. Только человек смеется и только из-за чего-нибудь человеческого. Даже объекты неживой природы вызывают смех лишь в том случае, если напоминают некие черты человеческого облика или характера. В этом плане смех суть проявления человеческого в человеке. То, чему

 

172



и как смеется человек, есть определенный критерий его интеллектуального и социального развития, уровня его культуры, уровня и характера осмысления и понимания им действительности. Поэтому даже краткое рассмотрение природы и факторов смешного в контексте проблемы понимания интересно и поучительно.

В. Я. Пропп, глубоко исследовавший природу комического, отмечал: «Первое условие комизма и вызываемого им смеха... в том, что у смеющегося имеются некоторые представления о должном, моральном, правильном или, вернее, некоторый совершенно бессознательный инстинкт того, что с точки зрения требований морали или даже просто здравой человеческой природы понимается как должное и правильное. В этих требованиях нет ничего ни величественного, ни возвышенного, это инстинкт должного» 1. Другими словами, можно говорить о культурогенном факторе смешного — о наличии определенной исторической, национальной, социальной, личной культуры, выражающейся в том, что личность принимает определенные ценности и нормативы жизнедеятельности, отождествляет себя с определенным нормативно-ценностным «мы». Тем самым задается как бы «предпонимание» в осмыслении возможной смешной  ситуации. Нормативно-ценностное «мы» как бы очерчивает поле «возможного смешного», возможного в рамках определенной социальной общности — от конкретной семьи и компании друзей до определенного класса и этноса. Важно подчеркнуть приемлемость ценностного норматива для личности, разделяющей

1 Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. Л., 1978, с. 144.

 

173



его с той культурной общностью, с которой личность себя идентифицирует. Это для нее не просто норма, а ценностная норма, не просто должное, а желаемое должное.

Однако простого наличия нормативно-ценностной установки, «инстинкта должного» для возникновения смеха недостаточно. Необходимо еще наличие в чем-то отклонения от должного, несоответствия ему. Противоречие должного и конкретной ситуации — главный нерв смешного. Совершенство, гармония смеха не вызывают. Смех вызывают несовершенство, дисгармония, отклонения. Комичны не только недостатки в смысле отрицательных черт характеров, но и положительные качества, если они несостоятельны. Так, вызывают смех необоснованное благодушие и поверхностный оптимизм.

Предметом осмеяния в конечном счете выступают всегда недостатки морального, волевого, интеллектуального плана, связанные с отклонениями или искажениями норм определенной духовной культуры, а- еще точнее, духовного содержания культуры. Даже смешные физические недостатки, пишет В. Я. Пропп, «всегда сводятся или сводимы к недостаткам духовного или морального порядка: эмоций, морального состояния, чувства воли и умственных операций. Недостатки физического порядка при этом рассматриваются либо как сигнал, знак внутренних недостатков, либо как нарушение тех закономерностей в пропорциях, которые ощущаются нами как целесообразные, с точки зрения законов человеческой природы» 1.

Первооснова смешного — противоречие между

1 Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха, с. 144.

 

174



ценностными нормами жизнедеятельности, выработанными развитием общества, и характерами, поступками людей, отклоняющимися от этих норм. Такое противоречие всегда носит конкретно-исторический характер. В смешном находит свое выражение специфика расстановки классовых сил данного общества, особенности его исторического развития. К. Маркс отмечал, что «история действует основательно и проходит через множество фазисов, когда уносит в могилу устаревшую форму жизни. Последний фазис всемирно-исторической формы есть ее комедия... Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым» 1.

Но комизм строится не только на социальноисторической основе. Смех у неискушенного вызывают речь, жесты, одежда, поведение иностранцев. В фольклоре можно встретить шутки и анекдоты не только о иноземцах, но и о жителях соседних сел и деревень, где осмеиваются своеобразные черты (иногда приписываемые) их быта. Даже в динамике моды можно обнаружить действие основного противоречия смешного: комична не только старомодная, но и сверхмодная одежда, и в том и в другом случае отклоняющаяся от общепринятого.

Если смешное определяется социально-культурным нормированием, то оно должно быть легко узнаваемым, типичным, массовидным. Индивидуальное, случайное может быть смешным лишь в контексте общего и типического. Именно в типической узнаваемости состоит отличие комического от трагического. Если тра-

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 418.

175



гическое возникает как драма ярких индивидуальностей, исключительных характеров, то комическое выражает драму «среднего человека», связано с явлениями распространенными, массовидными. Если герои трагедии часто дают свое имя названиям произведений, то герои Комедии — не столько личности, сколько «общие типы»: скупой, лжец, мизантроп, лицемер 1. Их имена носят обычно собирательно-типологизирующий характер (Репетилов, Скотинин, Хлестаков и т. п.). Такая схематизированная, обобщенная до родообразующих признаков личность — герой комедии подчеркивает связь смешного с социальным нормированием, представлениями о типичном на уровне здравого смысла, житейской мудрости.

Однако противоречие между должным и реальностью — слишком широкая почва для смешного. Ведь такое противоречие может вызвать и огорчение, возмущение, омерзение, негодование, отчаяние, страх. Порок, преступление — тоже отклонения, от нормы. Болезнь, стихийное бедствие, крушение великих и героических начинаний — тоже противоречие должного и желанного с реальным, однако они смеха не вызывают. Дальнейшее уточнение, очевидно, следует искать в качестве основного противоречия смешного, в его информационно-ценностной окраске для субъекта. Смех привлекателен, он несет смеющемуся удовлетворение, радость и веселье. Почему?

• Согласно информационной концепции эмоций, разрабатываемой в ряде работ П. В. Си-

1 См.: IIIтейн А. Л. Философия комедии.—В кн.: Контекст 1980. М., 1981.

 

176



монова, характер эмоции определяется разностью «информационных потенциалов», возникающей у человека в конкретных ситуациях, разностью между имеющейся у него информацией (знаниями, опытом и т. д.) и информацией, необходимой для успешного выхода из ситуации, решения проблем, с которыми сталкивает человека жизнь 1. В случае нехватки информации, грубо говоря, при непонимании человек испытывает отрицательные эмоции — неуверенность, страх, отчаяние. Положительные эмоции связаны с радостью и весельем, человек испытывает их, когда обладает полнотой знания, достаточной для осмысления и понимания ситуации. Именно с такой полнотой знания, полнотой понимания и связан смех. В. Б. Шкловский в одном из интервью подчеркнул, что «смех зрителя — это ирония человека, который понял суть того, что происходит»2. Смешное есть радость понимания. Но каков характер этого понимания, каковы характер и содержание избыточной информации, какова ее ценностная окраска?

По меткому выражению того же В. Б. Шкловского, «смешное — это то, что происходит с человеком, а он не понимает» 3. Такая же мысль есть у Гегеля, согласно которой главнейшее свойство комического персонажа — его несокрушимое доверие к самому себе 4. Иначе говоря, смешное — не просто радость понимания, а ра-

1 См.: Симонов П. В. Теория отражения и психофизиология эмоций. М., 1970.

2 Неделя, 1982, № 25, с. 22.

3 Там же.

4 См.: Гегель. Эстетика. В 4-х т. М., 1971, т. 3, с. 580.

 

177



дость «понимания непонимания», понимание чьей-то несостоятельности, посрамления. Смеясь, мы смотрим на объект нашего смеха с позиций нравственного, шире — нормативно-ценностного, превосходства. «Смеясь... мы становимся выше его» 1,— писал Н. Г. Чернышевский. Аристотель определял комическое как безобразное, которое не ужасно, а безвредно и нелепо. Вольтеровская формула «что сделалось смешным, то не может быть опасным» верна и в обратном прочтении: «смешное — то, что не опасно». Горилла или медведь, встреченные на воле, скорее всего вызовут страх. Смешны они в клетке зоопарка или на арене цирка в ситуации полной безопасности для зрителя.

Смешны лишь несостоятельные, терпящие крах недостатки и отклонения: ложь, явно или неявно разоблачаемая, скупость, лень, за которые человек бывает наказан. Ведь пороки могут торжествовать в жизни — и тогда людям не до смеха. В этом случае уместны чувства негодования, омерзения, протеста, страха. Смерть, болезнь, немощь вызывают чувство жалости, сочувствие, отчаяние, но не смех. «Смеется всегда только победитель, побежденный никогда не смеется... Обычный здоровый смех нормального человека есть знак победы того, что он считает правдой» 2. Поэтому смех не просто реакция на отклонение от социальной нормы. Это всегда чувство удовлетворения, вызванное торжеством нравственной, интеллектуальной, политической, социально-культурной позиции,

 Чернышеаский Н. Г. Статьи по эстетике. М., 1938, с. 217.

2 Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха, с. 152.

 

178



разделяемой личностью. Именно поэтому человечество «смеясь расстается со своим прошлым». Смех — торжество нового осмысления действительности, нового понимания своего прошлого. В 1920 году А. В. Луначарский писал: «Я часто слышу смех. Мы живем в голодной и холодной стране, которую недавно рвали "на части враги, но я часто слышу смех; я вижу смеющиеся лица на улицах, как смеется толпа рабочих, красноармейцев... Это показывает, что в нас большой запас силы, ибо смех есть признак силы. Смех не только признак силы, но сама сила... Смех — признак победы» 1.

Удовлетворение от смеха включает в себя широкий спектр эмоций — от злорадства и простого снятия напряженности до глубокой, охватывающей все существо человека радости победы. Порог смешного может быть и повышен. Так, Пьер Безухов смеется над своим пленением: «Мою бессмертную душу в плен взять?!!» В этом случае смех — торжество человека, его идеалов, его «мы» над врагом. Такой смех доступен лишь человеку, глубоко уверенному в правоте своего дела, за которое он может пойти и на смерть.

Одним из «законов» смешного считается неожиданность, внезапность смешного. Аргументируется это тем, что наблюдение, вызвавшее однажды смех, при повторении смеха уже не вызывает. Однако представляется, что неожиданность (внезапность) и «неповторимость» смешного — вещи довольно разные. Сплошь и рядом смешного ждут и с удовольствием сме-

1 Луначарский А. В. Будем смеяться.— Вестник театра, 1920, № 58, с. 7.

 

179



ются, когда ожидание оправдывается. Такое «ожидаемое смешное» тоже определяется дискредитацией чужого и торжеством своего нормативно-ценностного «мы».

Смех всегда связан с переходом сознания в новое качество, с новым уровнем понимания, осмысления действительности. И такой переход осуществляется скачкообразно, резко. По-видимому, в этом резком переходе, а точнее, в удовольствии от перехода сознания из одного состояния в другое и следует искать психологическую основу смеха как эмоции. Возникающий перепад информации требует эмоциональной разрядки, степень которой (от улыбки до хохота) определяется «разностью информационных потенциалов».

Суммируя сказанное, можно выделить следующие факторы (условия) смешного: 1) наличие нормативно-ценностной позиции, разделяемой субъектом и задающей позицию желаемого должного по отношению к осмысляемой ситуации; 2) ситуация эта должна быть достаточно типической, легко распознаваемой, чтобы нормативно-ценностные критерии были легко применимы к ней; 3) в ситуации есть отклонение от должного, противоречие между должным и реальным; 4) участники ситуации не понимают этого отклонения, а возможно, и собственной несостоятельности; 5) осознание субъектом этого непонимания, осознание несостоятельности объекта смеха и тем самым его посрамление; 6) осознание торжества разделяемой субъектом нормы, торжества идеалов «мы», дающее положительные эмоции; 7) резкое и неожиданное осознание факторов 3—6, а точнее, переход от факторов 3—4 к факторам 5—6.

 

180



Каждый из выделенных факторов смешного является таковым только при наличии всей их системы: необходим и достаточен не какой-то один из этих факторов, а только весь их комплекс.

Социально-культурный характер положительных эмоций, связанных со смехом, позволяет утверждать, что социален любой смех, в том числе и так называемый физиологический. Так, смех от щекотки возможен лишь в условиях «душевного комфорта», когда мы убеждены в добром отношении к нам щекочущего. В противном случае щекотка — неприятная процедура. В случае же истерического смеха человек настолько отстраняется от ситуации, что абсолютно все видится смешным.

В ритуальной практике смех использовался в качестве обряда жизнеутверждения, как средство магического воздействия на природу и людей. Разгульный смех во время дионисийских праздников, сатурналий, карнавала имеет именно такую первооснову. Одним из напоминаний о прежней широкой смеховой обрядности являются весенние первоапрельские шутки.

Социален и так называемый жизнерадостный смех, нередко ставящий теоретиков в тупик, поскольку он не связан ни с какими большими или малыми недостатками. На этом основании считают, что он вообще не связан с комизмом, со смешным, а относится к области психофизиологических явлений. Однако радостный смех ребенка по поводу всякого яркого и приятного впечатления, беспричинный смех девушек и другие проявления жизнерадостного смеха имеют одну и ту же информационную и смысловую природу — они вызваны избыточным положи-

 

181



тельным «предпониманием», своей нормативноценностной установкой. Если у человека нет забот, если все в жизни у него складывается хорошо, он счастлив и потому смеется беззаботно. Любое проявление жизни вызывает у него веселье. В таком смехе радует торжество человеческого отношения к жизни.

В этом плане различие между насмешливым и добрым смехом состоит не в сути смешного, а в характере торжества. В первом случае имеет место торжество своего «мы» над чужим. Во втором — торжество признания объекта смеха «своим». В первом случае — отторжение чужого, вредного, слабого. Во втором — радость признания.

Итак, смешное всегда «социально нагружено», оно никогда не лишено социального значения, в каких бы целях оно ни использовалось. Не только политическая сатира, но и клоунада, балаган, шутовство невозможны без социально значимой основы и окраски.

Социальное  нормирование знает  много средств. Методы принуждения и внушения, закрепленные ,в праве, призваны бороться с социально вредными и даже опасными пороками и преступлениями. Социальному нормированию служит и смех, который можно рассматривать как один из механизмов социализации личности, формирования ее культуры, воспитания.

Начинаясь, отталкиваясь от нормативно-ценностных представлений и установок, смех ориентирован на дискредитацию отклонений от этих представлений и установок. Выявление их несостоятельности связано с насмешливым смехом, торжество разделяемых норм — со смехом жизнерадостным. В том и в другом случае ре-

 

182



зультатом является подкрепление определенных социально-культурных ценностей, норм, образа мыслей, поведения и жизнедеятельности в целом.

Для того чтобы засмеяться, надо увидеть смешное, понять, что смешно. А это предполагает сложный акт понимания, социальную, в том числе нравственную, оценку, соотнесение факта с определенной системой ценностей и норм.

Ниспровергая одни и утверждая другие ценности и нормы, смех сплачивает смеющихся, отделяет их от объекта смеха. Смех не только «освобождение» от осмеиваемого, но одновременно и «навязывание», а точнее, принятие позиции, с которой проводится осмеяние. Тем самым смех, отрицая одну культуру, готовит фундамент новой, более высокой. Даже фольклорный дурак, шут, юродивый предполагаются «мудрецами», судящими реальный мир с позиций мира более справедливого.

Смех связан с новым пониманием, положительной эмоцией, обусловленной наличием позитивного знания и опыта. Поэтому он не только способствует формированию личности, но и приятен, привлекателен. Он формирует представление не просто о должном, а о желаемом должном, он побуждает добровольно занять определенную нравственную позицию, связан с определенным осмыслением действительности и своего места в ней. Более того, смех может быть направлен и на самого смеющегося: смеяться над собою не только не странно, но и весьма полезно. Иначе говоря, смех связан не только с социализацией, но и с индивидуализацией личности. С его помощью достигается глубокая,

 

183



тонкая, эмоционально окрашенная гармония индивидуального и социального в человеке.

Проведенное рассмотрение природы и факторов смешного показывает, что даже такая глубоко индивидуальная сфера духовной жизни, как смех,— принципиально социальна по своим источникам и результату. Вместе с тем сознание индивида выступает тем полем, где реализуются социальная культура и опосредствуемые ею формы осмысления действительности, что в конечном счете обусловлено общественной практикой, в которую вовлечен индивид.

2.3. Творческая личность и новое осмысление

Получение нового знания, развитие культуры, научно-технический и художественный прогресс происходят благодаря творчеству социального субъекта.

Как подчеркивают специалисты в области психологии творчества, личностный смысл играет в творческих процессах важную роль.

По мнению Д. В. Ольшанского, объект познания или общения наделяется личностным смыслом, его понимают благодаря уподоблению себе и последующему сопереживанию ему 1. Суть дела не во «вчувствовании» в объект, а в «проецировании» личностного смысла на него, «насыщении» объекта этим личностным смыслом. В этой связи Д. В. Ольшанский справедливо отмечает необходимость «изучения смысловой

1 См.: Ольшанский Д. В. Особенности социокулыурного развития и некоторые универсальные личностно-психологические механизмы творчества.— В кн.: Диалектика научного и технического творчества. Обнинск, 1982, с. 29—31.

 

184



организации личности» и «смыслового строения человеческой деятельности». Возможность такого анализа открывает подход к пониманию, использующий идею нормативно-ценностных систем культурной деятельности и различающий в смысловой структуре личностного смысла по крайней мере два существенных компонента: ценностное отношение (оценку) и переживание. Причем оба они являются фактически проекциями объективного содержания нормативно-ценностных систем социальной деятельности в индивидуальном сознании.

Ценностное отношение образует определенный эмоциональный настрой, служащий своего рода «катализатором» любой творческой деятельности, художественного и научного поиска. Именно этот настрой, восполняя возможный недостаток знаний и умения, позволяет продвигаться вперед.

Другой компонент личностного смысла — переживание обеспечивает как бы эффект «сужения сознания». Эффект этот, как отмечает С. В. Кайдаков, реализуется в следующих аспектах: 1. Временный аспект. Происходит сосредоточение сознания на сиюминутном настоящем (процессе решения проблемы). Прошлое и будущее берутся сознанием только в контексте этого настоящего.

2. Содержательный аспект. Учитываются только знания и умения, подтверждающие определенную идею. Остальные отодвигаются на периферию сознания.

3. Авторитарный аспект. Происходит ломка и пересмотр традиционных взглядов и представлений.

 

185



4. Личностный аспект. Сознание индивида, его «я» теряют самокритичность, растворяясь в переживании.

5. Мотивационный аспект. Сознание индивида следует логике движения материала, предмета переживания и получает удовлетворение от этого процесса 1.

Таким образом, переживание оказывается фокусом, в котором сходятся различные уровни и процедуры осмысления и построения смысловых структур.

При рассмотрении построения нового смыслового ряда на уровне личностного смысла понимание предстает как процесс, направленный ко все более глубоким пластам сознания: от простого восприятия через социальные значения и ценностные установки к переживанию, невыразимому комплексу психических состояний, «смыслу без слов» 2. В данной связи представляет интерес трактовка уровней понимания как систематической «деструкции» (остранения) осмысляемой знаковой- системы. В советской литературе эта сторона проблемы понимания наиболее остро (иногда даже в экстравагантной форме) была поставлена В. В. Налимовым 3.

Анализ бессознательных, глубинных компонентов понимания несомненно заслуживает внимания. Однако эти компоненты реальных процессов понимания обусловлены не патологи-

1 См.: Кайдаков С. В. Субъективность как атрибутивный фактор научного творчества.— В кн.: Структура и развитие научного знания. Системный подход к методологии науки. М., 1982, с. 51.

2 См.: Выготский Л. С. Мышление и речь. М.—Л., 1934, с. 30.

3 См.: Налимов В. В. Вероятностная модель языка. М„ 1979.

 

186



ческими или «экзотическими» состояниями психики. Расширение, изменение обычных социальных значений на уровне личностного смысла являются достаточно привычным делом и для нормального состояния сознания. Например, они проявляются в использовании парадоксов, алогизмов и т. п. Происходит как бы «растворение» устойчивых и общезначимых социальных значений с последующей «кристаллизацией» новой смысловой структуры, нового социального значения. Причем особую роль в процессе становления новой смысловой структуры играет социальная коммуникация, в которой и «вышелушиваются» инвариантные, межличностные социальные значения.

Исследователи научного, художественного и технического творчества отмечают, что, сталкиваясь со стоящей перед нею задачей, творческая личность переживает некий внутренний рывок, мобилизацию всех своих не только интеллектуальных, но и биопсихических ресурсов. Творческий подъем, переживаемый человеком, не сводится к «озарению» (инсайту). Это скорее некая особая функция самоорганизации личности. В данном плане рациональная мыслительная деятельность — лишь один из компонентов динамики понимания, целостности и полноты творческой деятельности.

В любом произведении рук и ума человеческого мы обнаруживаем некоторый глубокий внутренний порядок, внутреннюю интегрированность, обусловленные не только социальным каноном, но и индивидуальностью автора. В таком случае мы говорим об индивидуальном стиле — стиле Пушкина, Рафаэля, то есть о неповторимом «почерке» мастера.

 

187



М. М. Пришвин понимал творческое поведение «как усилие в поисках своего места в общем человеческом деле и как долг в этом общем деле оставаться самим собой» 1. В каждом человеке живет потенциальная способность увидеть и создать новое, поскольку каждый индивид нов и неповторим. Иначе говоря, у творческой личности (в принципе — каждого человека) нет заместителей. Но для творчества человек должен отступить от чего-то общеизвестного и общепринятого. Высокое чувство самоценности позволило М. В. Ломоносову в ответ на замыслы «отставить» его от академии заявить, что скорее академию можно отставить от Ломоносова, чем Ломоносова от нее. Это не выражение гордыни, это выражение ответственности творческой личности и ее уверенности в своем праве «сметь». Творец нередко выступает в роли «гадкого утенка», но диалектика культуры состоит в том, что благодаря таким «гадким утятам» она развивается. В культуре, как и в истории вообще, прогресс может быть лишь результатом человеческих усилий. И это происходит потому, что личность не противостоит обществу, а является в конечном счете его порождением.

Творческий субъект сосредоточивает в себе неповторимые возможности осмысления действительности. Вместе с тем новое, оригинальное знание, первоначально возникая как единичное, личностное, в процессе функционирования приобретает общее социальное значение.   «...Отдельная  личность,—подчеркивал К. Маркс,— может осуществлять всеобщее дело, да оно и осуществляется всегда отдельными личностями. Но действительно всеобщим оно

1 Пришвин М. М. Собрание сочинений. М., 1956, т. 1, с. 530.

 

188



становится лишь тогда, когда является уже не делом отдельной личности, а делом общества» 1.

Реальная диалектика соотношения социального и индивидуального, общего и единичного в развитии культуры так же далека от модели всеобщего нивелирования, как и от модели монадического плюрализма. В развивающейся культуре абсолютно оригинальный ученый или художник немыслим и невозможен так же, как и «машиноподобный». Так же как становление и развитие личности предполагает социальное окружение, включение в социальную деятельность, так и реализация индивидуального культурного творчества предполагает это окружение и эту деятельность: человек творит ради других.

Динамика понимания, развитие знания являются не просто пересечением двух «траекторий»: развития знания и личности творца. Обе эти «траектории» являются проявлением исторического развития культуры в целом, в которой коренятся специфические виды социальной деятельности, взаимодействующие друг с другом. В культуре же коренится и развитие личности. Поэтому механизмы возникновения и развития знания являются результатом конкретно-исторической диалектики взаимодействия личностных и социальных факторов, единства материального мира и социального человека в процессе общественной практики.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 292.

 

189



 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Мы не стремились дать жесткого определения понимания и сопутствующих ему понятий. Каждый исследователь ясно осознает опасность таких определений, ставящих границы возможному анализу. Такие определения хороши и даже необходимы при решении конкретных задач, при наличии необходимых для этого решения условий и данных. Наша цель заключалась не в выработке окончательного определения понимания, а скорее в систематизации некоторых черт понимания и его спутника — смысла.

Такой подход позволяет выявить нечто общее, что объединяет самые различные проявления понимания как средства осмысления действительности. Это прежде всего его деятельностное основание. Понимание оказывается стороной и одним из результатов духовно-практического освоения и преобразования действительности человеком, в том числе и самого человека. Выражается понимание в функционировании нормативно-ценностных систем общественной практики, то есть оно социально по самой своей сути. Вместе с тем динамика, развитие понимания предполагает активное участие личности в этом процессе.

Анализ проблемы понимания, осуществляющийся на стыках различных научных дисциплин,

 

190



нуждается и в философском, мировоззренческом выявлении источников проблемы и путей ее решения. Как мы постарались показать, плодотворной основой такого исследования служит марксистско-ленинская философия, ориентирующая внимание исследователя на выявление диалектического единства практической деятельности и ее теоретического осмысления, единства мира, в котором человек существует, и самого действующего, познающего, понимающего человека.



Оглавление

Предисловие 3

Глава I О понимании понимания б

1. Знать и понимать 9

2. Герменевтика как теория, искусство и философия понимания 24

3. Деятельностная основа и нормативно-ценностная природа понимания 41

Глава 11 Механизмы понимания и смыслообразования 68

1. Диалогический характер понимания 68

2. Метафора как средство смыслообразования 83

3. Понимание в научном познании 100

Глава III Понимание, культура, личность 129

1. Понимание и эффективность социальной коммуникации 130

2. Динамика понимания: культура и личность 163

Заключение 190

 

 

Гусев Станислав Сергеевич, Тульчинский Григорий Львович

Проблема понимания в философии: Филос.-гносеол. анализ.—М.: Политиздат, 1985.— 192 с.— (Над чем работают, о чем спорят философы).

Проблема понимания выдвинулась сегодня в число наиболее обсуждаемых философских проблем, она интересует представителей самых разных дисциплин — гуманитарных и естественнонаучных. Авторы книги, кандидаты философских наук, предприняли одну из первых в нашей литературе попыток показать природу понимания, его основные механизмы и процедуры, его социально-практическое значение. В книге содержится критический анализ концепций понимания, распространенных в современной буржуазной философии (герменевтики, логического эмпиризма, абстрактной семиотики и др.).

Предназначена для читателей, интересующихся актуальными философскими вопросами познавательной и коммуникативной деятельности человека.

 

 

 

Смотрите также


Кимелев Ю.А. Философия религии

Кимелев Ю.А. Философия религии

  • разное
  • pdf
  • 17.6 МБ
  • добавлен 25.03.2010
Книга содержит систематизацию философско-религиозного зрения,
опирающуюся прежде всего на анализ современного состояния
философии религии. Систематизация означает решение следующих
теоретических задач: определение предметной сферы; определение
специфики философско-религиозного знания через определение
отношен...
Роднов Л.Н. Курс лекций по философии

Роднов Л.Н. Курс лекций по философии

  • разное
  • doc
  • 124.5 КБ
  • добавлен 23.01.2009
Философия. Ее предмет и основной вопрос. Логическая сфера философии или учение о мышлении. Философско-антропологическая сфера сознания. Теория сознания. Онтология. Человек и общество. Глобальные проблемы – проблемы универсально-общественные и их достаточно много. Теория познания и её основная проблема. Понятие истины. Платонизм ...
Петрунина Т.А. Философско-антропологические основания Российской педагогики Х1Х - начала ХХ вв

Петрунина Т.А. Философско-антропологические основания Российской педагогики Х1Х - начала ХХ вв

  • разное
  • pdf
  • 1.23 МБ
  • добавлен 24.08.2010
- Екатеринбург, - Уральский ГУ им. А. М. Горького., - 2004., - 251 стр. На правах рукописи. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. По специальности 09.00.13 – «Религиоведение, философская антропология, философия культуры». Автор –Петрунина Т. А., научный консультант – доктор философских наук, профессор...
Нет изображения

Холодов Р.Н. Проблема исторического субъекта в историософии В.С. Соловьева

  • разное
  • doc
  • 722.5 КБ
  • добавлен 21.09.2010
Кандидатская диссертация. Выполнена на кафедре философии Ивановского энергетического университета. Защищена в учёном совете МПГУ 07.06.2004.
Исторический субъект.
Проблема ИС в западной философии XIX века.
Проблема ИС в русской философии XIX века.
ИС в историософии В. С. Соловьёва.rn
Ивин А.А. Аксиология

Ивин А.А. Аксиология

  • разное
  • doc
  • 2.07 МБ
  • добавлен 06.09.2010
В книге представлены основные идеи и проблемы философии ценностей. Особое внимание уделяется определению понятия «ценность», истории философского исследования ценностей, структуре оценок и норм, способам их обоснования. По-новому трактуются проблема понимания ценностей и их значения в научном познании, природа моральных принципо...
Кацапова И.А. Философия права П.И.Новгородцева

Кацапова И.А. Философия права П.И.Новгородцева

  • разное
  • pdf
  • 434.09 КБ
  • добавлен 25.02.2011
М.: ИФ РАН, 2005. – 188 с. – ISBN 5-9540-0028-Х.

Монография посвящена творчеству одного из видных русских теоретиков права к. ХIХ — н. ХХ вв. Павлу Ивановичу Новгородцеву. В работе раскрывается и обосновывается основной замысел философии права мыслителя, характеризуемый возможностью расширения понимания права путем пере...
Анохина В.В. Пропедевтика. Исторические типы классической философии

Анохина В.В. Пропедевтика. Исторические типы классической философии

  • разное
  • pdf
  • 1.33 МБ
  • добавлен 24.10.2010
Учебно-методический комплекс для студентов факультета философии и социальных наук специальности, Мн. : БГУ, 2005. — 231 стр.

Введение
Программа лекционного курса «пропедевтика. Исторические типы классической философии»
Философия и мировоззрение
Философия и миф: генезис философии
Философия и религия: дра...
Нет изображения

Анохина В.В. Пропедевтика. Исторические типы классической философии

  • разное
  • doc
  • 852.5 КБ
  • добавлен 20.06.2011
Учебно-методический комплекс для студентов факультета философии и социальных наук специальности, Мн. : БГУ, 2005. — 231 стр.

Лекционный курс
Содержание:
1) Философия и мировоззрение
2) Философия и миф: генезис философии в культуре древних цивилизаций
3) Философия и религия: драматизм отношений разума и ...
Гуревич П.С. Философия человека. Часть 1

Гуревич П.С. Философия человека. Часть 1

  • разное
  • pdf
  • 557.48 КБ
  • добавлен 26.02.2011
М.: ИФ РАН, 1999. — 221 с. — ISBN 5-201-02010-0.

Монография представляет собой прослеживание философско-антропологической традиции от древней философии Востока до XX века включительно. Какая тайна сокрыта в человеке? Действительно ли он занимает особое место в природном царстве? Что в нем уникального? Монография раскрыв...
Касавин И.Т. (отв. ред.). Проблема демаркации науки и теологии современный взгляд

Касавин И.Т. (отв. ред.). Проблема демаркации науки и теологии современный взгляд

  • разное
  • pdf
  • 736.6 КБ
  • добавлен 25.02.2011
М.: ИФ РАН, 2008. – 279 с. – ISBN 978-5-9540-0104-4.

Проблема демаркации разных видов знания принадлежит проблемному полю классической философии науки, которое на рубеже ХХ и ХХI, казалось бы, утрачивает актуальность. Однако взаимодействие философии науки и философии религии в изучении взаимоотношений философии, науки, ...