Ключевский В.О. Курс русской истории. 5 томов в одном файле

Подождите немного. Документ загружается.

двойственным характером: его можно назвать сословно-бюрократическим. Петр поставил

управлению на первом плане двоякую цель: 1) устройство военных сил и финансовых

средств государства, 2) устройство народного хозяйства, подъем производительности

народного труда как необходимое средство успешного достижения военно-финансовой

цели. Очевидно, это две существенно различные задачи: первая - основное дело

государства; вторая ближе касается общества. По свойству обеих задач Петр и

перестраивал старое, московское управление, которое он называл "нераспоряженным". Не

устраняя двойственного основания, на котором оно было построено, Петр хотел

разъединить составные элементы этого сословно-бюрократического основания, указав

тому и другому элементу место в особой сфере управления, одной дать бюрократический

характер, в другую ввести сословный элемент. Проведение и обеспечение

общегосударственных интересов, устройство военных сил и финансовых средств он

возложил на центральное управление. Эта задача требовала от административных органов

соответственных знаний, навыков, известной технической подготовки, независимо от

социального положения, какое дается происхождением. Так центральное управление

получило бюрократический состав: здесь не видим ни участия общества, ни сословного

подбора дельцов. На высших правительственных должностях при Петре встречаем и

родовитого боярина, и его бывшего дворецкого, и дворян разных генеалогических

степеней, и "счастья баловня безродного", и бывшего подьячего, и много разных

иноземцев. Ближайшее руководство народным хозяйством Петр считал делом областного

управления под общим надзором центральных учреждений. Преобладающее значение в

народном хозяйстве имели два класса: землевладельческое дворянство и высшее

гильдейское купечество; в их руках сосредоточивались оба основных капитала страны,

земельный и промышленный, на которых держалось народное хозяйство, работой

которых питалось хозяйство государственное. Возложив заботу о высших интересах

государства на центральное управление с его дельцами-чиновниками, Петр для

обеспечения интересов вспомогательных, сводившихся при нем к успехам народного

хозяйства, пытался призвать оба эти класса к влиятельному участию в местном

управлении, сообщив ему сословно-аристократический характер. Дворянин в селе и

губернии и гильдейский гражданин в городе - вот две общественные силы, которые, стоя

во главе местных обществ, должны были руководить народным трудом об руку с

местными органами центрального управления. Значит, реформа управления носила не

столько политический, сколько технический характер: не вводя новых начал, новый

порядок приводил старые в новое сочетание под заимствованными формами по указаниям

иноземных знатоков, разложив слитые прежде элементы управления между разными его

сферами. Так новое здание управления строилось из старых материалов, - прием,

наблюдаемый и в других отраслях преобразовательной деятельности Петра.

РЕГЛАМЕНТЫ. Последние реформы в управлении подготовлялись очень обдуманно.

Учреждения и отдельные должности - от Сената до земского комиссара и вальдмейстера -

снабжались инструкциями и регламентами. Большею частью это переводы или

переработки шведских либо остзейских уставов. В основе их лежит строгий взгляд на

государство, широко понимающий задачи управления. Они подробно и пунктуально

излагают состав, круг дел, обязанности, ответственность и делопроизводство учреждений.

Несмотря на их иноземное происхождение, в них сказалось политическое настроение

Петра в последние годы, и в этом их главный интерес. Ему едва ли удалось прочитать все

многочисленные проекты и записки Фика и Любераса, уставы и ведомости шведских

коллегий; но он принимал деятельное участие в составлении регламентов и зорко следил

за ходом административных реформ. Эти работы вводили его в круг понятий и вопросов,

которые дотоле он не имел досуга достаточно продумать. Он начинал чувствовать себя

отставшим от своего положения и стал легче сознавать свои промахи, больше уважать

чужое мнение. Начавшееся брожение мысли произвело поворот в его политическом

сознании. Он, веривший прежде только в лица, теперь стал глубже вникать в силу

государственных учреждений, в их значение для политического воспитания народа. Он и

прежде понимал необходимость такого воспитания: в одном указе 1713 г. он высказывает

мысль, что для предупреждения умышленного нарушения государственных интересов

"надобно изъяснить именно интересы государственные для вразумления людям". Теперь

он увидел, что это изъяснение - дело закона и учреждений, так устроенных, чтобы они

самой постройкой своей связывали произвол чиновников, а практикой внушали людям

чувство законности и понятие государственного интереса. Петр думал, что его новые суды

и коллегии сделают это дело, и выражал уверенность, что в них всякий найдет правду, не

обращаясь за ней к самому государю.

НОВОЕ УПРАВЛЕНИЕ НА ДЕЛЕ. Эта уверенность была преждевременна. Регламенты и

инструкции с широкими государственными задачами не произвели на тех, кого они имели

направлять, того же впечатления, какое вынес из них сам законодатель. В нашем

законодательстве они имели чисто академическое значение политических трактатов, не

став административными нормами. Усовершенствованные формы управления не сразу

улучшили самих правителей. Новые учреждения были не по тогдашним плечам,

требовали подготовленных и дисциплинированных дельцов, каких не нашлось в наличном

служилом запасе. Петр вводил эти учреждения, как расчетливая мать шьет своим

маленьким детям платье шире и длиннее их роста: подрастут - и будет впору. Но

чиновные подростки Петра, все эти тайные, действительные, коллежские советники и

асессоры, начали рвать свое платье прежде, чем вросли в его предупредительные размеры.

Практика новых учреждений, вскрываемая из архивных бумаг их делопроизводства, не

оправдывала расчетов учредителя. Прежде всего трудно было найти людей для замещения

многочисленных новых должностей. Петр неохотно обращался к выписке иностранцев.

На предложение Фика об этом в 1718 г. он положил резолюцию, что выписных не надо,

"искать под рукой". Подручных искали всюду: на дворянских смотрах отбирали годных и

назначали на должности в надворные суды и другие учреждения. На герольдмейстере

лежала обязательная поставка кандидатов из дворян по запросам из коллегий для

определения к делам. Надобно было подготовить служебный резерв. Тот же Фик писал

Петру "о нетрудном обучении российских младых детей" для приготовления к службе:

стоит только завести надлежащие школы. Петр отвечал: "сделать академию", а пока

подыскивать ученых русских и переводить книги по юриспруденции. В поисках надобных

людей Петр цеплялся за все наличные средства, то пренебрегая сословными

предрассудками, то им покорствуя, предписывал набирать офицеров из грамотных

холопов, а секретарей в канцелярии из шляхетства. Дворянских недорослей определяли

"юнкерами" в коллегии для навыка в делах. Комплектование служебных штатов

затруднялось соперничеством военной службы с гражданской. Главным поставщиком

кандидатов на гражданские должности по-прежнему было дворянство; но из него

наиболее годные к службе люди были заняты в полках, а для присутствий и канцелярий

оставалось только отпускное, отставное или залежавшееся по усадьбам. К тому же новые

учреждения вводили множество новых должностей: Кириллов, обер-секретарь Сената в

конце царствования Петра, в своем статистическом сочинении Цветущее состояние

всероссийского государства (1727 г.) насчитывает служащих по всем ведомствам, в 905

канцеляриях и конторах, управителей, приказных служителей и фискалов 5112 человек -

цифра, едва ли достигающая действительности. Но с осложнением служебных штатов

скупились на новые расходы и дозволяли служащим "акциденции", неуловимой для

надзора чертой отделявшиеся от взяток, даже в денежной нужде вычитали у чиновников

из жалованья до 25%. Вдобавок ко всему не было свода законов, отвечающего нуждам

времени. Старое Уложение 1649 г. давно устарело: новые слои законодательства легли на

него. В 1700 г. составлена была комиссия из высших чинов для его пополнения; она много

работала и ничего не сделала. С учреждением Сената кодификационная работа возложена

была на него; но и он во много лет ни на шаг не подвинул дела. В конце 1719 г., в эпоху

шведомании. Сенату предписано было составить свод, выбирая пригодные статьи из

шведского кодекса и из своего Уложения, а где понадобится, "новые пункты делать" и

непременно кончить все дело к концу октября 1720 г. Как в 10 месяцев не исполнить дела,

с которым не могли справиться в 20 лет и после не справятся в 100 лет слишком! В

недостатке подготовки, в привычке вести дела кое-как, в отсутствии служебной

дисциплины Сенат показывал пример подчиненному управлению. По сенатскому

расписанию губерний 1719 г. официальные бумаги пересылались из Петербурга в Вологду

через Архангельск! В Сенате шли ожесточенные раздоры и разыгрывались непристойные

сцены: обер-прокурор Скорняков-Писарев был в непримиримой вражде со своим

принципалом генерал-прокурором Ягужинским, подканцлер барон Шафиров с канцлером

графом Головкиным, родовитые сенаторы, природные князья Голицын и Долгорукий с

неродовитым, но светлейшим жалованным князем Меншиковым, и все со всеми своими

личными и партийными дрязгами обращались к царю. Сенаторские совещания порой

превращались в брань; один другого называл вором. Или собрались сановники у генерал-

прокурора праздновать взятие Дербента в 1722 г. Обер-прокурор Сената, успевший уже

дважды подраться с прокурором Юстиц-коллегии, едва не подрался с подканцлером, и

потом оба, донося друг на друга царю и царице, извинялись - один тем, что был зело

шумен (пьян), а другой тем, что был еще шумнее. При таких нравах Сенату трудно было

стать строгим блюстителем правды, и князь Меншиков раз всему присутствию сенаторов

заявил, что они занимаются пустяками и пренебрегают государственными интересами.

Больше того: редкий из сенаторов миновал суда или подозрения в нечистых делах, не

исключая и князя Я. Долгорукого. Сам обличитель Сената, тоже сенатор, и здесь шел

впереди своей братии. Беспримерно обогащенный Петром, этот темного происхождения

человек стал виртуозом хищений. Петр усовещевал любимца, бивал дубинкой, грозил, и

все напрасно. Меншиков окружил себя шайкой чиновных хищников, обогащавшихся и

обогащавших своего патрона на счет казны. Из них петербургского вице-губернатора

Корсакова и двух сенаторов, князя Волконского и Опухтина, публично высекли кнутом.

Меншикова спасали от жестокой расправы давняя дружба Петра и неизменная заступница

Екатерина, ему же и обязанная своей карьерой. Однажды Петр, выведенный из себя

проделками любимца, сказал ходатайствовавшей за него Екатерине: "Меншиков в

беззаконии зачат, во гресех родила его мать и в плутовстве скончает живот свой, и если не

исправится, быть ему без головы". Состояние Меншикова исчисляли десятками

миллионов рублей на наши деньги. Под таким высоким покровительством, шедшим с

высоты Сената, казнокрадство и взяточничество достигли размеров, небывалых прежде, -

разве только после - и Петр терялся в догадках, как изловить казенные деньги, "которые

по зарукавьям идут". Раз, слушая в Сенате доклады о хищениях, он вышел из себя и

сгоряча тотчас велел обнародовать именной указ, гласивший, что, если кто украдет у

казны лишь столько, чтобы купить веревку, будет на ней повешен. Генерал-прокурор

Ягужинский, око государево при Сенате, возразил Петру: "Разве, ваше величество, хотите

остаться императором один, без подданных? Мы все воруем, только один больше и

приметнее, чем другой". Петр рассмеялся и не издал указа. В последний год жизни Петр

особенно внимательно следил за следственными делами о казнокрадстве и назначил для

этого особую комиссию. Рассказывали, что обер-фискал Мякинин, докладывавший эти

дела, однажды спросил царя: "Обрубать ли только сучья, или положить топор на самые

корни?" - "Руби все дотла", - отвечал Петр, так что, добавляет повествователь-

современник иноземец Фоккеродт, живший тогда в Петербурге, если бы царь прожил еще

несколько месяцев, мир услыхал бы о многих и великих казнях. В последние годы жизни

Петр издал ряд указов, проникнутых необычным ему настроением. Это не краткие и

резкие приказы, а многословные, расплывчатые поучения, в которых автор и жалуется на

общую служебную распущенность, и скорбит о пренебрежении указов, грозящем

государству конечным падением, подобно греческой монархии, и сетует, что ему не дают

покоя частными просьбами, что он не может среди жестокой войны за всем усмотреть

сам: ведь он не ангел, да и ангелы не вездесущи, а всяк к своему месту приставлен: "где

присутствует, инде его нет". Гневный и вместе скорбный тон этих указов напоминает

выражение его лица на поздних его портретах.

РАЗБОИ. Сорванные с другого склада понятий и нравов, новые учреждения не находили

себе сродного питания на чуждой почве, в атмосфере произвола и насилия. Магистратская

инструкция выражает желание, чтобы магистраты пользовались почетом, как в других

государствах. Коломенский магистрат состоял из ратмана, трех бурмистров и городового

старосты. Одного бурмистра до полусмерти избил проездом генерал Салтыков, а другого

с ратманом и старостой провожавший персидского посла обер-офицер Волков; уцелевший

последний бурмистр донес, что за нехождением избитых один он всех дел исправлять не

может. Против произвольных и неумелых правителей у управляемых оставалось два

средства самообороны: обман и насилие. При проверке подушной переписи вскрыто было

до 1 1/2 миллиона утаенных душ, около 27% всего податного населения. Указы

строжайше предписывали разыскивать беглых, а они открыто жили целыми слободами на

просторных дворах сильных господ в Москве - на Пятницкой, на Ордынке, за Арбатскими

воротами. Другим убежищем беглых был лес. Современные Петру известия говорят о

небывалом развитии разбоя. Разбойничьи шайки, предводимые беглыми солдатами,

соединялись в благоустроенные и хорошо вооруженные конные отряды и нападали

"порядком регулярным", уничтожали многолюдные села, останавливали казенные сборы,

врывались в города. Иной губернатор боялся ездить по вверенному ему краю, и сам князь

Меншиков, петербургский генерал-губернатор, считавший себя способным прорыть

Ладожский канал, не краснея объявил Сенату, что не может справиться с разбойниками

своей губернии. Разбоями низ отвечал на произвол верха: это была молчаливая круговая

порука беззакония и неспособности здесь и безрасчетного отчаяния там. Столичный

приказный, проезжий генерал, захолустный дворянин выбрасывали за окно указы

грозного преобразователя и вместе с лесным разбойником мало беспокоились тем, что в

столицах действуют полудержавный Сенат и девять, а потом десять по-шведски

устроенных коллегий с систематически разграниченными ведомствами. Внушительными

законодательными фасадами прикрывалось общее безнарядье.

ЛЕКЦИЯ LXVIII

ЗНАЧЕНИЕ РЕФОРМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО. ПРИВЫЧНЫЕ

СУЖДЕНИЯ О РЕФОРМЕ. КОЛЕБАНИЯ В ЭТИХ СУЖДЕНИЯХ.

СУЖДЕНИЕ СОЛОВЬЕВА. СВЯЗЬ СУЖДЕНИЙ С ВПЕЧАТЛЕНИЕМ

СОВРЕМЕННИКОВ. СПОРНЫЕ ВОПРОСЫ 1) О ПРОИСХОЖДЕНИИ

РЕФОРМЫ, 2) О ЕЕ ПОДГОТОВЛЕННОСТИ И 3) О СИЛЕ ЕЕ

ДЕЙСТВИЯ. ОТНОШЕНИЕ ПЕТРА К СТАРОЙ РУСИ. ЕГО

ОТНОШЕНИЕ К ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ. ПРИЕМЫ РЕФОРМЫ.

ОБЩИЕ ВЫВОДЫ. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

ЗНАЧЕНИЕ РЕФОРМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО. Я сделал далеко не полный очерк

преобразовательной деятельности Петра, не коснулся ни мер по общественному

благоустройству и народному образованию, ни перемен в понятиях и нравах, вообще в

духовной жизни народа. Эти меры и перемены или не входили в круг прямых задач

реформы, или не успели обнаружить своего действия при жизни преобразователя, или,

наконец, почувствовались только некоторыми классами общества; в свое время я

попытаюсь несколько восполнить эти пробелы. Я говорил, что реформа по своему

исходному моменту и по своей конечной цели была военно-финансовая, и я ограничил

обзор ее фактами, которые, вытекая из этого двойственного ее значения, коснулись всех

классов общества, отозвались на всем народе. На этих фактах я считаю возможным

основать суждение о значении и характере преобразовательной деятельности Петра, по

крайней мере с некоторых ее сторон.

ПРИВЫЧНЫЕ СУЖДЕНИЯ О НЕЙ. Вопрос о значении реформы Петра в значительной

степени есть вопрос о движении нашего исторического сознания. В продолжение почти

двухсот лет у нас много писали и еще больше говорили о деятельности Петра. Сказать о

ней что-нибудь считалось необходимым всякий раз, когда речь переходила от отдельных

фактов нашей истории к общей их связи. Всякий, кто хотел взглянуть сколько-нибудь

философским взглядом на наше прошлое, считал требованием ученого приличия

высказать свое суждение о деятельности Петра. Часто даже вся философия нашей истории

сводилась к оценке петровской реформы: посредством некоторого, как бы сказать,

ученого ракурса весь смысл русской истории сжимался в один вопрос о значении

деятельности Петра, об отношении преобразованной им новой России к древней. Реформа

Петра становилась центральным пунктом нашей истории, совмещавшим в себе итоги

прошлого и задатки будущего. С этой точки зрения по упрощенной систематизации вся

наша история делилась на два периода: на Русь древнюю, допетровскую, и Русь новую,

петровскую и послепетровскую. О деятельности Петра судили очень различно; но долго

это различие происходило вовсе не от успехов ее изучения и понимания. В продолжение

ста сорока лет со смерти Петра до появления XIV тома Истории Соловьева в 1864 г. для

исторического изучения реформы не сделано было почти ничего. Только в конце XVIII в.

курский купец Голиков издал обширный сборник материалов для жизнеописания Петра

под заглавием Деяния Петра Великого с дополнениями (1788-1798). Но и этот труд слабо

подействовал на историческое сознание современников: это был 30-томный гимн

преобразователю, как назвал его Соловьев, панегирик - слишком неуклюжий и

объемистый, чтобы возбудить охоту изучать реформу Петра, и слишком хвалебный,

чтобы понять, за что он хвалит преобразователя. Во все это время реформа освещалась не

изнутри, путем изучения, а светом, падавшим со стороны. О ней судили по впечатлению,

какое она по себе оставила, а впечатление воспринималось по настроению минуты, по

общественной погоде, какая создавалась сторонними веяниями.

КОЛЕБАНИЯ В СУЖДЕНИЯХ. По смерти преобразователя в обществе, захваченном

реформой и обаянием его личности, долго господствовало отношение к его деятельности,

которое можно назвать благоговейным культом Петра. Простой токарь Нартов, 20 лет

проживший при Петре, вспоминал о нем после: "Хотя нет более Петра Великого с нами,

однако дух его в душах наших живет, и мы, имевшие счастие находиться при сем

монархе, умрем верными ему и горячую любовь нашу к земному богу погребем вместе с

собою". Ломоносов называл Петра человеком, богу подобным, а Державин спрашивал:

"Не бог ли в нем сходил с небес?"

Но уже современники Державина, увлекавшиеся французской философией, начинали

смотреть на дело Петра иначе. Умам, привыкшим к отвлеченным общественным

построениям и к тончайшим сюжетам академической морали, не могла нравиться

деятельность реформатора, посвященная самым конкретным мелочам военного дела и

государственного хозяйства. Она должна была казаться им слишком низменной и

материальной, недостойной ни ума, ни положения Петра. Такой взгляд любили выражать,

сопоставляя реформу Петра I с деятельностью Екатерины II. Херасков пел: "Петр Россам

дал тела, Екатерина - души". Тогдашнее великосветское общество, приветствовавшее

стольких философов на престоле, не любило царей в роли чернорабочих. Вопрос

осложнился, когда в оценку реформы внесены были мотивы нравственный и

национальный. Князь Щербатов в своей записке О повреждении нравов в России признает

реформу Петра "нужной, но может быть излишней", отвечавшей народным нуждам, но

слишком радикальной, не в меру многосторонней. Не довольствуясь потребными

нововведениями - законодательными, военными, экономическими, просветительными,

Петр стремился исправить и частное общежитие, ввести людскость, смягчить грубые

древние нравы, а это смягчение повело к распущенности и положило начало крайней

порче нравов. В Вене за обедом у князя Кауница в 1780 г. княгиня Дашкова, порицая

страсть Петра к корабельным и другим ремесленным занятиям как к пустякам,

недостойным монарха, между прочим, призналась своему собеседнику, что, если бы Петр

обладал умом великого законодателя, он предоставил бы правильной работе времени

постепенно привести к улучшениям, какие он вводил насилием, а ценя добрые качества

наших предков, не стал бы искажать оригинальность их характера чуждыми обычаями.

Директор Академии наук, интеллигентная барыня-белоручка, и не могла взглянуть на

черную работу Петра с менее возвышенной и менее патриотической точки зрения.

Минувший век занес в Россию новые умственные течения и новые точки зрения на Петра.

Французская революция создала боязнь переворотов, старческую привязанность к

старине, и Карамзин явился у нас ярким показателем этого поворота и смелым

выразителем усталого консерватизма, которому чудилась революция в порывистой и

нервной ломке, совершенной Петром. Некогда, в лета юности, исходя из

космополитического тезиса, что все народное ничто перед человеческим, он прославлял

просветительную реформу Петра и считал жалкими иеремиадами упреки Петру за

изменение русского характера, за утрату русской нравственной физиономии. А 20 лет

спустя в Записке о древней и новой России он сам стал жалким Иеремией, плакался, что

начавшееся с царя Михаила изменение гражданских учреждений и нравов, постепенное,

тихое, едва заметное, без порывов и насилия, вдруг прервано было порывистым

подавлением духа народного, составляющего нравственное могущество государства, -

насилие беззаконное и для монарха самодержавного: "Мы стали гражданами мира, но

перестали быть в некоторых случаях гражданами России - виною Петр!" Реставрационный

возврат Европы к старине, подтолкнутый чувством раздражения против завоевательных

насилий французской революции и империи, вызвал национальное движение, стремление

подавленных или раздробленных народностей Европы к восстановлению политической

самобытности и цельности. И за это национальное возбуждение пришлось поплатиться

реформе Петра новыми обвинениями. В 30-40-х годах минувшего века оживился спор о

древней и новой России. В отпор западникам, указывавшим России культурный путь,

пройденный Западной Европой, на который Петр толкнул Россию, славянофилы,

особенно Хомяков, повторяя прежние упреки, густо подчеркнули едва отмеченную еще

Карамзиным вину реформы - в том, что она произвела разрыв в нравственной жизни

русского народа, оторвав от него, от его преданий и обычаев, просвещенное общество,

которое Хомяков сравнивал с европейской колонией, брошенной в страну дикарей.

Жизненных начал надобно-де искать не на этом западноевропейском пути, даже не в

родной допетровской старине, где их искали князь Щербатов и другие "люборуссы", а в

наличной Руси, не тронутой реформой с ее западным просвещением.

СУЖДЕНИЕ СОЛОВЬЕВА. Так реформа Петра стала камнем, на котором оттачивалась

русская историческая мысль более столетия. Видим, что по мере того, как одни обвинения

за другими висли на этой реформе, шла двойная работа, усиленная идеализация

допетровской Руси и разработка культа или искание таинственного народного духа. Обе

работы шли легко, без излишнего ученого груза; остроумные догадки принимались за

исторические факты, досужие мечты выдавались за народные идеалы. Научный вопрос о

значении реформы Петра превращался в шумный журнальный и салонный спор о древней

и новой России, об их взаимном отношении; смежные исторические периоды становились

непримиримыми житейскими началами, историческая перспектива заменялась

философско-историческими построениями двух противоположных культурных миров -

России и Европы. Под такими впечатлениями начиналось научное изучение реформы и

складывался взгляд на реформу у Соловьева, первого русского историка, который

изобразил ее ход документально, в связи с общим движением нашей истории. Прочтите

окончательное изложение этого взгляда в конце III главы XVIII тома его Истории,

вышедшего в 1868 г.; оно поразит вас широтой воззрений и вместе своей

напряженностью, приподнятостью тона и некоторой недосказанностью мысли: это не

только итог ученого исследования, но и полемическая отповедь кому-то, защита дела

Петра от каких-то обидчиков. Вот главные черты этого взгляда. Никогда ни один народ не

совершал такого подвига, какой был совершен русским народом под руководством Петра;

история ни одного народа не представляет такого великого, многостороннего, даже

всестороннего преобразования, сопровождавшегося столь великими последствиями как

для внутренней жизни народа, так и для его значения в общей жизни народов, во

всемирной истории. Во внутренней жизни народа положены были новые начала

политического и гражданского порядка. В политическом порядке пробуждена

самодеятельность общества введением в управление коллегиального устройства,

выборного начала и городского самоуправления, а введением присяги не только государю,

но и государству впервые дано народу понятие о настоящем значении государства. В

частной гражданской жизни приняты меры к ограждению личности: она освобождена от

оков родового союза исключительным вниманием Петра к личной заслуге, подушной

податью, запрещением браков по принуждению родителей или господ, выводом женщины

из терема. Всемирно-исторические следствия реформы были: 1) вывод посредством

цивилизации народа, слабого, бедного, почти неизвестного, на историческую сцену со

значением сильного деятеля в общей политической жизни народов, 2) соединение обеих

дотоле разобщенных половин Европы, восточной и западной, в общей деятельности

посредством введения в эту деятельность славянского племени, теперь только принявшего

деятельное участие в общей жизни Европы через своего представителя, через русский

народ.

СОВРЕМЕННИКИ И ИСТОРИКИ. В изложенном взгляде соединены, полнее развиты и

отчетливее формулированы суждения, которые издавна высказывались в нашей

литературе и частью даже разделялись противниками реформы. Эти суждения сводятся к

тому основному положению, что реформа Петра была глубоким переворотом в нашей

жизни, обновившим русское общество сверху донизу, до самых его основ и корней,

переворотом знаменитым, даже страшным, как называет его Соловьев; только одни

считали этот переворот великой заслугой Петра перед человечеством, а другие великим

несчастьем для России. Такой взгляд на реформу унаследован прямо от современников и

сотрудников преобразователя: эти люди, даже те из них, которые не сочувствовали делу

Петра, также вышли из преобразовательной его работы с убеждением, что они

присутствовали при полной и всесторонней перестройке русской жизни, при

беспримерном переломе, давшем ей не только новые формы, но и совершенно новые

начала. Такое впечатление современников понятно и естественно. Люди, попавшие в

вихрь шумных и важных событий, оглядываясь на них после, вообще расположены

преувеличивать размеры и значение пережитого. Один из младших и даровитейших

сотрудников Петра - Неплюев, получив в Константинополе, где он был резидентом,

известие о смерти преобразователя, отметил в своих записках: "Сей монарх отечество

наше привел в сравнение с прочими, научил узнавать, что и мы люди; одним словом, на

что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего

источника черпать будут". Ту же мысль высказал и канцлер граф Головкин в

торжественной речи, обращенной к Петру 22 октября 1721 г., при праздновании

заключения Ништадтского мира со Швецией: "Вашими неусыпными трудами и

руковождением мы из тьмы неведения на феатр славы всего света и, тако рещи, из

небытия в бытие произведены и в общество политичных народов присовокуплены". Итак,

научный взгляд, высказанный Соловьевым 40 лет назад, стоит на точке зрения,

установившейся уже более полутора века до него, воспроизводит впечатление,

вынесенное из переворота его ближайшими деятелями. Можно ли остановиться на этом

взгляде? Думается, в нем не все ясно; возникает несколько спорных вопросов.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ХОД РЕФОРМЫ. Во-первых, как Петр стал преобразователем?

При имени Петра Великого мы прежде всего вспоминаем о его преобразованиях; с ним

неразрывно связана идея реформы. Петр Великий и его реформа - наше привычное

стереотипное выражение. Звание преобразователя стало его прозвищем, исторической

характеристикой. Мы склонны думать, что Петр I и родился с мыслью о реформе, считал

ее своим провиденциальным призванием, своим историческим назначением. Между тем у

самого Петра долго не заметно такого взгляда на себя. Его не воспитали в мысли, что ему

предстоит править государством, никуда не годным, подлежащим полному

преобразованию. Он вырос с мыслью, что он царь, и притом гонимый, и что ему не видеть

власти, даже не жить, пока у власти его сестра со своими Милославскими. Игра в солдаты

и корабли была его детским спортом, внушенным толками окружающих. Но у него рано

пробудилось какое-то предчувствие, что, когда он вырастет и начнет царствовать на

самом деле, ему прежде всего понадобятся армия и флот, но на что именно понадобятся,

он, кажется, не спешил отдать себе ясный отчет в этом. Лишь со временем, с

обнаружением замыслов Софьи, он стал понимать, что солдат нужен ему против стрельца,

сестриной опоры. Он просто делал то, что подсказывала ему минута, не затрудняя себя

предварительными соображениями и отдаленными планами, и все, что он делал, он как

будто считал своим текущим, очередным делом, а не реформой: он и сам не замечал, как

этими текущими делами он все изменял вокруг себя - и людей, и порядки. Даже из первой

заграничной поездки он вез в Москву не преобразовательные планы, а культурные

впечатления с мечтой все виденное за границей завести у себя дома и с мыслью о море, т.

е. о войне со Швецией, отнявшей море у его деда. Только разве в последнее десятилетие

своей 53-летней жизни, когда деятельность его уже достаточно себя показала, у него

начинает высказываться сознание, что он сделал кое-что новое и даже очень немало

нового. Но такой взгляд является у него, так сказать, задним числом, как итог сделанного,

а не как цель деятельности. Петр стал преобразователем как-то невзначай, как будто

нехотя, поневоле. Война привела его и до конца жизни толкала к реформам. В жизни

государств внешние войны и внутренние реформы обыкновенно не совмещаются, как

условия, взаимно противодействующие. Обычно война - тормоз реформы, требующей

мира. В нашей истории действовало иное соотношение: война с благополучным исходом

укрепляла сложившееся положение, наличный порядок, а война с исходом непристойным

вызывала общественное недовольство, вынуждавшее у правительства более или менее

решительную реформу, которая служила для него своего рода переэкзаменовкой. В

последнем случае правительство избегало внешних столкновений до того, что роняло

международное значение государства. Так успехи внутренней политической жизни

приобретались ценою внешних несчастий. Петр I попал в иное соотношение внешних

столкновений с внутренней работой государства над собой, над самоустроением. При нем

война является обстановкой реформы, даже более - имела органическую связь с его

преобразовательной деятельностью, вызвала и направляла ее. Колыбель реформы в другие

времена, война при Петре стала ее школой, как и называл ее сам Петр. Но и при нем

сказывалось это неестественное соединение взаимно противодействующих сил: война

оставалась тормозом реформы, а реформа затягивала войну, вызывая глухое народное

противодействие и открытые мятежи, мешавшие собрать народные силы для

окончательного удара врагу. В таком замкнутом кольце противоречий пришлось Петру

вести свое дело.

ЕЕ ПОДГОТОВЛЕННОСТЬ. Далее, много спорили о том, была ли реформа достаточно

подготовлена и шла навстречу сознанным нуждам народа, или Петр навязал ее народу как

нежданный и насильственный акт своей самовластной воли. В споре не выяснялось

свойство подготовки: была ли она положительная, как нормальное начало естественного

роста, или отрицательная, как болезнь, подготовляющая лечение, или как выход из

отчаянного положения на новую дорогу, к новой жизни. В этом последнем смысле и

понимал Соловьев подготовку реформы Петра, когда писал, что она была подготовлена

всей предшествовавшей историей народа, "требовалась народом". Мы видели частичные

нововведения и среди них заимствованные с Запада при деде, отце, старшем брате и

сестре Петра. Еще важнее, что уже до Петра начертана была довольно цельная

преобразовательная программа, во многом совпадавшая с реформой Петра, в ином

шедшая даже дальше ее. Правда, эту программу нельзя вполне усвоять древней Руси. Над

ней думали умы нового склада, во многом успевшие вырваться из древнерусского круга

понятий. Подготовлялось преобразование вообще, а не реформа Петра. Это

преобразование могло пойти так и этак, при мирном ходе дел могло рассрочиться на

целый ряд поколений. Впоследствии крестьянская реформа подготовлялась же целое

столетие. При Федоре и Софье, по выражению современника, начали заводить "политесе с

манеру польского" в экипажах и костюме, в науке латинского и польского языка,

отменили при дворе старорусский неуклюжий, широкий и длиннополый охабень, могли,

расширяя преобразовательную программу, заменить кафтан кунтушом, а русскую пляску

полькой-мазуркой, как после Петра почти полтораста лет восстановляли в правах

состояния сбритую преобразователем древнерусскую бороду. Петр повел реформу с

манеру голландского, а потом шведского и заменил Москву выросшим из болота

Петербургом, жестокими указами заставляя строиться в нем дворян и купцов и перегоняя

для того изнутри России тысячи работников. Реформа, как она была исполнена Петром,

была его личным делом, делом беспримерно насильственным и, однако, непроизвольным

и необходимым. Внешние опасности государства опережали естественный рост народа,

закосневшего в своем развитии. Уже люди екатерининского времени понимали, что

обновление России нельзя было предоставлять постепенной, тихой работе времени, не

подталкиваемой насильственно. Князь Щербатов, видели мы, косо смотрел на реформу

Петра и в ее широком и насильственном размахе видел корень нравственной порчи

русского общества. Он далеко не был и приверженцем самовластия, признавая его

безусловно вредным для народа способом управления. Однако тот же историк-публицист

сделал не лишенный остроумия хронологический расчет: "Во сколько бы лет при

благополучнейших обстоятельствах могла Россия сама собою, без самовластия Петра

Великого, дойти до того состояния, в каком она ныне есть, в рассуждении просвещения и

славы". По этому расчету вышло, что Россия даже до того далеко еще не совершенного

состояния, в каком она находилась к исходу XVIII в., достигла бы только через сто лет, к

1892 г., да и то при условии, если бы в течение этого долгого промежутка времени не

случилось никакого помешательства, ни внутреннего, ни внешнего, и если бы в это время

не явились государи, которые неразумными мерами разрушили бы то, что сделали два или

три их предка, и тем задержали бы обновление России. А между тем какой-нибудь Карл

XII или Фридрих II поотрывали бы себе части России и тем еще более замедлили бы ее

развитие. Так недоверчиво смотрел на возможные успехи свободного от механических

подталкиваний обновления России, "собственным народа своего побуждением", писатель,

вообще наклонный идеализировать самобытную жизнь древней Руси.

ЕЕ ДЕЙСТВИЕ. Всего запутаннее вопрос о силе влияния, о глубине действия реформы.

Это основной пункт вопроса о ее значении. Чтобы выяснить его решение, надобно

разобрать его сложный состав. В реформе Петра столкнулось так много интересов,

побуждений и влияний, что необходимо отделить в ней подготовленное изнутри от

заимствованного со стороны, различить то, что предусматривалось, и то, что явилось

сверх чаяния. Реформа освещается односторонне, и взгляд на нее круто преломляется,

когда смотрим только на один ряд ее условий, выпуская из вида другие условия. Ее

следует рассматривать под тройным углом зрения: 1) по отношению Петра к Западной

Европе, 2) по его отношению к древней России и 3) по влиянию его дела на дальнейшее

время. И эта третья точка зрения не должна казаться странной. Дело сильного человека

обыкновенно его переживает, имеет посмертное продолжение. В оценку реформы Петра

должны войти ее следствия, начавшие обнаруживаться только по смерти преобразователя.

Итак, что дала Петру дореформенная Россия, что он взял у Западной Европы и что

оставил России, им преобразованной, точнее, что после него сделали из его дела, - вот три

части, на которые распадается общий вопрос о значении реформы.

ОТНОШЕНИЕ ПЕТРА К СТАРОЙ РУСИ. Петру достались от древней Руси своеобразно

сложившаяся верховная власть и не менее своеобразный общественный склад. Верховная

власть при воцарении новой династии была признана со стороны земли наследственной,

но, утратив вотчинный характер прежней династии, осталась без определенного

юридического облика, не имела нормированного объема, а фактически то суживалась, то

расширялась, смотря по обстоятельствам и характеру своих носителей. Петр унаследовал

эту власть в ее полном фактическом объеме и даже расширил ее, освободившись с

учреждением Сената от последних призраков боярских притязаний, связанных с Боярской

думой, а с отменой патриаршества - от опасности никоновского скандала и от

стеснительного, чопорного почтения ко вселенскому титулу всероссийского патриарха.

Но Петру принадлежит важная заслуга первой попытки дать своей бесформенной и

беспредельной власти нравственно-политическое определение. До него в ходячем

политическом сознании народа идея государства сливалась с лицом государя, как в

частном общежитии домохозяин юридически сливается со своим домом. Петр разделил

эти понятия, узаконив присягать раздельно государю и государству. Настойчиво твердя в

своих указах о государственном интересе как о высшей и безусловной норме

государственного порядка, он даже ставил государя в подчиненное отношение к

государству как к верховному носителю права и блюстителю общего блага. На свою

деятельность он смотрел как на службу государству, отечеству; словно чиновник, пишет

он о своей победе над шведами при Добром: "Я как почал служить, такого огня и

порядочного действия наших солдат не слыхал и не видал". Самые эти выражения:

государственный интерес, добро общее, польза всенародная - едва ли не впервые

являются в нашем законодательстве при Петре. Но историческое предание действует, как

инстинкт, бессознательно, и Петр испытал на себе его силу. Смотря на свои

преобразования как на служение государственному интересу, всенародной пользе, он

принес в жертву этому верховному закону своего сына. Печальным концом царевича

вызван был Устав 5 февраля 1722 г. о престолонаследии: в истории русского

законодательства это первый закон с характером основного; он гласил: "Заблагорассудили

мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому

оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство,

паки отменит". Устав в свое оправдание ссылается на пример великого князя Ивана III,

который произвольно распоряжался престолонаследием, сперва назначив преемником

внука, а потом сына. До Петра в русском праве не было закона о престолонаследии, а

только обычаем и обстоятельствами устанавливались различные порядки наследования.

При старой династии, видевшей в государстве свою вотчину, таким порядком была

передача престола отцом сыну по завещанию. С 1598 г. стал устанавливаться новый

Порядок перехода верховной власти по соборному избранию. В XVII в. при новой

династии, для которой государство не было вотчиной, первый порядок вышел из

употребления, а второй не успел утвердиться; новая династия была признана

наследственной только в одном поколении: в 1613 г. земля присягала Михаилу и его

будущим детям - не далее. Но основного закона о престолонаследии не существовало по-