Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права

Подождите немного. Документ загружается.

стать и вовсе излишним. Эти условия наступят, когда духовная свобода

личности не будет вовсе угрожаема, а это случится тогда, когда все общество

проникнется непоколебимым уважением к этой свободе, когда даже правящее

большинство научится умерять себя в интересах меньшинства. Вследствие

этого вопрос об усилении или ослаблении государственной регламентации в

области экономических отношений является не столько вопросом логики или

права, сколько вопросом общественной психологии. Чем больше будет веры в

безопасность духовного существования личности от всяких покушений со

стороны окружающего общества, тем меньше будет протестов против

экономического "обобществления", и наоборот: чем громче будут раздаваться

учения о том, что человек только средство для целей общества, чем

беззастенчивее будет вести себя большинство по отношению к меньшинству,

тем более личность будет недоверчиво настораживаться и отмежевываться

*(23).

Едва ли кто-нибудь станет утверждать, что в настоящий момент исчезли

все основания для описанных опасений личности: многие явления

современности, к сожалению, имеют еще в этом смысле слишком тревожный

характер. Но человеческая культурность, конечно, будет прогрессировать, а

вместе с нею будет расти и доверие. Вследствие этого дальнейшая эволюция

права может рисоваться в следующем виде: с одной стороны, постепенное, но

неуклонное возрастание духовной свободы человека, а с другой стороны - все

большее и большее солидаризирование и сплочение в экономической области;

"индивидуализирование" - там, "обобществление" - здесь.

Этими двумя основными линиями определяется и общее движение

современного гражданского права. Конечно, гражданское право стоит вдали от

вопроса о религиозной свободе, свободе мысли и т. д.; но интересы духовной

личности человека не исчерпываются только ими. Помимо этих больших и

кульминационных интересов, мы имеем целый ряд других, не менее интимных

интересов человеческого духа, которые требуют своего признания и защиты. И

вот с борьбой за эти интересы мы встречаемся в современном гражданском

праве многократно. Различные отдельные ручейки этой борьбы, сливаясь

вместе, дают в нем определенное и яркое течение. С другой стороны, как мы

уже говорили, вопрос о полном "обобществлении" экономических отношений

составляет пока только проблему. Тем не менее уже теперь может быть

констатирован целый ряд сдвигов в сторону большей солидаризации.

Сосуществование этих двух основных течений при поверхностном взгляде

может создавать впечатление противоречивости и дисгармонии; в

действительности же мы имеем в нем явление развивающейся социальной

гармонизации.

Было бы, однако, ошибочно думать, что развитие права в обоих этих

направлениях совершается прямолинейно и без колебаний. Мы увидим в

дальнейшем немало отступлений и ложных шагов современного

законодательства. Но причины этих ложных шагов двоякого рода. С одной

стороны, они коренятся иногда в неправильных социально-этических

предпосылках, а с другой стороны, иногда в неправильном подборе средств:

сплошь и рядом к правильно поставленной цели пытаются идти неправильным

путем. Ошибки в том и в другом смысле при нынешнем состоянии нашей науки

вполне понятны: цивилистические вопросы в подобном освещении едва только

начинают разрабатываться; необходимость "политики гражданского права", или

"цивильной политики", правда, была осознана уже довольно давно *(24), но

сделано для ее создания в действительности пока лишь очень немного.

Однако, как бы ни было велико количество подобных ложных шагов, они

не в состоянии изменить общих тенденций развития: повинуясь некоторому

общему закону человеческого прогресса, право будет идти неуклонно вперед,

стремясь к своей конечной цели - солидарности свободных личностей.

С этой точки зрения мы и пересмотрим в дальнейшем важнейшие

проблемы гражданского права. Мы попытаемся произвести то, что Тард назвал

"централизацией противоречий" (centralisation des contradictions), т. е.

попытаемся подметить в юридических разногласиях борьбу подпочвенных

этических течений, встречное влияние различных тенденций; мы попытаемся

также проанализировать те средства, которые для той или иной цели

избираются. Но, разумеется, наш пересмотр не может быть ни полным, ни

детальным: предстоящая нам задача, чрезвычайно трудная уже сама по себе,

затрудняется еще в особенности желанием сделать изложение доступным и для

неспециалистов. Ввиду этого придется концентрировать внимание на самом

существенном и во многих случаях рисовать схематически.

V. Проблема определенности права и вопрос о так называемом

свободном судейском правотворении *(25)

Одно из первых и самых существенных требований, которые

предъявляются к праву развивающейся человеческой личностью, является

требование определенности правовых норм. Если каждый отдельный человек

должен подчиняться праву, если он должен приспособлять свое поведение к его

требованиям, то очевидно, что первым условием упорядоченной общественной

жизни является определенность этих требований. Всякая неясность в этом

отношении противоречит самому понятию правопорядка и ставит человека в

весьма затруднительное положение: неизвестно, что исполнять и к чему

приспособляться. И естественно, что чем более развивается индивидуальная

самодеятельность, тем более растет эта потребность в определенности права.

Пока гражданско-правовая жизнь течет вяло, движимая инерцией исстари

заведенного порядка, пока индивидуальное творчество в этой области еще не

играет заметной роли, до тех пор известная неясность или неопределенность

правовых норм не дает себя больно чувствовать. Но дело решительно меняется

с того момента, когда возникает потребность в большей личной энергии и в

большей личной инициативе, тогда определенность права становится

непременным условием этих последних, становится вопросом самой личности.

Индивид, поставленный лицом к лицу с обществом, государством, имеет право

требовать, чтобы ему было этим последним точно указано, чего от него хотят и

какие рамки ему ставят. Логически это право на определенность правовых норм

есть одно из самых неотъемлемых прав человеческой личности, какое только

себе можно представить; без него, в сущности, вообще ни о каком "праве" не

может быть речи *(26).

И действительно, мы видим, как в истории каждого народа эта тенденция

к определенности права неуклонно растет. Нам приходилось уже упоминать о

том, как под влиянием этой тенденции зарождается законодательство и как оно

постепенно оттесняет старое обычное право. Та же тенденция сказывается и во

всех кодификационных движениях: всякое развитое общество стремится иметь

право ясное, точное, формулированное в едином компактном кодексе.

Законность, исключающая возможность какого бы то ни было произвола,

делается непременным предположением всякого культурного общества.

Однако осуществление этого начала законности наталкивается на

некоторые весьма серьезные затруднения, и на почве этих затруднений

возникает в области гражданского права следующий чрезвычайно трудный

вопрос.

Закон не действует механически; для своего осуществления в жизни он

нуждается в живом посреднике, который применит его к конкретным случаям.

Таким посредником является суд. Но суд не есть простой счетный или

логический механизм, он также имеет свой разум и свои убеждения о

справедливом и должном, и вот для права возникает крупнейшая проблема:

каково должно быть принципиальное отношение судьи к закону - должен ли он

всегда и при всяких условиях быть только истолкователем и применителем

закона или же перед лицом конкретной жизни ему должна быть предоставлена

более самостоятельная и более творческая роль?

Вопрос этот приобретает особенное практическое значение и остроту в

тех случаях, когда закон ощущается как норма несправедливая или когда он

оставляет неясности и пробелы. Закон, вообще справедливый, может в силу тех

или иных особенных условий оказаться для данного конкретного случая

несправедливым. Закон, как бы совершенен он ни был в момент своего издания,

с течением времени, при изменившихся обстоятельствах может даже вообще

превратиться в сплошную несправедливость. Закон, далее, как и всякое дело

рук человеческих, часто страдает пороками - пороками мысли или пороками

редакции. Наконец, всякое законодательство, даже самая пространная

кодификация, нередко обнаруживает пробелы - часто просто потому, что в

момент своего издания закон еще не имел перед собой тех жизненных явлений,

которые развернулись впоследствии.

Как быть во всех случаях этого рода? Должен ли судья, несмотря на все

это, все же обращать свой взор исключительно к закону и при помощи таких или

иных приемов извлекать из него его скрытую или предполагаемую волю; должен

ли он применять закон даже тогда, когда это применение приводит in concrete к

явной несправедливости? Или же, напротив, суду должно быть предоставлено

более свободное положение, должно быть предоставлено право более

свободного истолкования, восполнения и даже исправления закона сообразно

требованиям справедливости и велениям судейской совести?

Такова проблема, которая стоит перед гражданским правом с той поры,

как вообще появился закон. Она создается, таким образом, не тем или другим

временем, а, так сказать, самой природой вещей, вытекает из самой наличности

закона и суда.

Проблема эта давала себя чувствовать уже в античном мире в правовой

истории Греции и Рима *(27). Стоит она все время и перед новыми народами,

начиная от эпохи раннего средневековья, от того момента, до которого только

может проникнуть наш исторический взгляд. При этом в истории

западноевропейского права могут быть отмечены периодические колебания в

разрешении этой проблемы. Есть моменты, когда жизнь и юриспруденция

требуют строгого и неуклонного подчинения судьи закону, полного воздержания

его от всякой оценки и исправления закона сообразно своим представлениям о

справедливости; и есть, с другой стороны, эпохи, когда торжествует тенденция

противоположная: судье предоставляется право не только широкого толкования

закона, но даже и его исправления in concrete. При этом смена этих эпох

находится в известной зависимости от падения или повышения естественно-

правового настроения: чем сильнее отрицательное отношение к позитивному

праву, чем распространеннее вследствие этого симпатия к праву

естественному, тем больше у судов склонности признавать справедливость

(aequitas, которая отождествляется с jus naturale) непосредственным источником

права, способным восполнять и даже исправлять положительный закон *(28).

XVIII век, как сказано, был веком наибольшего подъема этого

естественно-правового настроения. Пестрота положительного права и его

отсталость от требований жизни, выросшей уже из рамок старого феодального

строя, в высокой степени способствовали установлению чрезвычайно

свободного представления судов о своей роли. Под видом восполнения закона

суды охотно при решении конкретных случаев проводили в жизнь то, что им

казалось вытекающим из принципов естественного права.

Конечно, таким путем достигалось, в известной мере, приспособление

старого права к новым условиям жизни, но, с другой стороны, такая широкая

свобода судов приводила к развитию безграничного судейского субъективизма,

к самым произвольным решениям и вместе с тем к еще большему усилению той

неопределенности права, от которой вообще страдал XVIII век. Эта последняя

сторона обострилась настолько, что чем далее, тем сильнее стали раздаваться

жалобы на произвол судов и на хитросплетения юристов, и к концу века окрепла

тенденция усилить зависимость судов от закона, устранить возможность

судейского субъективизма, даже если бы для этого понадобилось лишить их

права толкования вовсе. Эта тенденция сказалась одинаково во всех

руководящих государствах континентальной Европы.

В Пруссии Фридрих Великий, исходя из представления о том, что

изъяснение смысла законов принадлежит исключительно законодательной

власти, Указом 14 апреля 1780 г. учредил особую комиссию законов и,

воспретив отдельным судам самостоятельное толкование, повелел в случаях

сомнений обращаться с запросами в эту комиссию. Этот порядок вошел затем и

в Прусское земское уложение (§ 46 и § 47 введения). Но он скоро оказался

совершенно неисполнимым и Указом 8 марта 1798 г. был отменен. Судам

предписывалось теперь решать всегда на основании общих правил толкования,

с тем, однако, чтобы обо всех встретившихся неясностях сообщалось министру

юстиции на предмет будущего законодательства (Anhang § 2 к § 47 Прусского

уложения). Последнее предписание, впрочем, осталось мертвой буквой.

Точно так же и во Франции в эпоху революции Закон 24 августа 1790 г.

предписал судам обращаться к законодательному собранию "toutes les fois, qu'ils

croiraient necessaire d'interpreter une loi". Но и здесь это правило оказалось

невыполнимым, и в Code Napoleon был включен § 4, воспрещающий судам

останавливать производство под предлогом молчания, темноты или

недостаточности закона, вследствие чего им, естественно, возвращалось и

право толкования.

Равным образом в Австрии § 26 Иозефинского кодекса 1786 г.

предписывал в случаях сомнения обращаться к монарху. Однако в проекте

Мартини вопрос ставится иначе: так как высшим источником всякого права

является естественное право, то для восполнения пробелов судья может

обращаться к этому последнему. Отсюда нынешний § 7 Австрийского уложения:

"Если случай не может быть решен ни на основании текста, ни на основании

естественного смысла закона, то следует принять во внимание подобные, в

законах определенно разрешенные, случаи, а также основания других

родственных законов. Если вопрос все еще остается сомнительным, то он, по

тщательном соображении обстоятельств, должен быть решен на основании

естественных принципов права (nach den natilrlichen Rechtsgrundsatzen)". Таким

образом, естественно-правовые принципы сохраняют еще свое значение, хотя

они поставлены здесь уже на самом последнем месте; первенство отдается

положительному закону, и толкование крепче привязывается к этому

последнему.

Отрицательное отношение к судебному толкованию, наконец, запоздалым

образом сказалось и в нашем Своде законов до Судебной реформы 1864 г.

Статья 65 Основных законов гласила: "Законы должны быть исполняемы по

точному и буквальному смыслу оных, без всякого изменения или

распространения. Все без изъятия места, не исключая и высших правительств,

во всяком случае, должны утверждать определения свои на точных словах

закона, не переменяя в них без доклада Императорскому Величеству ни единой

буквы и не допуская обманчивого непостоянства самопроизвольных

толкований". Статья 52: "В случае неясности или недостатка существующего

закона каждое место или правительство имеет право и обязанность

представлять о том по порядку своему начальству. Если встреченное сомнение

не разрешается прямым смыслом закона, тогда начальство обязано

представить Правительствующему Сенату или министру по принадлежности..."

Статья 10 Устава гражданского судопроизводства отменила этот порядок,

запретив судам останавливать решение дела под предлогом неполноты,

неясности, недостатка или противоречия закона.

Все отмеченные крайности объясняются именно как реакция против

произвольного оперирования судами с понятием справедливости или

естественного права в XVIII веке. Когда же эти крайности отпали, когда судам

было возвращено их естественное право толкования, в теории твердо

установились следующие общие правила юридической герменевтики.

Судья свободен в приемах для изъяснения истинного смысла закона; не

будучи связан его буквой, судья может прибегать к толкованию логическому: он

может делать заключение об истинном смысле закона на основании его

положения среди других норм (толкование систематическое), на основании его

истории (толкование историческое) и преследуемых им целей. Если при

применении всех этих методов окажется, что слова закона шире или уже его

подлинного смысла, суд должен отдать предпочтение этому последнему

(толкование ограничительное или расширительное). Если обнаружится, что

данный случай не разрешается законом непосредственно, то надо принять в

соображение закон аналогичный (аналогия закона); если и такого аналогичного

закона нельзя найти, то необходимо обратиться к общему смыслу или общему

духу законодательства (аналогия права). Но во всяком случае основным

принципом толкования является правило, что только закон может быть

источником судебного решения. Только из закона, из его прямых постановлений

или из его общего духа суд должен черпать нормы для своих приговоров, а

отнюдь не из какого-нибудь естественного права или из общих представлений о

справедливости, целесообразности и тому подобных, вне закона лежащих

инстанций. Не только для исправления закона, но даже и для восполнения его

пробелов все эти внезаконные инстанции силы не имеют. В этом с особенной

яркостью сказался разрыв с идеями старой естественно-правовой школы.

Почти все XIX столетие живет под действием этих интерпретационных

начал. Они кажутся единственно правильными, единственно согласными с

самой сущностью, с самым назначением закона. Но затем, сначала незаметно, а

потом все сильнее и сильнее, начинает обнаруживаться некоторое новое,

оппозиционное течение.

XIX век, как уже приходилось говорить, был веком чрезвычайно

интенсивной гражданско-правовой жизни. Чуть не каждое десятилетие

создавало новые приемы в промышленности и торговле, а в связи с этим

возникали и новые типы отношений, неизвестные не только источникам старого

(римского или германского) права, но даже и кодексам начала XIX века. Со

всеми этими вновь возникающими отношениями прежде всего, естественно,

приходилось сталкиваться судам, и, конечно, их положение в случаях подобного

рода должно было оказываться чрезвычайно затруднительным. Согласно

изложенным правилам, судья и здесь должен был искать решения в законе, меж

тем как было очевидно, что закон этих отношений не предвидел и предвидеть не

мог. Вследствие этого часто судам приходилось для мотивировки своих

решений ссылаться на такие или иные параграфы закона, в действительности

никакого отношения к делу не имеющие. Тяжесть положения особенно

усиливалась, если приходилось применять ясный, но устарелый и потому

несправедливый закон.

На этой почве мало-помалу среди юристов-практиков стало зреть

настроение, враждебное не только к указанным, проповедуемым теорией

интерпретационным правилам, но и к теории права вообще. Ее стали обвинять в

схоластицизме, в оторванности от жизни, в оперировании с одними

абстрактными понятиями ("Begriffsjurisprudenz"). В противовес развиваемым ею

учениям о сущности закона и об отношении к нему суда стало формулироваться

новое учение, общая сущность которого сводится к следующему.

Закон, даже самый обширный, даже представляющий весьма полную

кодификацию, неизбежно имеет пробелы, так как, несмотря на все свое

старание, он не может охватить всего бесконечного разнообразия житейских

отношений.

Закон, даже самый совершенный, неизбежно отстает от жизни: раз

изданный, он остается неподвижным, меж тем как жизнь идет непрерывно

вперед, творя новые потребности и новые отношения. Искать для этих новых

явлений решения в старом законе, даже в общем его духе - значит либо

насиловать жизнь, либо создавать из этих ссылок на закон очевидную фикцию,

недостойную высокого положения суда.

С другой стороны, несмотря на всякие учения о безусловном главенстве

закона, в действительности судья никогда не был и никогда не может стать

простым механическим применителем закона, логической машиной,

автоматически выбрасывающей свои решения. Его деятельность всегда имеет

творческий элемент, и игнорировать этот последний значит также создавать

себе вредную фикцию, закрывать глаза перед неустранимой реальностью.

Закон и суд не две враждебные силы, а два одинаково необходимых фактора

юрисдикции. Оба они имеют одну и ту же цель - достижение материально

справедливого; закон для достижения этой цели нуждается в живом дополнении

и сотрудничестве в лице судьи. И нечего бояться этой творческой деятельности

судьи: судья в неменьшей степени, чем законодатель, сын своего народа и

своего времени и в неменьшей степени носитель того же народного

правосознания.

Постепенно распространяясь и усиливаясь, описанное настроение ко

времени кодификационных работ конца XIX столетия настолько овладело

умами, что отразилось и на этих последних.

Из прежнего обычного учения о толковании для законодателя

естественно вытекало требование по возможности все предусмотреть и все

разрешить самому, не оставляя для судьи никаких неясностей и недомолвок;

пробелы закона или его неопределенность мыслились только как нечто

возможное, но не должное. С точки зрения новых представлений, все это

радикально менялось. Законодатель мог теперь умышленно в тех случаях, где

ему по тем или иным причинам точное определение не давалось или было

затруднительным, выразить свою мысль в общей неопределенной форме,

предоставив затем восполнение подобного "каучукового параграфа" свободному

усмотрению суда. Этой возможностью воспользовались действительно в

широком масштабе новейшие кодификаторы.

Что именно такое расширение свободы судейского усмотрения

составляет характерную черту Германского уложения, это признается

единодушно всеми современными германскими цивилистами, причем многие из

них именно эту его черту ставят ему в особую заслугу.

Равным образом на ту же позицию принципиально становятся и

составители нашего проекта. Согласно предпосланному ими общему

объяснению, они положили в основание проекта следующие начала: 1) закон

прежде всего должен быть справедливым, 2) закон должен стремиться к

достижению материальной, а не формальной правды и 3) "закон должен

предоставить возможно широкий простор усмотрению суда, так как только при

этом условии могут быть в каждом данном случае определены отношения

сторон на справедливых основаниях".

Еще более определенно ту же тенденцию санкционирует новый

Швейцарский кодекс, который в своей ст. 1 дает следующие правила для

судебной деятельности: "Закон применяется ко всем тем вопросам, для которых

он по букве или толкованию содержит определение. Если в законе нельзя найти

такового определения, то судья должен решать на основании обычного права, а

где и этого последнего нет, то на основании такого правила, которое он, судья,

установил бы, если бы был законодателем (nach der Regel entscheiden, die er als

Gesetzgeber aufstellen wtlrde). При этом он должен следовать принятому учению

и традиции (erfolgt dabei bewahrter Lehre und Uberlieferung)".

Наконец, в том же духе начинают теперь и в Австрии толковать

вышеупомянутый § 7 Австрийского уложения, параграф, которому до сих пор не

придавали никакого значения (по словам Унгера, он был не чем иным, как лишь

удовлетворением чисто теоретических вкусов его авторов) и который теперь

сопоставляют (даже отдавая порой предпочтение) со ст. 1 Уложения

Швейцарского *(29).

Поднятый заново всем эти движением вопрос об отношении суда к

закону, о расширении судейского усмотрения и о так называемом свободном

праве (freies Recht) составляет в настоящее время один из самых жгучих

вопросов гражданского права. Вокруг этого вопроса выросла и продолжает

расти огромная литература. И кажется, что мы и здесь имеем полное

возвращение на те же принципиальные позиции, на которых стояла эпоха

естественного права.

Но есть ли это возвращение разрешение проблемы? Попытаемся прежде

всего определить точнее область спора, так сказать, локализовать его.

Как было указано, часто даже самый ясный закон при применении его к

тому или другому конкретному случаю в силу особенностей этого случая или в

силу радикально изменившихся условий может оказаться несправедливым:

известно ведь изречение "summum jus summa injuria". Спрашивается, можно ли

в таких случаях предоставить судье право игнорировать этот ясный закон и

постановить свое решение вопреки ему, на основании чувства справедливости

или каких-либо иных соображений? Старые представители школы

естественного права на этот вопрос часто отвечали без колебаний

утвердительно: "Sin vero aequitasjuri scripto contraria videatur, secundum

ipsamjudicandum est", - читаем мы в знаменитом Brachylogus, учебнике XII века;

"Potius est jus naturale quam principatus", - учил известный "комментатор" Baldus.

Идут ли так же далеко представители нынешнего направления "свободного

права"?

Да, есть между ними и такие. Наиболее смелости и решительности в этом

отношении обнаруживают представители новейшего юридического

"прагматизма" и "релятивизма". Они откровенно низводят закон до степени

простого "литературного произведения", имеющего своим единственным

назначением поддерживать в публике иллюзию объективного и для всех равного

правосудия. Они принципиально объявляют верховной правотворческой

инстанцией "иррациональную" природу судьи, перед которой должны

померкнуть все "рационалистические" (а в том числе и законодательные)

критерии. Есть такие, но - по крайней мере в настоящий момент - огромное

большинство сторонников "свободного права" в самой энергичной форме

открещивается от подобных идей. Они понимают, что допустить свободу

судейского усмотрения contra legem значило бы в корне подорвать силу

законодательства. Если бы всякий судья, движимый стремлением к

"материальной, а не формальной правде", имел право критиковать и по своему

усмотрению применять или не применять закон, тогда, очевидно, все

законодательство лишилось бы своего властного значения и оказалось бы

поставленным под контроль судов. Власть законодательная оказалась бы

подчиненной власти судебной даже в лице ее самых низших органов, судов

первой инстанции. Идти так далеко указанное большинство не решается, хотя

учение о том, что закон есть не абсолютное веление власти, а только известная

директива суду, составляет довольно обычное положение в ряду догматов

теории "свободного права". Во всяком случае, двусмысленность этого

положения устраняется торжественным заявлением представителей этого

большинства о том, что направление "свободного права" отнюдь не является

"конспирацией с целью вызвать неповиновение законам".

Таким образом, спор между так называемой "традиционной методикой

толкования" и главным руслом нового течения касается только случаев

неясности или неполноты закона, именно здесь суды должны быть освобождены

от обязанности восходить по аналогии к мысли и воле закона; именно здесь им

должна быть предоставлена свобода усмотрения и правотворчества.

Однако первый вопрос, который при этом неизбежно возникает,

заключается в следующем: если суду должна быть предоставлена свобода

усмотрения, то о какой свободе здесь может быть речь? Должны ли мы

допустить усмотрение субъективно-свободное? Должны ли мы признать, что при

неясности закона или наличности пробела в законодательстве судья может

решать, как ему лично угодно?

В этом пункте течение "свободного права" разбивается на два рукава.

Одни из его представителей отвечают на заданный вопрос

утвердительно: да, судья может черпать решение из своего субъективного

правосознания или из своего правового чувства ("aus dem subjektiven

Rechtsgefuhl" - Ehrlich, "aus Rechtsempfinden" - Fuchs, "nach seiner personlichen

Uberzeugung" - R a d b r u с h , "la recherche spontanee" -Van der E у k e n и т. д.).

Возникающее при этом естественное опасение, что субъективно-

свободное правосознание судьи легко может превратиться в субъективно-

свободный произвол, пытаются парализовать возражением, что все равно

никаких объективных гарантий против этой опасности найти нельзя, что весь

вопрос заключается в надлежащем личном подборе судебного персонала. Сюда

мы должны направить наше внимание и помнить, что не всякий, кто только

изучил законы, уже способен занимать ответственное место судьи: для этой

роли годятся лишь люди выдающихся интеллектуальных и моральных качеств.

Так совершено определенно ставит вопрос, например, Эрлих, но вариации на

эту тему мы находим, в конце концов, почти у всех. Однако очевидно, что такое

перенесение проблемы на личную почву едва ли способно дать разрешение

указанного выше сомнения. Справедливо по этому поводу было замечено, что

подобная постановка вопроса представляет в деле правосудия создание своего

рода "культа героев" (Rundstein - "Romantik des richterlichen Heroenkultus").

Общество дает только таких судей, которых оно может, и всякий судья, какой бы

выдающейся личностью он ни был, неизбежно будет захвачен политическими,

этическими и т.п. течениями своего времени. А при таких условиях субъективизм

и партийность окажутся неизбежными атрибутами правосудия.

Ввиду этого другие - и таковых, по-видимому, большинство - подобной

субъективной свободой усмотрения не удовлетворяются. Установление ее,

говорят они, обозначало бы санкционирование судебного произвола и, вместе с

тем, судебной анархии. Оно позволяло бы каждому судье проводить на

судейской трибуне свои личные взгляды, как бы экстравагантны они ни были.

Оно вносило бы величайшую неопределенность в область гражданских

отношений и делового оборота: люди не знали бы заранее, как будет разрешено

то или другое правоотношение, как будет юридически оценена та или другая

сделка. Оно вносило бы хаос в дело правосудия: один судья разрешал бы

данное дело так, а другой - рядом - иначе. Если бы дело дошло до этого, тогда

"свободное право" принесло бы не улучшение, а весьма серьезное ухудшение.

Нет, если судам должна быть предоставлена большая свобода усмотрения, то

лишь при том условии, если им может быть одновременно указан в виде

руководства хотя и внезаконный, но все же такой или иной объективный

критерий.

Но что может сыграть роль такого объективного критерия? Здесь

направление "свободного права" разбивается уже на множество отдельных

мелких потоков, перечислить которые едва ли даже есть возможность. Одним

кажется достаточно объективным понятие справедливости ("Billigkeit", например,

Schmolder), другим понятие культуры ("was die Kulturentwickelung fordert" - В r u t

t), третьим "природа вещей" как система "объективных моральных ценностей"

("nature de choses" - Geny), Штаммлер предлагает в качестве руководства

построенный им критерий социального идеала ("Gemeinschaft der frei wollenden

Menschen") с его принципами "уважения" и "участия" (Grundsatz des Achtens" и

"Grundsatz des Theilnehmens"). Одни видят надежную пристань в общественном

правосознании (Stampe, Kantorowicz), другие выставляют теорию взвешивания

интересов ("Interesenabwagung") и т. д., и т. д. Чем больше разрастается

литература "свободного права", тем труднее делается обозрение этих потоков; к

тому же все они в отдельности от взаимного трения мало-помалу утрачивают

свою яркость и определенность; очевидно, все течение этого рукава попало на

какое-то мелкое песчаное место.

Здесь нет возможности останавливаться на подробном критическом

пересмотре всех этих предлагаемых "критериев"; остановимся поэтому лишь на

некоторых, особенно подкупающих с первого взгляда.

Под чрезвычайно симпатичным флагом выступает прежде всего теория

взвешивания интересов: при всяком новом правоотношении, с которым

встречается судья, он должен выяснить и оценить сталкивающиеся интересы и

отдать предпочтение более достойному. С этой точки зрения, например,

Салейль рисует роль судьи как роль некоторого социального посредника,