Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права

Подождите немного. Документ загружается.

личностью потерпевшего".

Наконец, и наш (внесенный в Государственную думу) проект

обязательственного права идет по тому же пути, хотя и не совсем согласно со

своими двумя только что приведенными образцами. Так, прежде всего, по

примеру Германского уложения он устанавливает возмещение нематериального

вреда при некоторых определенных деликтах. Статья 1201 говорит: "В случаях

причинения обезображения или иного телесного повреждения, равно как и в

случае лишения свободы, суд может назначить потерпевшему денежную сумму

по справедливому усмотрению, принимая во внимание, была ли со стороны

виновного обнаружена злонамеренность и другие обстоятельства дела, хотя бы

потерпевший не понес никаких убытков (нравственный вред)". Статья 1202

присоединяет сюда случаи любодеяния и обольщения. Далее, проект

заимствует из Германского кодекса и положение относительно неустойки: ст. 70

предписывает судье при понижении этой последней "принять в соображение не

только имущественные, но и другие справедливые интересы верителя". Сверх

того, мы имеем в нашем проекте следующее неизвестное предыдущим

кодексам и чрезвычайно любопытное правило. Статья 130 гласит: "Верителю

должны быть возмещены убытки, которые непосредственно вытекают из

неисполнения должником обязательства и которые могли быть предвидены при

заключении договора. Должник, умышленно или по грубой неосторожности не

исполнивший обязательства, может быть присужден к возмещению и других,

кроме указанных выше, убытков, хотя бы они заключались не в имущественном,

а нравственном вреде и не подлежали точной оценке". Как видим, наш проект

выходит уже за пределы деликтов и устанавливает возмещение

нематериального вреда даже при (умышленном или по грубой неосторожности)

неисполнении договоров. Правда, такое общее правило по отношению ко всем

договорам, при ограничении возмещения нравственного вреда лишь

некоторыми деликтами, может повести к курьезным и несправедливым

последствиям (например, мастер, не доставивший мне к сроку костюма, будет

отвечать за нравственный вред, а вор, укравший тот же костюм, отвечать не

будет) *(51); тем не менее подобным расширением ответственности за

нематериальный вред на область договоров наш проект далеко обгоняет своих

западноевропейских предшественников.

Все эти факты непреложно свидетельствуют о том, что игнорировать

нематериальный вред чем далее, тем более делается невозможным. Самые

исключения, допущенные новейшими кодификациями из принятого ими общего

начала о невозместимости этого вреда, в корне подрывают аргументацию в

пользу этого начала.

Нравственный вред не может быть оценен на деньги! Но ведь для

указанных в законе отдельных случаев возможность такой оценки признается;

почему же она не признается вообще? Мотивы к Германскому уложению

оправдываются тем, что оценка нематериального вреда зависит в высокой

степени от судейского усмотрения, и распространить это усмотрение на все

случаи значило бы отдать в руки суда опасный "суверенитет" над всей областью

спорных отношений. Мотив для Германского уложения неожиданный: мы знаем

уже, что в целом ряде гораздо более сомнительных позиций оно нисколько не

останавливалась перед подлинным судебным суверенитетом. Между тем

именно здесь ни о каком суверенитете не может быть речи: в вопросе о

вознаграждении нематериального вреда дело идет не об установлении такой

или иной, в законе не предусмотренной нормы, а об оценке известных

фактических обязательств. Конечно, какая-либо точная оценка нравственного

вреда невозможна, но вопрос идет, собственно, не об оценке, а о

предоставлении потерпевшему некоторого удовлетворения, некоторой

компенсации за перенесенное. Как правильно говорит Гирке, ввиду того что

деньги являются ключом к целому ряду идеальных благ, уплата потерпевшему

известной денежной суммы открывает для него возможность вознаградить себя

другими духовными радостями и в этом смысле представляет для него

действительный эквивалент потерянного.

Вместе с тем падает и другое возражение - о том, что такой оценкой

самые нематериальные блага унижаются. Если они не унижаются при телесном

повреждении, лишении свободы или посягательствах на женскую честь, то

почему они будут унижены вознаграждением при грабеже, воровстве и всех

других деликтах?

Неосновательно, наконец, и то опасение, что установление

ответственности за нравственный вред создаст благоприятную почву для

разнообразных неблаговидных и даже безнравственных притязаний: муж,

например, будет искать возмещения нравственного вреда с любовника своей

жены и т. п. Дать отпор всем таким притязаниям - прямая обязанность суда:

правило о возмещении нравственного вреда создается, конечно, лишь для тех

случаев, когда пострадавший действительно потерпел такой вред,

действительно перенес страдания, а не для случаев простой возможности этих

последних. Есть ли в данном конкретном случае подлинный нравственный вред

или же только спекуляция на получении денежной суммы, разобраться в этом -

естественная фактическая задача суда. Во всяком случае опасение подобных

единичных неблаговидных притязаний не может служить основанием к тому,

чтобы оставить без внимания все подлинные нравственные страдания людей.

Без охраны нематериальных благ правовая защита сплошь и рядом окажется

простой насмешкой.

Таким образом, ограничение ответственности за нравственный вред

только случаями некоторых правонарушений не находит для себя оснований: то,

что признано справедливым для одного случая, не может быть несправедливым

для других. И то расширение этой ответственности на всю область "личных

отношений", которое содержит Швейцарское уложение, должно быть

приветствуемо как значительный шаг вперед.

Но, быть может, возмещение нравственного вреда должно быть

ограничено пределами правонарушений (деликтов)? Быть может, по отношению

к обязательствам из договоров право может чувствовать себя от этой задачи

свободным? Как мы видели, и Германское, и Швейцарское уложения в области

договоров выдерживают свое отрицательное отношение к нравственному вреду

последовательно. Мотивом служит то соображение, что здесь заключающий

договор уже заранее может предвидеть возможность нравственного вреда и

потому может обеспечить себя установлением на случай неисполнения

неустойки. Однако это соображение неубедительно. С одной стороны, далеко не

всегда можно при самом заключении договора предусмотреть все те тяжелые

положения, в которые может поставить неисправность должника, а, с другой

стороны, как справедливо отметил Гирке, это один из тех аргументов, в основе

которых лежит предположение, что гражданское право пишется для тертых

деловых людей. Ввиду этого принципиальнее и правильнее поступает наш

проект об обязательствах, устанавливая общую обязанность возмещения

нравственного вреда при неисполнении договоров. Сомнительным только

является принятое им ограничение этой ответственности случаями умысла или

грубой небрежности.

Во всяком случае, как видим, принципиальные предрассудки в нашем

вопросе уже сломлены, и старое воззрение сдает одну позицию за другой. Чем

более развивается человечество, чем более начинает оно жить

разносторонними нематериальными интересами, тем более праву приходится

брать их под свою защиту, и, в частности, гражданское право не может

уклониться от участия в этой защите. Пусть гражданско-правовая защита будет

неполной и несовершенной, но, повторяем, лучше такая защита, чем ничто.

Даже несовершенная защита содержит напоминание о необходимости

бережного отношения к нематериальным интересам людей; даже такая защита

будет иметь поэтому огромное воспитательное и предупредительное значение.

IX. Проблема производной личности (юридические лица)

Возрастающее значение личности не может не сказываться и в

юридическом положении создаваемых ею союзов и учреждений. В этих

последних индивидуальная личность находит себе естественное продолжение и

восполнение.

Однако союзные образования отнюдь не составляют явления только

новейшего права. Напротив, уже всякое древнее общество характеризуется

разнообразными формами коллективизма; оно все состоит из таких или иных

союзов - родов, общин и т. д., вне которых индивид находиться не может, вне

которых самая правоспособность его немыслима. Но все эти союзы имеют для

индивида принудительный характер: он не может не состоять в них, не может

выбирать их своей волей, не может, по общему правилу, и выйти из них

добровольно.

С течением времени некоторые из этих союзов (например, род, община)

утрачивают свое прежнее всеобъемлющее значение, но взамен их часто

возникают другие союзы такого же недобровольного, принудительного типа:

например, профессиональные корпорации позднейшей Римской империи,

западноевропейские цехи и т. д.

Однако, как бы ни изменялись в истории виды этих принудительных

союзов, на известной ступени развития самая принудительность их должна

была оказаться тормозом для свободного проявления индивидуальной силы и

инициативы. Необходимые в свое время, когда отдельная личность еще была

слишком слаба и когда неокрепнувшее еще государство не могло дать ей

надлежащей всесторонней защиты, все эти принудительные союзы с

изменением указанных условий утратили свое прежнее полезное значение и

стали давать себя знать только своими отрицательными сторонами.

Естественно поэтому, что все прогрессивное движение в области гражданского

права, как в старом Риме, так и у новых народов, сводилось к борьбе с этими

принудительными союзами, остатками старого родового, общинного или

феодального строя. Личность стремилась освободить себя от этих

принудительных пут, выйти на дорогу самодеятельности и самоопределения.

Но эта индивидуальная самодеятельность отнюдь не исключает

потребности в соединении с другими себе подобными для достижения тех или

других общих целей, потребности в союзах. Развитие личности требует только

замены союзов принудительных союзами добровольными. И действительно,

такая замена совершается на глазах истории: очищая постепенно арену

гражданского права от обломков старого здания, развивающаяся личность

покрывает ее многообразными новыми сооружениями.

Гражданско-правовые соединения лиц для совместной деятельности

могут иметь различные цели и различный характер, вследствие чего для

гражданского права возникает нелегкая задача найти для всего этого

разнообразия подходящие формы. И работа над созданием этих форм идет еще

от времен римского права. Оставляя и здесь детали в стороне, укажем лишь

основные из этих известных современному гражданскому праву форм.

Простейшую и вместе с тем древнейшую из них представляет так

называемое товарищество (римская societas). Ее юридическая сущность

заключается в том, что лица, соединяющиеся для одной общей цели,

юридически не исчезают в созданном ими союзе; перед лицом гражданского

права, перед третьими лицами они, а не союз являются контрагентами, истцами

и ответчиками. Заключенный ими между собой товарищеский договор создает

только известные обязательства между ними, следовательно, регулирует только

внутреннюю сторону их отношений, не изменяя стороны внешней. Соглашение о

товариществе может касаться одного-единственного "дела" (например, покупки

сообща имения), по исполнении которого оно прекращается; оно может иметь в

виду и некоторую более длительную цель (совместное ведение какого-либо

предприятия); но будет ли одно или другое, во всяком случае подобное

соглашение характеризуется тем, что оно не создает какого-либо нового

юридического центра, нового субъекта прав, отличного от отдельных

товарищей.

Однако развивающиеся интересы гражданской жизни не всегда могут

удовлетвориться такой формой. Чем длительнее цель союза, чем

неопределеннее его возможный состав, тем более желательным делается

придать этому соединению характер некоторого нового юридического центра,

обособленного от отдельных физических лиц, входящих в его состав, и

располагающего своим собственным имуществом. После долгих поисков

римское право впервые разрешило эту задачу созданием так называемого

юридического лица. С момента своего учреждения союз начинает

рассматриваться правом как некоторое самостоятельное лицо, наделенное

особой гражданской правоспособностью; оно имеет свое имущество, через

своих представителей вступает в договоры с внешним миром, ищет и отвечает

на суде. Отдельные члены этого союза закрываются его новой юридической

личностью: юридическое лицо сохраняет свое тождество, несмотря на смену

отдельных членов; оно отвечает своим имуществом, и даже в случае недостатка

такового взыскания третьих лиц не могут быть обращены на личное имущество

отдельных членов.

Созданная впервые римским правом фигура юридических лиц была

воспринята правом новых народов и нашла себе у них чрезвычайно широкое

применение. Являясь лишь известной формой для определения внешних

отношений союза и допуская самые разнообразные внутренние отношения

между членами, фигура юридического лица была в высокой степени пригодной

для самых разнообразных соединений. В эту форму могли вылиться различные

торговые и промышленные предприятия, а также всевозможные союзы с целями

неимущественными - союзы религиозные, научные, артистические, спортивные

и т. д. Чем далее, тем более разрасталась сеть этих союзов, и мы знаем,

насколько в настоящее время вся общественная жизнь переплетена ими.

Но в форму юридического лица могут отлиться не только союзы; уже в

позднем римском праве эта форма была приспособлена и для так называемых

учреждений (Stiftungen, fondations). Те или другие цели (призрение бедных,

насаждение просвещения и т. д.) могут выходить далеко за пределы

индивидуальной жизни; между тем служение им может составлять заветнейшее

стремление человека. Ввиду этого естественно желание и здесь отделить

служение этим целям от определенного физического субъекта, придать этому

служению характер прочности и постоянства. Это достигается созданием

учреждений: для постоянного служения указанной цели назначается имущество

и определяются те органы, которые будут эксплуатировать его соответственно

назначению. Вследствие этого и здесь перед нами появляется некоторый новый

юридический центр, имеющий свою особую правоспособность и независимый от

тех или других физических лиц.

Если признание всех подобных организаций составляло необходимое

условие культурного и экономического прогресса, то, с другой стороны,

появление, а тем более широкое развитие их поставило на очередь целый ряд

чрезвычайно трудных вопросов. Мы не можем входить здесь в обстоятельное

изложение их; мы должны оставить в стороне, например, все специальные

вопросы акционерного права или столь волнующий наше время вопрос об

отношении законодательства к синдикатам и трестам. Мы ограничимся только

самыми основными вопросами общего, принципиального характера.

Юридические лица были в течение всего XIX века одной из

излюбленнейших тем в цивилистической литературе. И действительно, уже

самый факт их особой правоспособности давал богатую пищу для теории права.

Чем объяснить эту правоспособность, чем объяснить то обстоятельство, что

некоторое общественное образование рассматривается и действует в обороте

как единичный реальный человек, как физическая личность ("personae vicem

fungitur")? В ответ на этот вопрос в течение XIX века был предложен целый ряд

учений, начиная с теории фикции и кончая теориями, отрицающими вообще

самое понятие субъекта прав (как то мы видели выше в учении Густава

Шварца). Не будем останавливаться на изложении этих учений, отметим только

следующее.

С одной стороны, при решении вопроса о природе юридических лиц,

вопроса о том, представляют ли они некоторую фикцию нашего юридического

мышления или же подлинную реальность, естественно, прежде всего,

разрешить вопрос о том, что мы разумеем под словом "реальность" в сфере

правовых явлений. Различное понимание последней дает, конечно, и различные

ответы на вопрос о природе юридических лиц. Так, например, с точки зрения

"наивного реализма" в нашей области, того реализма, для которого реально

только то, что более или менее осязаемо, юридическое лицо, естественно,

будет фикцией, а если с фикциями оперировать нежелательно, то реальных

субъектов прав, скрывающихся под видом юридических лиц, придется искать

или в "дестинаторах" (Иеринг), или в самом имуществе (Brinz). Напротив, с точки

зрения того своеобразного солипсизма, на почве которого стоит

Л.И.Петражицкий и для которого объективная реальность заменяется

некоторым психическим "субъектным представлением", не только юридическое

лицо, но даже и обыкновенный физический человек будет казаться только идеей

("представлением") - наравне с каким-нибудь дьяволом, лешим и другими

продуктами расстроенного воображения. Выяснение преюдициального вопроса

о социальной реальности является, таким образом, необходимым

предположением для правильного теоретического разрешения вопроса о

природе юридических лиц. Думается, что юридическая реальность есть вообще

некоторая особая реальность: самый физический человек, превращаясь в

юридического субъекта прав, утрачивает в значительной мере свою реальность

естественную; для понятия субъекта прав безразличен рост, цвет волос и т. д. В

особенности в сфере имущественного оборота право мыслит людей прежде

всего в качестве некоторых абстрактных центров хозяйственной жизни. Понятие

субъекта прав, таким образом, есть вообще некоторое техническое, условное

понятие, которое как таковое вполне применимо и к лицам юридическим.

С другой стороны, все эти споры о природе юридических лиц имеют не

только теоретическое значение. Такое или иное понимание этой "природы"

приводит и к различным практическим выводам, предопределяя

принципиальное отношение к основным вопросам данной области. Связь эта

наглядно показана Салейлем в его превосходном сочинении "De la personnalite

juridiqe" (Paris, 1910).

Одним из первых в ряду этих основных вопросов является вопрос об

условиях для возникновения юридических лиц. Несомненно, что для

возникновения юридического лица необходим прежде всего акт частной воли,

т.е. волеизъявление его учредителей (мы говорим здесь лишь о юридических

лицах частного права, оставляя учреждения публичного права - например,

казну, земства, городские управления и т. д. - в стороне). Но, спрашивается,

достаточно ли одного такого частного волеизъявления или же, сверх того,

необходима еще какая-либо санкция со стороны государства?

В теории мы и доныне встречаем на этот счет два противоположных

мнения. Согласно одному из них, такая санкция, безусловно, необходима; она

вызывается соображениями как теоретического, так и практического характера.

В особенности на этом требовании настаивают представители теории фикции;

гражданская правоспособность юридических лиц, говорят они, не есть нечто

естественное, как правоспособность лиц физических; это нечто искусственное,

что может быть даровано только государством. С другой стороны,

возникновение юридического лица обозначает появление в составе

гражданского общества нового члена этого последнего, и естественно, чтобы

этот новый член был признан обществом (т. е. его выразителем - государством),

был принят им в свою среду. Наконец, утверждение со стороны государства

необходимо как средство для охраны этого последнего против таких союзных

образований, которые могут быть для него опасны, а также для охраны публики

против разнообразных "дутых" компаний, ставящих своей исключительной

целью спекулятивную наживу.

Другое направление все это решительно отрицает, причем главными

сторонниками этого направления являются представители теории реальности

юридических лиц. Юридическое лицо отнюдь не есть нечто фиктивное,

созданное искусственно нашим юридическим мышлением; оно - некоторая

общественная реальность, и потому правоспособность его так же естественна,

как правоспособность человека. В свободе частных лиц к совершению

юридических актов ео ipso заключается и свобода создавать союзы и

учреждения. Эта свобода может быть ограничена только общими рамками

гражданско-правовой деятельности, т. е. требованиями, чтобы возникающее

юридическое лицо не противоречило закону, добрым нравам и т. д. Для каких-

нибудь дальнейших ограничений нет никаких оснований.

Каждому из этих двух воззрений соответствуют и две различные

практические системы: первому - система утверждения или, правильнее,

система концессионная, второму - система свободного образования.

Борьба между этими двумя воззрениями наполняет собою все истекшее

XIX столетие, причем колебания от одного к другому из них отражаются как в

законодательстве, так и в судебной практике. При сем том колебания эти чем

далее, тем заметнее склоняются в сторону все большей и большей свободы

юридических лиц.

Кодификации начала XIX века - Code civil и Австрийское уложение -

заняли в этом вопросе положение очень неопределенное. В частности, во

Франции в это время можно констатировать довольно отрицательное

отношение к вопросу об образовании юридических лиц. Даже революционная

эпоха, поставившая своим лозунгом свободу индивидуальной

самодеятельности, не решилась провозгласить принципа свободного

образования юридических лиц. С одной стороны, та "абсолютистическая" вера в

государство, о которой было сказано выше, принципиально противилась всяким

союзам, которые стали бы между государством и личностью. С другой стороны,

революционное правительство недружелюбно относилось к

могущественнейшим корпорациям того времени - корпорациям церковным. В

эпоху создания Code Napoleon положение переменилось: союзы стали вызывать

опасения уже с противоположной точки зрения, с точки зрения своей

революционности; но общее отношение к вопросу осталось прежнее - именно

отношение опасливой неопределенности. Вследствие этого из неясных

положений Code civil французская юриспруденция вывела как общее правило

французского права концессионную систему возникновения юридических лиц.

Не менее туманен и § 26 Австрийского уложения; во всяком случае, и в Австрии

в первой половине XIX столетия господствовала решительная наклонность к той

же концессионной системе.

Однако с 60-х годов замечается определенный поворот. Движение в

пользу более свободного образования юридических лиц начинается везде в

области торгового оборота, который требует облегчения для возникновения

торговых товариществ, в особенности акционерных компаний. Затем это

движение перебрасывается в область гражданского права, где борьба

концентрируется главным образом вокруг союзов с идеальными целями. Под

давлением этого движения совершается постепенный переход от

концессионной системы к так называемой явочной системе, или системе

"Norma-tivbestimmungen": закон устанавливает известные условия, которым

юридическое лицо должно удовлетворять, и затем всякий союз,

удовлетворяющий этим условиям, уже ео ipso имеет право на внесение его в

реестр; со внесением же в реестр он получает возможность фигурировать в

деловом обороте в качестве юридического лица без какого-либо особого акта со

стороны тех или других органов государственной власти.

Во Франции выражением этого движения являются законы 1867 г. (об

акционерных компаниях, о так называемых societes anonymes), 1893 г. и,

наконец, Закон 1 июля 1901 г. для союзов с идеальными целями, который,

устанавливая известные общие требования, провозглашает в виде общего

правила: "Les associations de persormes pourront se former librement sans

autorisations ni declaration prealable".

Медленно, с колебаниями, но по тому же пути идет и Германия. Уже в

конце 60-х и 70-х годов мы видим в отдельных государствах частичные попытки

к облегчению образования юридических лиц; но во весь свой принципиальный

рост встал этот вопрос в эпоху подготовки Общегерманского гражданского

уложения. Комиссия, вырабатывавшая первый проект, ввиду остроты вопроса и

неясности политического горизонта в этом отношении решила обойти этот

вопрос, предоставив его разрешение партикулярным законодательствам. Такое

уклонение от вопроса вызвало горячую критику, и вторая комиссия решила

выработать проект общеимперских правил, несмотря на возражение со стороны

прусского правительства. По вопросу о возникновении юридических лиц

комиссия отвергла одинаково как систему концессионную, так и систему

свободного образования в качестве единой, общей системы. Исключительное

проведение первой системы, за что стояло прусское правительство, обозначало

бы шаг назад даже по сравнению с тем, что уже есть; кроме того, эта система

ставила бы с этой стороны всю общественную жизнь под тяжелую опеку

правительства. Но и вторая система была отвергнута: она создает для третьих

лиц полную неопределенность, так как не дает им твердых признаков, по

которым можно судить о том, является ли данный союз подлинным

(правоспособным) юридическим лицом или нет. В результате всех этих

соображений была принята средняя, смешанная система: для корпораций с

идеальными целями - явочная (Normativbestimmungen и регистрация), для

компаний, преследующих имущественные цели, - система концессионная.

К гораздо более решительным результатам привел тот же процесс

развития в Швейцарии, где опасения политического свойства отпадали. Уже в

обязательственном Кодексе 1881 г. для акционерных компаний, товариществ и

союзов с идеальными целями была установлена система Normativbestimmungen.

Уложение 1907 г. пошло еще дальше: система Normativbestimmungen с

занесением в реестр необходима только для корпораций приобретательных;

союзы же с идеальными целями (религиозные, политические, артистические,

благотворительные и т. д.) приобретают юридическую правоспособность без

всяких формальностей, если только из их устава явствует воля существовать в

качестве корпораций (ст. 52, 60).

Таким образом, уже из этого суммарного обзора можно усмотреть, что

идея свободного образования юридических лиц все более и более завоевывает

себе признание. Для нас имеет второстепенное значение вопрос о регистрации;

быть может, в интересах третьих лиц такая официальная регистрация всех

возникающих юридических лиц и желательна. Важно во всяком случае то, что в

общественном правосознании и в законодательстве все более и более крепнет

убеждение в том, что юридическое лицо создается частной волей, а не

концессией со стороны государства. Все ярче и ярче ощущается тягота

концессионной системы, отдающей союзную жизнь общества а lа merci

государства, превращающей всякое образование юридического лица в акт

милости со стороны этого последнего, в испрошение некоторой особой

привилегии. В противоположность этой идее милости все определеннее и ярче

выдвигается идея права по отношению к государству. Союз, говорят даже

"Мотивы" к первому проекту Германского уложения, имеет право на

приобретение юридической личности; эта последняя не является уже, как

раньше, привилегией. Даже тогда, когда для превращения в юридическое лицо

необходима обязательная регистрация (явочная система), юридическое лицо

является к этой регистрации с правом на свое существование, а не с просьбой о

даровании ему жизни. Пусть, наконец, в тех или иных законодательствах для тех

или иных отдельных видов юридических лиц еще применяется или будет

применяться концессионная система, она уже должна мотивировать себя

соображениями не выше указанного принципиального характера, а какими-либо

иными, чисто относительными и практическими. Личность и здесь отвоевала

себе по отношению к государству весьма серьезную позицию. Ибо, как

совершенно справедливо говорит Салейль, в этом вопросе играет роль не

только интерес собственности, но и интерес человеческой личности:

юридическое лицо есть не что иное, как продолжение и произведение

индивидуальных личностей, и уважение к этим последним требует признания

того, что составляет их юридическую эманацию.

Параллельное, хотя и более слабое, движение наблюдается и по

отношению к другой категории юридических лиц - по отношению к учреждениям.

В начале столетия учреждения вообще не пользовались симпатией

законодательства. В эту эпоху, проникнутую общим стремлением освободить

имущества от всякой связанности, учреждения, обрекавшие имущества какой-

либо цели навсегда и этим связывавшие их новой связью, отдававшие их в

некоторую "мертвую руку" (main morte, tote Hand), должны были, естественно,

возбуждать сомнения. Создавая учреждение, учредитель как бы диктует свою

волю всем последующим поколениям, ограничивая свободу их деятельности.

Защита этих будущих поколений, казалось, требовала весьма строгого

отношения к учреждениям: приходя в мир, каждое новое поколение должно

найти поле для своей деятельности свободным. Вследствие этого

концессионная система, применявшаяся тогда ко всем юридическим лицам, по

отношению к учреждениям казалась особенно уместной и справедливой.

Вследствие же этого даже тогда, когда во второй половине XIX века в области

корпораций началось движение в сторону более свободного образования,

учреждения оставались в стороне от этого движения. Даже те, которые в эпoxy

подготовки Германского уложения требовали для союзов явочной системы

(например, Гирке), для учреждений признавали естественной старую систему

концессий. И Германское уложение действительно устанавливает для них эту

последнюю. Однако Швейцарское уложение 1907 г. и здесь покинуло этот

опасливый путь, распространив и на учреждения явочный порядок.

Конечно, все упомянутые опасения не вовсе лишены значения, но едва ли

концессионная система может быть ими оправдана. Конечно, будущие

поколения имеют известные права, но, с другой стороны, имеют их и поколения

нынешние: нельзя лишить их права посвятить то, что было создано их трудом,

тем целям, которые были им дороги; отнять у них это право значило бы в

высокой степени ослабить личную энергию. Разумеется, эти цели могут

оказаться впоследствии ненужными или вредными, и потому может быть

поставлен вопрос о создании такого или иного общественного регулятора для

существующих учреждений. Но, во всяком случае, вопрос о полезности или

неполезности учреждения пусть решают сами потомки. Концессионная же

система решает за них, ибо она есть не суд поколений грядущих, а суд

поколения настоящего. Это же последнее имеет право требовать только того,

чтобы создаваемое учреждение не противоречило закону, добрым нравам и т.

д., т. е. общим требованиям всякого юридического акта. Идти дальше этого,

устанавливать какую-то дополнительную проверку полезности или

целесообразности учреждения, значит предрешать голос будущего, а с точки

зрения настоящего - брать учредительную деятельность граждан под особую

опеку государства. Но все развитие современного правосознания протестует

против подобной опеки над целями, против принудительного шаблонизирования

их.

И здесь, как правильно говорит Салейль, дело идет о правах

индивидуальной личности учредителя, игнорировать которую мы не вправе.

Разумеется, деятельность некоторых юридических лиц обнаруживает

временами и свои теневые стороны; в особенности много различных жалоб

вызывают акционерные компании и союзы предпринимателей (синдикаты и

тресты). Мы не будем вдаваться в рассмотрение и оценку этих жалоб; многое в

них, без сомнения, справедливо, и нельзя отрицать необходимости каких-либо

мероприятий против раскрывающихся злоупотреблений. Однако нужно при этом

помнить, что теневые стороны эти не для всех видов юридических лиц

одинаковы и что борьба с этими теневыми сторонами должна носить характер