Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха

Беспечность нас погубит.

Мы слушали его, но на лицах ничего не отражалось. Для многих смерть стала избавлением от мук.

Через полчаса послышалось чихание могора. Кому–то удалось завести полугусеничную машину. Водитель

позволил мотору прогреться, а затем принялся разогревать коробку передач. После двухчасовых мучений наша

колонна выступила в путь, получив приказ сохранять минимальную скорость. Пока машины не прогрелись,

пришлось тащиться за ними пешком.

залили чистый спирт. Пришлось их чинить, используя запасные части, если, конечно, удавалось их найти. Чаще

всего мы латали дыры чем попало. Пока одни трудились, другие открыли консервы. Мясо можно было рубить

топором, пюре напоминало цемент, вино превратилось в кирпич.

Вынужденная остановка стоила нам лишнего часа. Согласно указаниям, полученным по радиосвязи, в нашем

Присмотревшись, мы увидели, что двери изб взломаны, а у одной из них лежит четыре или пять трупов.

– Партизаны! – закричал кто–то. – Только что расправились со всеми!

– Недавно здесь шли бои, господин капитан. Бандиты небось до сих пор не побросали оружие. [370]

Еще один взвод направился ко второму блиндажу. Раздался продолжительный взрыв. Над укреплением

взметнулся гейзер земли и бревен. Весрейдау громко выругался и побежал к окопу, из которого вился дым. Мы

бросились за ним. Троих солдат разорвало на кусочки. Двоих невозможно было узнать, третий еще дышал, из его

тела струилась кровь. Вместе с ними лежали трупы четырех немецких солдат, которые были убиты еще до

нашего появления.

– Осторожно, мины! – крикнул Весрейдау.

Его слова передавались от одного к другому. Солдаты остановились у второго блиндажа, но войти не

Все мы считали действия партизан совершенно бессмысленными. Весрейдау провел церемонию прощания с

восемнадцатью убитыми. Мы сняли шапки и каски и с обнаженной головой стояли в снегу.

“У меня был товарищ...”

Погребальная песнь отозвалась среди русского мороза тысячью голосов. Ни флагов, ни музыки не было – лишь

одно страшное оцепенение.

Дух отмщения, стоявший за действиями партизан, разрушил последнее взаимопонимание солдат двух армий,

которое еще оставалось между нами. Предательских действий мы не могли понять.

Колонна снова выступила в путь. Проезжая центральный блиндаж, мы увидали торчащий из земли плакат, на

котором углем было выведено: “Месть”.

Мы ехали еще не менее часа. Снег заглушал звук наших моторов, зато отдаленные звуки были слышны

Танки отцепили от саней, и они двинулись к полю боя. Мы направились за ними так быстро, как только могли.

Впереди на мотоцикле “БМВ” ехал Весрейдау, сзади преодолевал сугробы вездеход с 80–миллиметровой

зениткой.

Задыхаясь, мы бежали по следу тракторов. Они намного обогнали нас, и те, кто на них ехали, вступили в бой с

противником за десять минут до нашего появления. Мы услышали автоматные очереди, которые в морозном

воздухе казались громче, чем обычно.

К нам подъехал мотоцикл.

– Рассыпаться по лесу, – приказал капитан.

Мы помогли мотоциклу выбраться из сугроба, в котором он застрял, а затем побежали мимо деревьев.

Нехоженый снег трещал под нашими ногами. Танков уже не было видно.

На этот пост, как и следовало ожидать, ранее напали партизаны, возможно, тот самый отряд, который

расправился с теми солдатами. Но к счастью, в данном случае обороняющиеся успели вовремя отреагировать. Из

двадцати двух солдат, удерживавших пост, шестеро были ранены, а двое убиты. На снегу лежало двадцать

мертвых партизан.

Раненые партизаны пытались спастись в лесах. Но все они были задержаны и расстреляны. Только двоих взяли

в плен. Они вращали глазами, как загнанные волки, и отвечали на вопросы одно и то же:

За кого они нас принимают? Или они и впрямь ничего не знают? Впрочем, и такое возможно. Они выглядели

как звери, которых ведут на бойню. Говорить с ними было невозможно. Наши солдаты приготовились к

отмщению.

Весрейдау переводил взгляд с партизан на нас. Он еще раз допросил их, но толку от этого было мало. Наконец

вернулся на дорогу, с трудом пробиваясь сквозь сугробы. За ним следовал танк. Неожиданно раздался взрыв. С

ветвей со стеклянным звуком попадали сосульки. Танк вынесло с дороги. От взрыва машину разворотило.

Показались всполохи пламени. Те, кто находился на санях, немедленно отреагировали. Один из офицеров

вспрыгнул на корпус танка, чтобы спасти танкистов, которые получили тяжелые ранения. К нему бежали

остальные. А пехота встала по обеим сторонам дороги, готовясь отразить внезапное нападение. Танк окутал

черный дым. Мы были бессильны помочь экипажу. Поливали танки из огнетушителей, но огонь внутри

разгорался все сильнее. Мы поскорее оттащили сани: из бензобака танка вылилось огромное количество

горящего топлива, разлившегося по снегу. С бессильной яростью офицеры и солдаты смотрели, как заживо

сгорают три солдата. Запах жженого мяса смешался с запахом бензина и масла. Двое сидевших в мотоцикле за

несколько секунд проехали по тому же месту. Видно, их шины лишь чудом не задели детонатор. Они тоже

европейский крестовый поход.

Даже перед лицом опасности мы продолжали думать о невыносимом морозе. Вскоре произошло соединение

нашего подразделения с основными силами дивизии. Это случилось в городе Бобруйске, имевшем важное

стратегическое значение. Саперы заминировали участок между проволокой и траншеями. В Бобруйск добрались

и другие пехотные полки, а также бронетанковый взвод “тигров”. Присутствие “тигров” вселило во всех

надежду. Они напоминали стальные крепости. Ни один советский танк не мог с ними тягаться.

В Бобруйске призвали и нескольких гражданских служащих вермахта. Совершенно неожиданно для себя они

оказались в центре боя. Раньше для них Россия была похожа на обустроенный город, где можно укрыться от

мороза и вдоволь поесть, если, конечно, поддерживать связь с провиантскими отрядами. А вечера проводить с

очаровательными украинками, которых здесь множество. Они уже готовились в спешке отбыть в более

возможность. Ее нельзя упустить. Кому–то удалось обнаружить коробку с туалетным мылом. Мы бросили его в

самые большие корыта.

По очереди, засекая время по секундомеру, плескались в пенной воде. Каждому по две минуты, и ни секундой

больше! Вода выплескивалась из корыта на пол избы, где собралось тридцать чумазых солдат. В корыта

подливали все новую воду. В темноте мы и не заметили, как посерела пена, доставлявшая нам столько восторга.

Закончив мыться, мы опрокинули воду из корыта в дыру, проделанную в избе. О том, чтобы выйти наружу, и

речи быть не могло: градусник показывал минус пятнадцать, а все были раздеты. Вылив воду, мы разломали

корыта и пустили их на топливо. Гальс принялся жевать кусок мыла. Смеясь, он объяснял, что соскребает грязь с

внутренностей: они такие же грязные и в них столько же вшей.

– Пусть теперь заявится хоть полк русских. Я чувствую себя обновленным, – заявил он.

гору мокрых шинелей. Связка перченой колбасы, буханки ржаного хлеба, банки с норвежскими сардинами,

вяленая ветчина. Восемь–десять бутылок – шнапс, коньяк, рейнское вино. Сигары...

Солдаты продолжали опустошать карманы шинелей. Наши изумленные крики сотрясли стены.

– Откуда это у вас? – спросил кто–то.

– Эти чертовы бюрократы припрятали. Нашему повару такое и не снилось. Готовы были сбежать с этим

добром, когда мы пришли. Как они разозлились! Сказали, что доложат о том, что мы украли их собственность.

Все принялись уплетать деликатесы. Глаза Гальса вылезли из зрачков.

– Не ешьте мою долю, – сказал он, натягивая мокрую одежду. – Я должен сам это увидеть. Принесу еще. Они

[375] что же, думают, мы будем подставлять грудь под пули, а они тут жрать станут до отвала! Не выйдет!

Гальс завернулся в телогрейку и вышел на мороз. С ним пошел Зольма – молодой солдат, наполовину венгр,

– Одолжи у взрывников динамит, только побыстрее!

Всем досталось поровну. Товарищеский дух вермахта не умер. При обычных обстоятельствах мы бы

поостереглись доверять друг другу, а сейчас каждый чувствовал себя в ответе за всех. Бюрократия, царившая в

спокойной обстановке Бобруйска, скорее не разгневала, а удивила нас. Мы считали справедливым похитить у них

деликатесы. Мы еще стремились к порядку, о котором столько говорилось в учении национал–социализма, и не

считали за людей тех, кто припрятал еду, пока солдаты умирали в боях.

Пфергам разглагольствовал на эту тему, не переставая жевать.

Солдаты живут настоящим: ведь за нами постоянно охотятся. И слишком долго рассуждать – пустая трата

времени. Если есть что пить и есть, почему бы не воспользоваться этой возможностью, почему бы не любить, а

не слагать серенады о волосах девушки или ее глазах. Время не терпит. Любая минута может оказаться

дня назад. Вскоре наверняка начнутся бои Крах Южного фронта вынудил нас отступить и перегруппироваться. К

нам неотступно приближались советские войска. В сектор прибывали все новые подкрепления. Мы

предчувствовали, что схватка будет жестокой.

Вокруг была холмистая и лесистая местность. Танки и подвижная артиллерия застыли в кустарнике. Мы

опустошили все склады с провиантом. Командир устроил трехдневную попойку в качестве компенсации за

предстоящую резню.

Наступило Рождество 1943 года. Несмотря на жалкое положение, нас, будто детей, которых давно лишили

радости, охватили ностальгические чувства Под стальными касками зашевелились давние воспоминания. Одни

заговорили о мире, другие о детстве, которое было еще в недалеком прошлом. Они пытались говорить твердым

голосом, но голоса предательски дрожали. Весрейдау обошел окопы, поговорил с солдатами и сам не смог

сознание. На лицах, особенно в уголках губ, появились болезненные трещины. К счастью, еды хватало. Поварам

дали указание включать в пищу как можно больше жира. Провиант прибывал регулярно, и наш повар, Грандск,

готовил жирные супы, полные масла.

Несмотря на неудобства, эти меры приносили плоды. Повара выучились секретам стряпни у русских. Кроме

[377] того, мы мылись в бане, переходя от горячего пара к холодному душу. Наши сердца едва не переставали

биться, но такой контраст действовал благотворно.

– Воспользуйтесь этим на всю катушку, – говаривал Грандск. – Ешьте до отвала и радуйтесь. Ведь в Германии

даже дети голодают.

К несчастью, Грандск не ошибался. Как написала Паула в письме, дошедшем до меня всего за шесть дней,

рационы питания в Германии сильно ограничили. С каждым днем мы все ближе подходили к границе, расстояние

расстоянии двух километров от Бобруйска обнаружили соединение советских танков. Нас ударило словно

топором мясника Каждый занял свою позицию.

На западе воздух сотрясли разрывы. На минное поле вступили русские танки, напоминавшие разъяренных

быков. Теперь настала их очередь взлетать на воздух. Наблюдатели смотрели в бинокли Танки попытались уйти

тем же путем, каким появились. Наша артиллерия молчала, предоставив дело минам.

Но три танка смогли все же пройти через минное поле и направились к городу. Они стойко выдержали огонь

закамуфлированных “тигров”, все три танка были поражены. Первый перевернулся, второй замер на месте, а

третий повернул, открыв бок нашим противотанковым орудиям, которые снесли все его пушки. Однако ему все

же удалось развернуться. Мы замерли, наблюдая за этим поединком. Теперь он шел прямо на минное поле.

Взрывом танку оторвало гусеницы, из недр его вырвался чер ный дым. Выскочили два танкиста. Мы не стали

– Если б здесь был Винер, он поднял бы за них тост.

На следующий день мы выслали саперов заново минировать поле. Приходилось полагаться на мины: людских

ресурсов не хватало. На следующий день пришли подкрепления. К нам направили два румынских полка и

венгерский батальон. Поддержку должна была обеспечить и эскадра самолетов, базировавшаяся близ Винницы.

– Готовится грандиозное представление, – заметил Пфергам. – Что–то не нравится мне все это.

Обер–ефрейтор Ленсен держался противоположного взгляда: подкрепления его радовали. Он считал, что

красных нужно остановить именно здесь. Ему и в голову не приходило, что Пруссия вот–вот окажется в руках

врага. Но и никто из нас в то время даже представить такое не мог.

Однажды ночью русские направили против наших позиций азиатов. Они должны были разрядить минное поле.

На танки русские очень рассчитывали, а поскольку людей они не жалели, то часто посылали для выполнения

надеяться на мины не приходилось.

А на другой вечер, когда мороз стал невероятно крепок, русские снова пошли в атаку. Мы стояли на позициях.

Температура упала до минус сорока. От холода многие падали, не успев даже вскрикнуть. Выжить в такой

обстановке было просто невозможно. [379]

Но и атакующие русские страдали не меньше. Мороз не давал им даже раскрыть рот, чтобы крикнуть “Ура!”.

Обе стороны были готовы покинуть поле боя. Металл ломался с поразительной легкостью. Советские танки

продвигались вдоль фронта, но в тридцати метрах от передовой нарывались на мины. Их уничтожали и “тигры”,

открывавшие огонь с постоянных позиций. Замерзшие русские в беспорядке отходили под непрерывным

обстрелом. Их офицеры, думавшие, что из–за мороза мы не сможем обороняться, ради атаки готовы были на

любые жертвы.

смены, нам удалось выдержать. Мы знали, что вскоре русские возобновят наступление.

Как–то ночью, вернее утром, часа в четыре или в пять, свистки снова призвали нас на позиции.

К нам с ревом приближалась армада танков “Т–34”. Их наступлению предшествовала артподготовка,

причинившая Бобруйску значительный ущерб и вызвавшая массовую эвакуацию мирного населения. Нам

удалось завести двигатели наших танков – пятнадцати “тигров”, десяти “пантер” и дюжины “Марк–2” и “Марк–

3”: мы целый день накануне прогревали моторы. В начале наступления два танка “Марк–2” были уничтожены

русской артиллерией.

Снова возникла опасность прорыва.

Мы залегли в окопах и ждали наступления красной пехоты. Пулеметы и противотанковые орудия пока

молчали. [380]

бы и удалось деморализовать нас, если бы мы видели поле боя. Но оно скрылось в дыму. Первая волна советских

бронетанковых сил захлебнулась в пятистах метрах от наших позиций: они не выдержали обстрела “тигров”,

“пантер” и противотанковых орудий.

“Тигр” был настоящей крепостью. Огонь врага не причинял ему ни малейшего вреда. Толщина его брони

спереди достигала пятнадцати сантиметров. Единственным недостатком этого танка оставалась малая

мобильность.

Мы с пересохшими ртами ждали, приложив приклады винтовок к плечу и припася гранаты. Сердца усиленно

бились.

Неожиданно произошло чудо. В небе показалось тридцать наших самолетов. Как и было обещано, в атаку

пошла винницкая эскадра. Им было нетрудно прижать атакующих к земле. Ни одна бомба не пропала зря.

самолетов люфтваффе. На этот раз они применили ракеты и 20–миллиметровые пушки.

Русская артиллерия не прекращала обстрел наших позиций. Несколько человек погибло, но мы не [381]

придали этому значения, тем более что орудия вскоре замолчали.

Разгром русских завершила вторая эскадра немецких самолетов, роскошь, о которой мы не могли и мечтать.

Мы бросались друг другу в объятия. Нас переполняла радость. Еще бы! Целый год мы отступали перед

превосходящими силами врага.

Ленсен кричал, будто в него вселился дьявол:

– Говорил же я вам: все получится! Я говорил: мы выдержим.

О наших подвигах сообщалось в сводках командования. Фронт на румынской границе удалось удержать.

После нескольких месяцев непрерывных атак, несмотря на мороз, германо–румынские войска отразили русское

В нашем же секторе никто не отступил ни на шаг. Нас распирала гордость. Мы снова доказали, что, имея

хорошее вооружение и проведя тщательную подготовку, мы можем удерживать превосходящие силы врага,

который никогда не продумывал как следует свои боевые операции.

Часто в трудные минуты Винер напоминал нам о неудачах русских. При виде горящего вражеского танка на

его лице появлялась ухмылка.

– Вот дурак, – говаривал он. – Так глупо попался. Лишь количеством им удастся нас победить.

Солдаты “Великой Германии” были награждены тридцатью Железными крестами. Столько же было выдано

танкистам, вполне заслужившим эти награды. [382]

Глава 14.

Снова в Польше

Взвод занимал позиции, расположенные в трехстах километрах от передовой. Лагерь был раскинут на берегах

Днестра, километрах в пятидесяти от Львова. В этом месте река узкая. Когда мы прибыли, только что вскрылся

лед. Повсюду по воде плавали льдины. Но кое–где лед еще стоял, а под ним шумела готовая вырваться наружу

река.

Вид открывался прекрасный: бледно–голубое небо, заснеженные вершины гор на горизонте. Целых два месяца

мы наслаждались переходом от темной украинской зимы к мягкому климату Восточной Галиции.

Снегопады были значительные, но мороз был небольшой, да и казармы наши отапливались. В них царила

чистота. Правда, из–за экономии топлива температуру не повышали выше десяти градусов.

Мы находились в большом лагере, организованном с присущей пруссакам энергией. Он представлял собою сто

пятьдесят деревянных зданий, поставленных в строгом порядке. На каждом была вывеска с номером. Вблизи, в

После хаоса, царившего на фронте, организованность и необходимость отдавать отчет за каждый шаг заставляли

нас чувствовать себя дикими животными, загнанными в клетку. [383]

Лагерь находился неподалеку от большого поля. На нем учились манипулировать оружием новобранцы. Они

овладевали искусством, которое производит такое грандиозное впечатление на парадах и столь бесполезно в бою.

Но новобранцам нравилось. Мы же с Гальсом испытывали такое чувство, будто вернулись на полтора года

назад, в Польшу. Казалось, с тех пор прошло уже десять лет. Наша усталость не скрылась от внимания новичков.

как следует воевать.

Ничего. Несколько ночей в грязи, ранения и полевые госпитали заставят поубавиться их удали. Мы сами через

это прошли. Они вскоре узнают, что война не всегда вызывает такой же восторг, как взрыв учебных гранат во

время тренировок.

утомительное путешествие. Километров пятьдесят шагали по обледеневшим русским дорогам, грузились в

грузовики, добрались до Могилева. Здесь погрузились на поезда (для нас предназначалось два состава, оба в

отвратительном состоянии) и проделали в вагонах остаток дороги до границы с Бессарабией, затем до Львова, а

оттуда на грузовиках добрались до лагеря.

На отдых нам дали двое суток. За это время следовало привести в порядок обмундирование и вооружение. Во

время первой проверки офицеры были недовольны состоянием нашей формы – а ведь мы терли ее щетками [384]

и выбивали. Но гимнастерки потеряли первоначальный цвет. Серо–зеленый превратился в зеленовато–желтый.

Повсюду виднелись дырки и красноватые прожженные пятна. Сношенные сапоги больше не блестели. У многих

отвалились каблуки. Для офицеров такая неряшливость казалась просто пощечиной, на которую никак

невозможно было не отреагировать.

– Фрёш, господин офицер, – ответил ветеран и назвал свой номер (его надо было знать наизусть).

Фрёш... Что–то зашевелилось у меня в памяти. Фрёш, Фрёш... Постойте. А не тот ли это парень с глуповатым

видом, которого я помню по переправе через Днепр? Что еще понадобилось от него офицеру?

Фрёш стоял по стойке “смирно” метрах в десяти от меня и смотрел вдаль, как это требовал устав. Его лицо

скрывала тяжелая стальная каска. Офицер чувствовал свое превосходство над этим много повидавшим солдатом,

на шинели которого вместо пуговиц была вставлена проволока. Шинель он застегнул криво. От глаз офицера это

укрыться не могло. Но туг, вопреки обычаю, вмешался наш лейтенант. Он напомнил офицеру, что пришлось

испытать нашему подразделению.

– Однако, господин лейтенант, у вас не было недостатка в пуговицах.

Лейтенант не знал, что на это ответить.

лагерю. А Фрёш застыл на месте. Он стал для нас символом несправедливости. Вечно на него сыпались все

шишки! Через десять дней всем выдали новую форму. А Фрёш по–прежнему ходил в лохмотьях. Он не умел

ненавидеть. На лице его всегда была написана глуповатая ухмылка и желание услужить.

Ветеран как–то заметил:

– Этот Фрёш кроткий, как Диоген. Если уж он не заслужил победы, то в рай должен попасть наверняка.

“Рота, вперед! На землю! На ноги! Бегом марш! Вперед! На землю! На ноги, лицом ко мне!” Застывшая

обледеневшая земля царапала нам руки и колени. Но мы успели побывать под обстрелом русских “катюш”, и

любое задание вызывало у нас смех. Мы распластались по земле и, опершись на локоть, лежали и ждали, что

будет дальше. Такое поведение вызвало целый поток ругательств. Вся рота была наказана. Мы должны были

теперь проползти по всему периметру лагеря. Раздавались приглушенные ругательства. Инструкторы–офицеры

он мог бы поберечь свою глотку. Сверху уже поступил приказ, отменяющий глупую муштру для солдат, уже

побывавших на передовой. Теперь мы должны были, как в сорок первом и сорок втором, маршировать

сплоченными рядами и вести войну до победного конца.

Походы были долгие. Мы проходили парадным маршем целые села и орали песни. Это делалось с целью [386]

произвести впечатление на местное население. Впечатление мы произвели, но не то, на которое рассчитывало

командование. Мальчишки приветствовали нас, а девушки улыбались.

пригодится.

Каждый четвертый день с пяти до десяти вечера был выходной. Мы наводняли Невоторечную и Суречную, две

деревни, ближе всего находившиеся к лагерю. Крестьяне часто зазывали нас в дома и давали выпить, а иногда и

поесть. Многие развлекались с девушками, отнюдь не проявлявшими застенчивости. Этих нескольких часов

для игры в гольф. Но новую форму выдавали главным образом новобранцам. “Великая Германия”, считавшаяся

элитной дивизией, сохранила обмундирование старого образца. Нам даже выдали новые ботинки, что еще

больше подчеркивало привилегированное положение дивизии.

Но вскоре радость от новой формы сменилась разочарованием. Качество ее было намного хуже, чем прежней.

Мундиры оказались из хилого материала, напоминавшего картонку. Сапоги изготовлены из жесткой

низкосортной кожи. На лодыжках она ломалась, а не собиралась. Хуже всего дело обстояло с бельем: оно было

сделано из такой ткани, что чувствовалась она только в тех местах, где была сшита вдвое – на [387] кайме и швах.

Новые носки, в которых мы так нуждались, оказались из какого–то синтетического материала.

– Ну уж нет, благодарю покорно, – заявил Гальс. – Русские носки мне больше нравятся.

Новые носки были намного длиннее прежних, но грели меньше. Они были изготовлены из нейлона – тогда про

влюбляться и каждый раз во время отдыха с ума сходил от любви.

На этот раз он донимал нас рассказами о том, как ухаживает за своей полькой.

– От твоей потаскушки нам тошно, – пожаловался Ленсен. – Поцеловал бы и убежал. И все дела!

Линдберг усмехнулся. Он вспоминал последнее свидание, на которое они пошли с Ленсеном, Пфергамом и

Зольмой. Они загнали в амбар польку, которой было не меньше сорока. И она охотно поддалась их страстному

порыву. Четыре часа они провели с ней.

– Когда мы еще были заняты делом, – радостно рассказывал нам Зольма, – приходил муж. Он смеялся вместе с

нами и говорил: “Для меня мамаша уже слишком стара. Рад, что она подошла вам!”

Они выпили с ее мужем.

– Ваша полька просто свиноматка, – возмутился Гальс. – А вы – стадо кабанов. Никакой романтики.

такой, как другие, хрупкой, чудесной. Ее нельзя распотрошить – так я, по крайней мере, думал.

Был еще случай, который дал товарищам основание вдоволь надо мной посмеяться.

Мы отдыхали в Суречной. Стояла отличная погода, правда немного морозная. Мы пребывали в веселом

расположении духа. Правда, хотелось есть. Нам теперь давали в столовой такие маленькие порции, что из–за

стола мы вставали голодными. Обычно крестьяне были не прочь продать нам еду в обмен на бумажки. Правда,

выглядели они как фальшивые банкноты. Деньги нам давали в качестве добавления к карточкам, полагавшимся

оккупационным войскам. Легче всего было с яйцами.

В Суречной мы разделились. Гальса с полькой оставили в Невоторечной. Село находилось в непосредственной

близости от лагеря, и солдаты уже освободили его от излишков продовольствия. Мы решили прошагать лишние

пять километров до Суречной, также расположенной на Днестре, и пройтись по окрестностям, попытать удачу на