Шпенглер Освальд. Закат Европы. Образ и действительность. Том 1

Подождите немного. Документ загружается.

классических банальностей, а именно в стихах о жизненной деятельности, которая

"поддерживается только голодом и любовью", дал классическое выражение этому методу.

XIX век возвел его мнение в канон. Таким образом, во главе всего был поставлен культ

полезного. Ему в жертву принес Дарвин, в угоду веку, Гётево учение о природе.

Несомненно, жизнь была развитием к определенной цели. Инстинкт и интеллект служили

средством. Но бывают ли исторические,

223

душевные, вообще, бывают ли живые "процессы'"! Разве исторические движения, хотя

бы эпоха Просвещения или Ренессанс, имеют что-либо общее с естественно-историческим

понятием движения? Слово «процесс» во всяком случае упраздняет судьбу. Тайна

становления была, таким образом, «разъяснена». Не стало трагической,7— и осталась одна

математическая логика. Теперь «точный» историк делает в высшей степени наивные

предпосылки, будто в исторической картине мы имеем перед собой последовательность

состояний механического типа, будто они, подобно физическому опыту или химической

реакции, доступны для исследования путем рассудочного анализа, и будто, в согласии с

этим, основания, средства, пути и цели образуют какие-то прямо на поверхности видимого

лежащие сплетения. Точка зрения удивительно упрощенная. И, надо признаться, при

достаточной мелкости и плоскости наблюдателя эта предпосылка — для его личности и его

картины мира — находит себе оправдание.

Голод и любовь суть с этой точки зрения механические причины механических

процессов в "жизни народов". Социальная проблема и сексуальная проблема — обе

относящиеся к области физики или химии общественного, слишком общественного

существования — становятся, таким образом, неизбежной темой утилитаристического

понимания истории и, следовательно, также и соответствующей трагедии. Потому что

социальная драма неизбежно стоит рядом с материалистическим пониманием истории. И что

в Избирательном сродстве" является судьбой в высшем смысле, то в "Женщине с моря" есть.

только сексуальная проблема. Ибсен и все рассудочные поэты наших больших городов

увязли в механизме животной поверхности. Они конструируют, а не творят. Им известна

только математическая логика, а не логика судьбы. Тяжелая художественная борьба Хеббеля

сводится к стремлению победить эту элементарность и прямо-таки прозаичность своего

скорее научного, чем поэтического дарования — наперекор им стать поэтом,7— отсюда его

невероятная, совершенно не гетевская склонность к мотивировке событий. Мотивировать

для Хеббеля, для Ибсена, для Эврипида — значит облечь трагическое — следовательно,

живое — в причинные формы. Судьба становится механизмом, физиогномия — системой.

Хеббель говорит в одном случае о винтовой нарезке в

мотировке характера. Казуистика преобладает над внутренним движением. Не

охватываемая словами идея, которая у Гёте несет все произведение, застывает в

практическую тенденцию, в формулу. Такова перемена, происшедшая с переходом от

культуры к цивилизации в значении слова проблема

224

Соответственно этому и поэты, и историки цивилизованного типа, подобно политикам,

увязают в партийности. Внутреннее превосходство, глубина, достоинство — отсутствуют.

Проследим в этом отношении упадок от Гёте, у которого в «Эгмонте» есть отдельная сцена,

исполненная дипломатической тонкости, до хеббелевских абстрактных рассуждений и

дальше, до наблюдающейся у Ибсена и Шоу потребности в агитационном зрелище. Дело

ясно: никто не склонен видеть в истории строго морфологическую задачу, точно так же, как

никто не стремится создать чистое произведение искусства в драматической форме. Культ

полезного и там и здесь указал совсем другие цели. Под формой понимается осязательное

воздействие. Сцена и историческое сочинение — средство для этого. Дарвинизм, может быть

сам того не сознавая, привлек биологию в сферу политической деятельности. Некоторая

демократическая суетливость проникла в гипотетическую первичную слизь, и борьба

дождевых червей за существование служит добрым примером для двуногих.

С утверждением этой точки зрения интеллект победил душу. В мировых городах нет

больше внутренней жизни, остались только психические процессы. Идея судьбы преодолена,

остались только механические и физиологические соотношения. Случай — это то, что еще

не удалось подвести под физическую формулу. Здесь вскрывается глубокая

противоположность между трагикой и экспериментальным опытом (который так ненавидел

Гёте, и из-за чего ему была столь ненавистна манера Клейста). Драмы Клейста, Хеббеля,

Ибсена, Стриндберга и Шоу — это душевные эксперименты, причем под душой следует

понимать паутинообразное нечто современной психологии, некоторый клубок ассоциации.

Золя создал понятие "rornan experimenta]". Суть дела сводится к "petits faits", из

совокупности которых вычисляется человек. Интеллект, вступив на место

раннечеловеческой и еще гётевской интуиции, переделают чувственно-движущийся образ

жизни по своему образу, превратив в механизм. Вот что означает трагическая проблема в

руках этих писателей. Трагично нецелесообразное (Росмер). Трагично в особенности

целесообразное, если ему не представляется случай стать полезным ("Нора"). Идея

первородного греха превратилась в теорию наследственности ("Приведения"). Идея милости

именуется теперь принципом искусственного подбора. «Разрешить» какую-либо проблему

при помощи сюжета драмы — это лабораторная работа. Нам напоминают, что в механике

необходима математика. Всякая хорошая ибсеновская драма завершается формулой.

Желание понять жизнь при помощи

225

анатомического и физиологического исследования нервных узлов, мускульных волокон

и белковых соединений, с одной

стороны, и биологическая манера и мания в обработке общественных и хозяйственных

вопросов,7— с другой — это настоящие сестры такой сомнительной причинной поэзии и

помешанного на тех же поверхностных мотивах современного исторического описания.

Вместо судьбы — о которой не имеют никакого понятия — они обращаются непременно к

социальным и сексуальным «вопросам», «рассмотрение» которых поглощает все их

внимание.

Но историки должны бы были научиться некоторой осмотрительности как раз от

представителей наиболее зрелой из

наших наук, а именно физики. Если даже согласиться с причинным методом,

оскорбительно действует поверхностная манера его применения. Здесь не хватает

умственной дисциплины, широты взгляда, уже не говоря о глубокомысленном скепсисе,

составляющем отличительное свойство способа применения физических гипотез. В полной

противоположности со слепой верой непосвященных и монистов, физик рассматривает свои

атомы, электроны, силовые поля, эфир и массу как образы, язык форм которых он подчиняет

отвлеченным отношениям своих дефференциальных уравнений, и не ищет в них иной

действительности, кроме свойственной условным знакам. И он знает, что на этом,

единственно возможном для науки пути достижимо только символическое толкование

механизма рассудочно понимаемого внешнего мира — но никак не более — и уж, конечно,

не какое-либо «познание» в исполненном надежд популярном смысле, облюбованном всеми

дарвинистами и материалистическими историками. Познать природу — сознание и

отражение духа, его "alter ego" в области протяженного — значит познать самого себя.

Подобный же скепсис был бы вполне уместен и по отношению к чувственной,

сохраняемой памятью поверхности картины "органической жизни" и человеческой истории,

представляющий собой только часть первой, но здесь постоянно не хватало самопознания

настоящей наивности, перспективы и незаинтересованности в широком смысле. Как физика

является наиболее зрелой, так биология по своему содержанию и методу является наиболее

слабой из всех наших наук. Чем в действительности должно являться историческое

исследование — а именно физиогномикой,7— лучше всего можно себе уяснить по ходу

гётевских естественно-исторических занятий. Он занимается минералогией: тотчас же у него

слагается представление о картине истории земли, в которой его излюбленный гранит

означает то же самое, что я

226

разумею в истории культуры под именем прачеловеческого,

—7и он открывает ледниковый период. Он исследует известные растения,7— и перед

ним вскрывается метаморфоза растений, праобраз истории всякого растительного бытия, и

далее он достигает того своеобразного прозрения о вертикальной и спиральной вегетативных

тенденциях, которые еще до наших дней не совсем поняты. Его изучения костей,

направленные исключительно на созерцание живого, приводят его к решающему открытию

os intermaxillare у человека и к прозрению, что череп позвоночных животных развился из

шести позвонков. Здесь нет и речи о причинности и телеологии. Он ощущал здесь

неизбежность судьбы, как он ее выразил в своих орфических изречениях. Дарвинизм

испортил, а совсем не углубил его великий приступ. Гёте повсюду созерцает в чувственно-

наличном образе чистое, живое становление, а не поверхностную связь причины, действия,

пользы и цели. Простая химия небесных тел, математическая сторона физических

наблюдений, чистая физиология не интересуют его, великого историка природы, так как они

являются систематикой, узнаванием ставшего, мертвого, застывшего, и в этом основа его

полемики против Ньютона,7— в каковой полемике оба являются правыми: один в мертвой

краске познал точный, законный, естественный процесс, другой, художник, владел

интуитивно-чувственным переживанием. Здесь перед нами противоположность обоих миров,

и я намерен формулировать ее во всей ее резкости.

Жизнь, история отмечены признаком однократно-действительного, природа —

постоянно-возможного. Пока я рассматриваю картину мира с точки зрения того, на

основании каких законов она должна осуществляться, безотносительно к тому, происходит

ли это, или может происходить, следовательно, вне времени, я являюсь

естествоиспытателем, занимаюсь наукой. Для обязательности естественного закона — а

других законов не бывает — совершенно не важно, применяется ли он бесконечное

количество раз или совсем не применяется, т.7е. он не зависит от судьбы. Тысячи химических

соединений никогда не встречаются и никогда не будут осуществлены, но доказана их

возможность, поэтому они существуют — в системе природы, а не в истории вселенной.

История же есть итог однократного действительного переживания. Здесь царствует

направление в становлении, а не протяженность ставшего, то, что однажды было, а не то, что

всегда возможно, «когда», а не «что». Здесь нет законов, распространяющихся на объекты, а

есть идеи, символически открывающиеся в явлениях. Важно то, что они обозначают, а не то,

чем они

227

являются. До сих пор не понимали собственной необходимости этой сферы и

связывали ее с необходимостью естественной, с причинностью. Физик в праве утверждать,

что случайности не существует. В его устах это значит: в пределах механически понимаемой

системы природы явления исторической подвижности, события, которые не могут

повторяться, невозможны; здесь безраздельно царит вневременная причинность, без чего

картина природы не может сохранять всю свою чистоту и законченность. Пока я всем своим

наличным существованием нахожусь в мировой картине природы, я спрашиваю, к какому

виду принадлежит данный цветок, каковы законы его питания, развития, размножения, а не

то, почему он вырос на этом месте, и почему я его теперь вижу. Я интересуюсь законами

спектрального анализа, а не тем, почему линия натрия для земного глаза представляется

желтой. Я интересуюсь формулами термодинамики, а не причиной, почему она в

человеческом сознании, чьим отражением является мир, существует в таковом, а не в каком-

либо ином виде. Я интересуюсь расовыми признаками эллинов и германцев, а не значением

появления этих этнических форм в определенной местности и в определенное время. Одно

— это закон, установленное, о смысле и происхождении которого точная наука молчит;

другое — это судьба. В одном необходимость математического, в другом — трагического.

В действительности бодрствующего бытия оба мира, мир

наблюдения и мир отдания себя, переплетаются, подобно тому как в брабантском ковре

основа и уток «образуют» картину. Всякий закон, для того, чтобы вообще существовать для

духа, должен велением судьбы однажды в ходе умственной истории быть открытым, т.7е.

пережитым, всякая судьба проявляется в чувственном облачении — лица, деяния, сцены,

жесты — в каковом действуют естественные законы. Первобытная человеческая жизнь была

во власти демонического единства судьбообразного; в сознании людей зрелой культуры

противоречие того, раннего, и этого, более позднего, образов мира никогда не замолкает; в

цивилизованном человеке трагическое мирочувствование побеждается механизирующим

интеллектом. История и природа противостоят а час друг другу, как жизнь и смерть, как

вечно становящееся время и вечно ставшее пространство. В бодрствующем — сознании

становление и ставшее борются за первенство в картине мира. Наивысшая и наиболее зрелая

форма обоих видов наблюдения, возможная только в великих культурах, проявляется для

античной души в противоположности Платона и Аристотеля, для западной — в

противоположности Гёте и Канта:

228

чистая физиогномика, созерцаемая душой вечного ребенка, и чистая систематика,

понятая рассудком вечного старца.

И теперь мы видим лицом к лицу последнюю великую за-

дачу западного мышления, единственную, которая еще предстоит стареющему духу

фаустовской культуры, ту, которая предопределена нашей душе длившимся столетия

развитием. Ни одна культура не властна сама выбирать путь и обличие своей философии; но

здесь в первый раз культура может предусмотреть, какой путь избран для нее судьбой.

Мне рисуется некоторый — специфически западный — вид исследования истории в

высшем смысле, ни разу еще не проявившийся и оставшийся чуждым и для античной, и для

всякой иной души. Широкая физиогномика всего существования, морфология становления

всего человечества, достигающая на своем пути до высочайших и последних идей; задача

проникновения мирочувствования не только своего собственного, но и вообще всех душ, в

которых вообще до сего времени проявлялись великие возможности и чьим воплощением в

области действительного являются отдельные культуры. Такой философский аспект, на

который дают нам право и к которому нас воспитали аналитическая математика,

контрапунктная музыка и перспективная живопись, идет гораздо далее таланта систематика,

задач счисления, приведения в порядок, разложения, и требует взгляда художника, притом

такого художника, который чувствует, как окружающий нас чувственный и осязаемый мир

сполна растворяется в глубокой бесконечности таинственных связей. Так чувствовали Данте

и Гёте. Выделить из сплетения мирового свершения тысячелетие органической культуры как

единство, как личность, и понять его сокровенные душевные условия — такова цель. Как мы

проникаем в полные значения черты рем брандтовского портрета или бюста одного из

цезарей, так же созерцать и понимать великие, трагические, роковые черты облика культуры,

как человеческой индивидуальности высшего порядка,7— таково новое искусство. Уже

пробовали узнать, что делается в душе поэта, пророка, мыслителя, завоевателя, но

проникнуть в античную, египетскую, арабскую душу, чтобы жить их жизнью, чтобы

почувствовать в них тайну вообще человеческого,7— это будет новый вид "познания жизни".

Каждая эпоха, каждая крупная личность, каждая религия, государства, народы, искусства,7—

все это физиогномические моменты высокой символики, которые должен

229

толковать в совершенно новом смысле знаток людей. Впечатления высшей реальности,

языки и сражения, города и расы, празднества Исиды и Кибелы и католическая месса,

доменные печи и гладиаторские бои, дервиши и дарвинисты, железные дороги и римские

дороги, «прогресс» и нирвана, газеты, толпы рабов, деньги, машины — все это равным

образом знаки и символы в картине мира, вызванные к существованию душой, как

выражение ее сущности. "Все преходящее — только подобье". Здесь кроются решения и

перспективы, которых еще никто никогда не подозревал. Отсюда падает свет на темные

вопросы, лежащие в основе всех глубочайших человеческих исконных чувствований, страха,

тоскующего стремления, в основе всякой религии и метафизики, и превращенные мыслью в

проблемы времени, неизбежности, пространства, любви, смерти. Бога. Есть величественная

музыка сфер, которую нужно услышать, которая будет услышана некоторыми из наших

глубочайших гениев, физиогномика мирового свершения станет последней фаустовской

философией.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. МАКРОКОСМ

I. СИМВОЛИКА КАРТИНЫ МИРА И ПРОБЛЕМА ПРОСТРАНСТВА

Итак, мысль о мировой истории в строго морфологическом

смысле расширяется до идеи всеобъемлющей символики. Собственно историческое

исследование имеет своей задачей исследовать чувственное содержание живой

действительности, ее убегающий образ и установить ее типические формы. Идея судьбы —

это последнее, до чего оно может достигнуть. Вместе с тем это исследование, как ни ново и

всеобъемлюще оно в изложенном нами виде, может быть только частью и основанием

другого еще более обширного рассмотрения. Рядом с ним стоит естествоиспытание, столь же

фрагментарное и ограниченное в своем мире идей. Но здесь дело касается последних

вопросов бытия вообще. Все, что имеется в нашем сознании, в каком бы то ни было виде:

мир и душа, жизнь и действительность, история и природа, законы, пространство, судьба,

Бог, будущее и прошедшее, настоящее и вечность,7— все это для нас имеет еще более

глубокий смысл — а именно тот, что все это устроено так, а не иначе, и единственное и

последнее средство сделать это необъемлемое усвояемым, сообщить эти тайны, которые

можно только чувствовать или в редкие минуты пережить с наглядностью ясновидения,

сообщить их хотя бы в темном, но единственно возможном виде — быть может только

немногим избранным умам,7— такое средство таится в метафизике нового вида, для которой

все, чтобы это ни было, имеет характер символа.

Символы суть чувственные единства, глубочайшие, неделимые и, главное,

непреднамеренные впечатления определенного значения. Символ есть часть

действительности, обладающая для телесного или умственного глаза определенным

значением, рассудочным способом не сообщаемая. Раннедорический, раннеарабский,

раннероманский орнамент, например на вазе, на оружии, на портале или саркофаге, есть

символическое выражение нового мирочувствования, находящее себе отклик только в людях

исключительно, одной культуры, выделяющее их из общечеловеческого и объединяющее их

в некоторое

231

единство. Но почувствованное единство культуры покоится на общем языке ее

символики. Предположим, что все, что существует, есть некоторое выражение душевного —

мы в этом скоро убедимся,7— но оно одновременно есть и впечатление на душу, и это

взаимоотношение, когда человек бывает одновременно субъектом и объектом, представляет

собою суть символического. Из этого следует, что символом является и сам человек, как

отдельное лицо и как совокупность, не только своей теперешней телесностью, в силу

которой он является частью мировой картины природы и области причинного — как

человек, как семейство, народ, раса,7— но также и всей совокупностью своей душевной

жизни, поскольку последняя самое себя в мировой картине истории сознает как судьбу, как

становящееся, или может быть сопереживаема как судьба, как становление "других".

Это смелая и трудно доступная точка зрения. Абсолютные

точки зрения берущие, например, за исходный пункт и мерило я, мышление, природу,

Бога,7— которые любит философия из-за целей систематики и без которых она по существу

не может обойтись, в данном случае тоже являются только символами, объектами, а не

руководящими линиями исследования.

Для западного человека, находящегося на высоте своей

давно ставшей городской и интеллектуальной культуры, существует определенная

картина истории, центром которой являются шесть столетий "мировой истерии" на одной

малой планете, в то время как горизонт незаметно теряется в астрономических,

геологических или мифологических далях. Эта картина, по существу своему, результат

нашего бодрствующего бытия, мир, на фоне которого только и может себя понять западная

душа, есть необходимая нам форма воспринимания всего, что действительно существует, как

осуществляющего себя в устроенном порядке. С твердой точки зрения, зиждящейся на

теперешнем и здешнем, взираем мы на прошлое и будущее. По-видимому, нет ничего

реальнее этой перспективы.

Но первобытному человеку такое воззрение незнакомо.

Античный, индийский человек — как мы это видим по решающим признакам —

переживал нечто родственное, но во всяком случае в смутных очертаниях и совсем других

красках. Итак, эта ясная и несомненная "мировая история" только наша собственность? Итак,

нет никакой исторической действительности, для всех людей существующей и идентичной?

Итак, это только выражение, свободная фантазия, функция отдельной души? Этот

стадоподобный поток человеческих

232

поколений сквозь столетия, этот эпизод в становлении бес-

численных солнечных систем сквозь миллионы лет, эти давно

умершие страны культурных расцветов на Ниле, Ганге и

Эгейском море суть только видения фаустовского духа?

Вспомним, что то же самое утверждает всякая философия по

отношению к картине природы, называя ее явлением. Конечно, человек был атомом во

вселенной, но и вселенная была одновременно продуктом его разума.

Такова великая тайна человеческого сознания, которую приходится принять как

таковую. Заключающееся в ней противоречие недоступно мышлению. Идеалистические и

реалистические учения, называющие одно действительностью, а другое видимостью,

производят насилие над тайной, но не разрешают ее.

Душа и мир — этой полярностью исчерпывается сущность

нашего сознания, подобно тому, как феномен магнетизма исчерпывается в

противоположном притяжении двух полюсов. И эта душа, притом душа каждого отдельного

человека, переживающая а себе и следовательно творящая весь этот мир исторического

становления, делающая его выражением своего склада существования, в то же время под

другим углом зрения есть только ничтожный элемент, только беглая вспышка в нем? * Что

же такое Цезарь, Рамзес, Валленштейн, как не феномены исторической картины, созданной

внутри себя высокоразвитой душой? Существуют ли они в действительности для —

неисторического — сознания ребенка? Действительно ли бы они «существовали», если бы

все теперешние люди снова оказались на первоначальном душевном уровне, примерно на

уровне западных римлян времен Аврелиана? Все «другие» люди, появляющиеся в картине

памяти истории, суть выражение души «одного», будь то великие личности, некогда

создавшие, согласно установленному нами ранее словоупотреблению, эпоху, будь то просто

люди толпы любого времени. Все, что эти люди всех времен думают, желают, делают,

являют собой, следовательно, весь становящийся, подвластный судьбе мир, все это есть

только знак и символ того, кто их переживает. Тайна собственной судьбы открывается в

судьбе становящегося вокруг нас или познанного нами в качестве ставшего мира.

Предрассветная душа ребенка и раннего человека только предчувствует свой мир; только

ясная дневная душа высоких культур, знающая и чувствующая себя как устроенную

единицу, именно как душу, обладает также

* То же выражает и принцип западного числа: если х есть функция y, то и у есть

функция x.

233

чувственным миром, как своей собственностью. Во всякий

момент бодрствующей жизни она строит из хаоса чувственного космос символически

оформленных объектов или феноменов в зависимости от того, обладает ли этот космос

признаками природы или истории.

Эту деятельность мы зовем жизнью. Жизнь есть осуществление внутренне возможного.

В каждой душе, будь то душа народа, сословия или отдельного человека, с момента ее

рождения в мире становления и судьбы вплоть, до ее угасания, живет одно не знающее покоя

стремление вполне себя осуществить, создать свой мир, как полную совокупность своего

выражения, преобразовать то, что я назвал нужным, в исполненное значительности единство,

подчинить его при помощи ограниченной и ставшей формы и присвоить его себе.

Законченный мир есть излучение, есть победа души над чуждыми силами.

Мы имеем дело с одним и тем же явлением, когда в момент раннего детства, как бы по

мановению волшебного жезла, пробуждается внутренняя жизнь и душа сознает себя самое, и

также когда в стране, наполненной бесформенной людской массой, с загадочной

стремительностью возникает к бытию великая культура. С этого момента начинается

совершение жизни в высшем смысле, так сказать, осуществление заранее определенной

судьбы. Идея хочет быть осуществленной, и осуществление ее протекает в картине мира;

чистая природа, чистая история или одно из бесчисленных смешений этих двух форм

мира,7— все это различные виды приведения в порядок совокупности выражения.

Здесь мы будем говорить не о том, что такое мир, а о том,

что он обозначает. Физиогномика, а не систематика — вот наша задача.

Действительность — иными словами, мир по отношению к душе — для каждого отдельного

человека и каждой отдельной культуры есть проекция обладающего направлением в области

протяженного; она — воплощение внутреннего бытия и сущности, собственное,

отражающееся в чужом; она означает само это бытие. Путем столь же творческого, сколь и

бессознательного акта — не «я» осуществляю возможное, но «оно» осуществляется чрез мое

посредстве как эмпирической личности — из совокупности чувственных и относящихся к

области памяти элементов с полной неизбежностью внезапно возникает «этот» мир,

единственно существующий для меня. Таким образом, необходимость судьбы

234

а не необходимость причинности властвует и определяет

существование души и, следовательно, ее осуществление в

ставшем.

Поэтому существует столько же миров, сколько людей и

культур, и в существовании каждого отдельного человека

этот мнимо единственный, самостоятельный и вечный мир -

про который каждый думает, что он существует в том же виде и для других — есть

вечно новое, однажды существующее и никогда не повторяющееся переживание.

Отметим различие между переживанием и пережитым,

познанием и познанным. Акты существуют один раз и подчинены судьбе; и только

законченный результат отмечен

признаком механической идентичности на протяжении множества живых актов.

Только в постоянно возобновляющейся и все же пребывающей картине мира — в

водопаде, чей облик спокойно пребывает в быстром падении капель — солнце во все дни

одно и то же, и сознательная жизнь есть нечто целое в смене бегущих мгновений.

Идентичность законченного лежит в основе равным образом и крайней предметности —

«природы» — и чистого феномена — «истории». Она есть необходимое условие всякой

символики, не могущей существовать без известной длительности значения.

Целая шкала возрастающей сознательности ведет от зачатков детски смутного

воззрения, когда еще для души не существует никакого ясного мира и никакой знающей себя

души среди мира, вплоть до высших ступеней одухотворенного состояния, на которые

способны только люди совершенно зрелых цивилизаций — не культур — до сознания, как

полярности точного рассудка и вполне механического мира опыта. Это постепенное

возрастание есть вместе с тем развитие символики. Не только, когда я по способу ребенка,

мечтателя или художника принимаю мир; не только, когда я бодрствую, но воспринимаю его

не с напряженным вниманием мыслящего и действующего человека из известной

перспективы — причем это напряженно-внимательное состояние не так часто имеет власть

даже над сознанием настоящих мыслителей, как это принято думать — но всегда и

постоянно, пока может идти речь о сознании и, следовательно, вообще о жизни, я сообщаю

вне меня лежащему миру содержание всего моего «я», начиная от грезоподобных

впечатлений стихии мира вплоть до неподвижного мира причинных законов и чисел,

который наложен на первые и связывает их. Но даже миру чисел не чуждо личное. В этих

чисто механических мирах форм много чисто общих черт; они могут до полной иллюзии

предоминировать

235

в картине, и мы можем и склонны за общим не замечать индивидуального и,

следовательного, символического — но присутствует оно всегда.

Такова идея макрокосма, действительности как совокупности всех символов по

отношению к душе. Ничто не остается чуждым этому свойству значительного. Все, что есть,

есть также символ. Все, начиная с телесных проявлений — лицо, телосложение, манеры,

приемы отдельных лиц, классов и народов — относительно которых это было давно

известно, вплоть до форм политической, хозяйственной, общественной жизни, до

мнимовечных и имеющих общее значение форм познания, математики и физики — все

говорит о сущности одной определенной и только этой души.

Только на большем или меньшем сходстве отдельных ми-

ров между собою, поскольку их переживают люди одной культуры или сферы,

покоится большая или меньшая сообщаемость увиденного, почувствованного, узнанного,

т.7е. образованного в стиле собственного бытия, при посредстве языка и письма, понятий,

формул и знаков, которые в свою очередь суть символы. Здесь мы имеем перед собой

вечный и до сих пор почти неизвестный предел возможности реально сообщаться с чужими

индивидуальностями и действительно понимать проявления их жизни. Степень

тождественности обоих миров форм определяет, имеем ли мы дело с пониманием или

самообманом. Но то и другое отпадает, когда мы ставим вопрос о возможности перенестись

в макрокосм других. Мы можем себе вообразить, хотя и не совершенно, индийскую и

египетскую душу, открывающуюся в своих людях, обычаях, письменах, идеях, постройках и

деяниях. Грекам, предрасположенным в высшей степени неисторически, была закрыта

всякая возможность даже почувствовать сущность чуждой душевной стихии. Вспомним, с

какой наивностью они узнавали в богах и культурах всех чужих народов только свое

собственное. Но и мы, переводя слово?????? встречающееся у какого-нибудь античного

философа, словом «время» и этим вызывая в себе целый специфически фаустовский

комплекс мыслей, вкладываем в чуждые намерения свое собственное мирочувствование, от

которого происходит значение нашего слова. Истолковывая черты египетской статуи, мы, ни

минуты не сомневаясь, обращаемся к помощи нашего собственного внутреннего опыта. В

обоих случаях мы сами себя обманываем. Мнение, будто шедевры искусства древних

культур еще полны жизни для нас — следовательно, «бессмертны» -

тоже относится к области этих иллюзий, сохраняющих свою

силу исключительно благодаря тому обстоятельству, что при

236

этом наш дух, движимый глубоким инстинктом, понимает

превратно, покорствуя собственному мирочувствованию. На

этом, например, основано влияние группы Лаокоона на искусство Ренессанса и драм

Софокла на ложноклассическую французскую драму.

Символы, представляющие собою нечто осуществленное,

относятся к области протяженного. Они — ставшие, а не становящиеся; даже если они

и обозначают становление, даже если они и состоят из выразительных обычаев или жестов,

все же они неподвижно ограничены и подчинены законам пространства. Существуют только

чувственно- пространственные (материальные и орнаментальные) символы. Само слово

«форма» уже обозначает нечто протяженное. Однако смысл всякого предела есть бренность.

Не существует вечных символов. Даже и повсюду встречающиеся знаки треугольника,

свастики, кольца как символы — преходящи. Они встречаются во многих культурах, но

каждый раз имеют иное значение и, таким образом, каждый раз созданы вновь и обладают

ограниченной жизненной длительностью. Достаточно проследить судьбы античной колонны,

начиная от греческого храма, где она поддерживает крышу при помощи архитрава, далее в

раннеарабской базилике, где она расчленяет внутреннее пространство, наконец до построек

Ренессанса, где она в качестве мотива включена в фасад, чтобы почувствовать, что означает

перетолкование символа, заимствованного новой культурой у предшествующей.

Духовно возможное, еще подлежащее завершению, называется будущим. Завершенное

называется прошедшим. Направление (необратимость) жизни, обозначаемое на языках всех

народов остовами время, судьба, воля, объединяет и то и другое в феномене настоящего,

моментального сознания. Приоритет становления перед ставшим уже неоднократно

подчеркивался. Как только становление закончилось, возможное осуществилось, его

назначение исполнилось. Приближающееся будущее стало покоящимся прошлым. Оно стало

пространством и подпало, следовательно, под принцип причинности. Судьба и причинность,

время и пространство, направление и протяженность относятся друг к другу как жизнь и

смерть.

Существует таинственная связь между пространством и

смертью, связь, которую именно ранние души всегда глубоко

чувствовали. Религиозная метафизика изъясняет это так, что

237

рождение и смерть принадлежат к миру явлений и что с изгнанием души в царство

(причинной) необходимости связана

смерть.

Человек — это единственное существо, знающее о смерти.

Все остальные находятся в чистом становлении и обладают

сознательностью, ограниченною исключительно точкоподобным настоящим, которое

должно им. казаться бесконечным; они живут, но ничего не знают о жизни, подобно детям

раннего возраста, когда христианское мировоззрение считает их «невинными». Только

бодрствующий человек обладает, кроме становления, также и ставшим, т.7е. не только

существованием, отделенным от окружающего мира, но и памятью о прожитом и опытом

узнанного. Для всех других жизнь протекает вне представления о ее границах, т.7е. без

знания задачи, смысла, деятельности и цели. Только при полном обладании

пространственной действительностью — миром, как излучением души — возникает великая

загадка смерти. С глубокой и полной значения идентичностью пробуждение внутренней

жизни в ребенке нередко вызывается смертью родственника. Он внезапно понимает

безжизненное тело, ставшее вполне материей, вполне пространством, но одновременно

ощущает себя отдельным существом в бесконечном, пространном мире. "От пятилетнего

ребенка до меня — только шаг. От новорожденного до пятилетнего — ужасающее

пространство," — сказал где-то Толстой. Здесь в этот решительный момент существования,

когда человек становится человеком и узнает свое ужасающее одиночество во вселенной,

перед ним открывается боязнь мира как боязнь смерти, предела, пространства. Здесь

заложено начало высшего мышления, которое в начале есть размышление о смерти. Каждая

религия, каждая философия имеют здесь свой источник. Каждая большая символика

приурочивает свой язык форм к культу мертвых, форме погребения и украшению гроба.

Египетское искусство начинается с погребальных храмов фараонов, античное — с

орнаментики погребальных ваз, раннеарабское — с катакомб и саркофагов, западное — с

соборов, в которых ежедневно совершается жертвоприношение мессы, повторение смерти

Христа. С новой идеей о смерти пробуждается новая культура. Около 1000 года, когда на

Западе распространилась мысль о конце мира, родилась фаустовская душа этих стран.

Первобытный человек, исполненный глубоким изумлением перед явлением смерти,

всеми силами своей души стремился проникнуть и заклясть этот мир протяженного с его

неумолимыми и постоянно присутствующими правилами причинности, с его темным

всемогуществом, постоянно угрожавшим

238

ему смертью. Этот акт коренится в глубине бессознательного, но создавая душу и мир

как таковые, разделяя и противопоставляя их, он отмечает начало индивидуального

существования. Чувство себя и чувство мира начинают действовать, и всякая культура,

внутренняя и внешняя, вообще есть только усиление такого человеческого бытия. С этого

момента все вещи становятся не только впечатлениями, чисто животными, как у

новорожденных детей, но и выражениями. Сначала они только имели отношение к

человечеству, теперь и человечество обладает отношением к ним. Они стали символами его

существования. Так смысл всякой настоящей — бессознательной и внутренне необходимой

— символики коренится в феномене смерти, в котором вскрывается сущность пространства.

Всякая символика проистекает из страха. Она знаменует защиту. Она есть выражение

глубокого страха в старом двойном значении слова; ее язык форм говорит одновременно о

враждебности и благоговении.

Все ставшее преходяще. Преходящи не только народы,

языки, расы и культуры. Через несколько столетий не будет

существовать западноевропейской культуры, немцев, англичан, французов, как во

времена Юстиниана уже не было римлян. Погибла не масса человеческих поколений;

перестала существовать форма народа, соединявшая некоторое число народов в одном

общем жесте. Civis Romanus, один из наиболее сильных символов античного бытия, имел

длительность в качестве формы всего в несколько столетий. Всякое искусство смертно, не