Тэйлор Э. Первобытная культура
Подождите немного. Документ загружается.
На Целебесе рассказывают о поддерживающем землю Гоге, который трется о дерево
и этим производит землетрясение. Североамериканские индейцы говорят, что
землетрясение происходит от движения великой Черепахи, поддерживающей мир.
Черепаха есть, по-видимому, мифическое изображение самой земли, так что рассказ этот
только выражает мифическим языком самый факт колебания земли. По ясности значения
этот рассказ стоит только на ступеньку ниже рассказа караибов, которые во время
землетрясения говорят, что Мать-земля пляшет. У других индейских племен характер
этих идей остается мало измененным; тласкаланы говорят, что землетрясение происходит,
когда божества, поддерживающие землю, устают и для отдыха на время сбрасывают свою
ношу. Чибча говорят, что бог их Чибчакум колеблет землю, перекладывая ее с одного
плеча на другое.
В культуре Азии этот миф получил широкое развитие. Камчадалы рассказывают о
боге землетрясения Туиле, что он катается на санях под землей, и когда собака его
стряхивает с себя снег или блох, .тогда бывает землетрясение. Солнечный герой каренов,
Та-Ива, заставил Ши-у поддерживать землю, и когда он двигается, чувствуется
землетрясение. Поддерживающие мир слоны индусов, поддерживающая' мир лягушка
монгольских лам, мировой бык мусульман, гигантский Омофор манихейской космологии
— все эти существа держат землю на спине или на голове и производят землетрясение,
потягиваясь или ворочаясь. В европейской мифологии скандинавский Локи, связанный в
своей подземной пещере железными цепями, корчится, когда висящая над ним змея
каплет на него ядом; Прометей делает усилия под землею, желая разорвать свои оковы;
Дребкульс, Колебатель земли, этот латышский Посейдон, заставляет землю содрогаться
под ногами людей.
Среди чистых мифов воображения, к которым принадлежит большинство
вышеприведенных, иногда можно различить мифы, имеющие вид попыток более
серьезного объяснения природных явлений без обращения к какой бы то ни было
метафоре. Японцы полагают, что землетрясение производится огромными китами,
ползающими под землей. На эту мысль они были, вероятно, наведены находимыми
ископаемыми костями, имеющими вид остатков таких подземных чудовищ. Сибиряки
точно так же приписывают находимые в земле кости и клыки мамонтов каким-то
огромным, живущим в норах животным, и в силу этого верования пришли к заключению,
что земля колышется, когда под ней ползают эти чудовища. Таким образом, при
исследовании существующих где бы то ни было мифов, связанных с землетрясением,
оказывается, что столь поразительное сходство между ними является результатом двух
процессов: передачи самого явления мифологическим языком и примитивной теории,
старающейся объяснить это явление действительными движениями подземного
животного.
Такой обзор мифологических представлений, связанных с небом и землей, солнцем,
луной и звездами, ветром, громом, землетрясениями, позволяет продолжать исследования.
Понятно, что, пока языком мифа говорится о таких существах, как Небо и Солнце,
значение этих мифов не подлежит никакому сомнению, и приписываемые этим существам
действия почти без исключения имеют характер естественности и целесообразности. Но
когда явления природы принимают более антропоморфную форму и отождествляются с
личными героями или богами, а со временем становятся центрами, вокруг которых
группируются разрозненные вымыслы, тогда первоначальный смысл их искажается и
затемняется, и найти его подчас оказывается невозможно. Требование последовательной
расшифровки природных мифов, перешедших уже в то, что можно назвать их
героическим фазисом, есть одно из самых вредных заблуждений мифологов.
В настоящем исследовании мы брали природные мифы почти исключительно в их
вполне ясном первобытном состоянии и включили в обзор только несколько легенд,
близко соответствующих им, хотя и утративших первоначальную ясность своего
значения. Систематический разбор воззрений Гримма, Грота, Макса Мюллера, Куна,
Ширрена, Кокса, Бреаля, Дасента, Келли и других мифологов не входил в мои намерения.
Я даже нарочно опустил в настоящем очерке множество частностей, которые могли бы
повредить ясности общих образов, и вследствие этого должен был оставить в стороне
много интересных указаний, которые, если их разработать эпизод за эпизодом, помогли
бы установить их связь с мифами отдаленных времен и стран. Моей целью было
выставить на первый план природные мифы примитивных обществ, чтобы их свежие и
ясные мифологические идеи могли служить основой при изучении в широких размерах
природных мифов всего мира. При всем своем несовершенстве, приведенные мной
доказательства и толкования, по-видимому, способствуют убежденности в историческом
развитии легенд, описывающих жизнь природы в личных образах. То состояние ума,
которое порождает эти фантастические фикции, встречается в полной силе у диких
народов, передается по наследству и развивается у варварских или полуцивилизованных
народов и в цивилизованном мире, наконец, переходит все более и более из
представляемого в виде реальности религиозного мифа в фантастическую,
аффектированную и даже искусственную поэзию.
Глава VII Мифология (окончание)
Философские мифы: обращение их в псевдоисторию.
Геологические мифы.
Действие учения о чудесах на мифологию.
Мифы о родстве между обезьянами и людьми.
Этнологическое значение мифов о людях-обезьянах, людях с хвостом и о лесных
людях.
Мифы, основанные на заблуждении, извращении и преувеличении: истории
великанов, карликов и чудовищ.
Фантастические объяснительные мифы.
Мифы, относящиеся к легендарным или историческим личностям.
Этимологические мифы о названиях местностей и лиц.
Эпонимические мифы о названиях племен, народов, стран и пр.; их этнологическое
значение.
Прагматизированные мифы, созданные посредством реализации метафор и идей.
Аллегория.
Басня о животных.
Заключение
Хотя попытка систематизировать и привести к известным законам всю область
мифологии была бы в настоящее время опрометчивой и преждевременной, но овладевать
по частям одной отраслью мифологии за другой — дело и полезное и возможное. 'После
рассмотрения теории природных мифов для нас будет небезынтересно уловить и в других
направлениях проблески грубой* и детской мысли человечества, выраженной не
абстрактными учениями, но воплощенной в мифотворческом вымысле. Мы найдем их в
массе легенд, полных значения для древнейшей истории человеческих воззрений. Их
можно приблизительно классифицировать под следующими рубриками: мифы
философские, или объяснительные; мифы, основанные на реальных, но неправильно
понятых, преувеличенных или искаженных описаниях; мифы, в которых предполагаемые
происшествия приписываются легендарным или историческим личностям; мифы,
основанные на реализации фантастической метафоры; мифы, созданные или примененные
для распространения нравственных, социальных или политических учений.
Стремление человека узнать причины, двигающие каждым событием, происходящим
перед его глазами, причины, почему такое-то положение вещей, которое он наблюдает,
является таким-то, а не иным, не продукт высшей цивилизации, а характерная черта
человеческого рода, проявляющаяся уже на самых низких ступенях культуры. Уже у
грубых дикарей наблюдается эта умственная жажда, на удовлетворение которой уходит
большая часть того времени, которое у них не занято войной, телесными упражнениями,
едой или сном. Даже у ботокуда или австралийца его ежедневный опыт носит в себе
зародыш научного мышления: он научился совершать определенные действия с целью
получения определенных результатов, видеть последовательность действий и
определенных результатов у других, делать заключение от следствия обратно к
вызвавшему его действию и находить подтверждение своему заключению на факте.
Увидев однажды следы оленя или кенгуру, оставленные ими на мягкой почве, и найдя на
другой день новые следы, по которым он заключил, что они принадлежат такому же
животному, а затем, отправляясь по этому следу и убивая животное, дикарь уже знает, что
им была восстановлена история прошлых событий посредством заключения по их
результатам. Но на ранних стадиях познания имеет место крайнее смешение между
сообщением о действительных событиях и фантастическим воспроизведением их. Даже в
наше время по всему свету распространены бесконечные истории, выдаваемые за
описание действительных происшествий, но оказывающиеся при критическом
исследовании просто выводами (и часто совершенно ошибочными) из фактов,
подстрекнувших изобретательность какого-нибудь любознательного исследователя. Так,
один автор в труде, написанном лет 80 тому назад, передает следующий рассказ об
андаманских островитянах как исторический факт, который дошел до его сведения:
«Вскоре после того, как португальцы открыли путь в Индию вокруг мыса Доброй
Надежды, один из их кораблей, на котором было несколько мозамбикских негров, пропал
около бывших доселе необитаемыми Андаманских островов. Негры остались на острове и
населили его, а белые устроили небольшую лодку и переплыли на ней в Перу». Эта
курьезная история, вероятно, возбудит интерес многих читателей, но при первом
соприкосновении с фактами она оказывается философским мифом, который возник
вследствие легкости перехода от того, что могло быть, к тому, что было. Острова эти не
только не были необитаемы во время путешествия Васко да Гамы, но за 600 лет до него
уже существовало описание их черных, шерстистоволосых и нагих обитателей. Людям,
удивленным присутствием черного населения на Андаманских островах, подобный
рассказ мог показаться правдоподобным, но он, без сомнения, был отвергнут этнологами,
знавшими об обширном распространении негроидных папуасов, на самом деле столь
отличных от какой бы то ни было расы африканских негров. Не так давно мне самому
случилось натолкнуться на замечательный миф такого рода. Близ Лондона, на одном поле,
в красной глине было найдено несколько ископаемых костей мамонта, и вскоре после
этого в окрестностях распространился рассказ приблизительно в следующей форме:
«Несколько лет тому назад в этих местах проходили животные, назначавшиеся для
зверинца Уомевелля. Один из слонов пал и был зарыт в поле, а теперь эти ученые господа
нашли его кости и воображают, что напали на допотопного слона». Казалось почти
жестоким разрушить этот остроумный миф указанием на то обстоятельство, что
приобретение такого экземпляра, как живой мамонт, превышает средства даже зверинца
Уомвелля. Но для людей, не задумывающихся над мелкими отличиями между
существующими и вымершими видами слонов, такого рода история настолько
удовлетворительно объясняет факты, что в другое время и в другом месте подобный же
рассказ появился при подобных же обстоятельствах. В Оксфорде Бёкленд услышал ту же
историю зверинца Уомвелля и павшего слона по поводу найденных и там ископаемых
костей.
Подобные вымыслы встречаются нередко, и нахождение ископаемых легко наводит
на них. Так, например, найденные в Альпах окаменелые кости были приписаны слонам
Ганнибала. Отысканные около Мон-Сени окаменелые устричные раковины навели
Вольтера на мысль о пилигримах, идущих в Рим. Те же раковины, найденные на вершинах
и скатах гор, вызвали предположение христианских богословов, будто они были занесены
туда волнами всемирного потопа. Эти теоретические объяснения не поддаются критике со
стороны их философского смысла до тех пор, пока дальнейшие наблюдения не докажут
их неосновательности. Вредное действие их на историческое сознание человечества
начинается только тогда, когда они ведут к превратным заключениям, т. е. когда их
выдают за сохранившийся в памяти факт. В связи с этим можно вкратце упомянуть учение
о чудесах, насколько оно специально касается мифологии. Для дикаря чудесные
мифические эпизоды и поразительные, сверхъестественные деяния его богов и героев
являются чудесами в первоначальном, общем смысле этого слова, т. е. странными и
поразительными явлениями, но он не признает их чудесами в новейшем смысле, где под
этим словом часто подразумевается нарушение или аннулирование признанных законов
природы. «Исключение подтверждает правило», следовательно, признавать что бы то ни
было исключением — значит признавать правило, от которого оно отступает, но ведь
дикарь не признает ни правила, ни исключения. Европеец, напротив, приучен
воспитанием к применению совершенно иных приемов доказательства, и он спокойно
отвергнет старые предания, перед которыми благоговеет дикарь, на том простом
основании, что они трактуют о событиях совершенно невозможных. Однако мерило
возможности, применяемое к достоверности предания, бесконечно изменялось в развитии
культуры от ее дикой до цивилизованной ступени. Для нас важно то обстоятельство, что
эти изменения в общественном мнении, действующим обыкновенно так неотразимо,
оставили целый обширный раздел легенд почти нетронутым. Доводы опыта иногда
отступали перед бездоказательным уверением религии о сверхъестественном
вмешательстве благодетельной и злой сил. Это освященное временем воззрение дошло до
своего апогея в средние века, вследствие чего учение религии о чудесах сделалось как бы
мостом, по которому мифология переходила из низшей культуры в высшую. Принципы
образования мифов, свойственные умственному развитию дикаря, таким путем
сохраняются, чтобы усиленно действовать и в цивилизованном мире. Мифическим
эпизодам, которые европейцы отвергли бы с презрением, если бы они касались богов и
героев, чтимых дикарями, нужно было только придать местный колорит в отношении
деталей, провозгласить их чудесами, случившимися в жизни какого-нибудь
сверхъестественного лица, и за ними вновь оставалось их прежнее почетное место в
истории. Из бесчисленного количества примеров, доказывающих вышесказанное, возьмем
два, принадлежащие к разряду геологических мифов. Первый из них всем известная
легенда о святом Патрике и змеях. Д-р Эндрью Бурд в своем описании Ирландии и
ирландцев в царствование Генриха VIII упоминает о ней в следующих выражениях:
«Между тем в Ирландии происходят поразительные вещи, так как там нет ни сорок, ни
ядовитых гадов. Там не видать ни ехидны, ни змеи, ни жабы, ни ящерицы и ничего
подобного. А я видел камни, которые, имели вид и форму змеи и других ядовитых гадов.
Народ в тех местах говорит, что камни эти прежде были гадами и что они были
превращены в камни волею божьей и молитвами святого Патрика. И английские купцы из
Англии посылают в Ирландию за землей, чтобы посыпать ею свои сады и этим
уничтожать ядовитых гадов и препятствовать их зарождению». Разбирая этот отрывок,
прежде всего, следует отделить то, что вошло в него из иноземных мифов и принадлежит,
собственно, не Ирландии, а островам Средиземного моря. Рассказ об острове Крите, земля
которого уничтожает ядовитых змей, имеется уже у Элиана, а предшественником
ирландского святого является, по-видимому, святой Гонорат, очистивший от змей свой
остров (один из Леринских островов напротив Канн). Мы имеем перед собой
философский миф, объясняющий окаменением змей существование ископаемых
аммонитов. Этому мифу придается историческое значение тем, что явление это считается
чудом и приписывается святому Патрику. Второй из этих мифов важен по тому
историческому и геологическому свидетельству, которое случайно сохранилось в нем. В
знаменитых развалинах храма Юпитера-Сераписа в Поццуоли, древнем Путеоли,
мраморные колонны до половины покрыты маленькими отверстиями, просверленными
литодомами. Это свидетельствует о том, что место, на котором стоит храм, должно было
некогда опуститься в море на несколько футов, а затем, поднявшись, снова стать сушей.
Поразительно, что история умалчивает о событиях, на которые указывает это
убедительное геологическое свидетельство. До последнего времени не было известно
никаких документов, упоминающих о существовании храма в тот промежуток времени,
между II и III вв., когда, как известно, римские императоры украшали его, и XVI в., когда
о нем упоминается как о развалинах. В настоящее время Тёкет указал, что в
апокрифических деяниях Петра и Павла, относящихся, по-видимому, приблизительно к
концу IX столетия, есть одно место, которое упоминает о погружении храма и
приписывает это чуду святого Павла.
Вот эта легенда: «И оставив Мессину, он (Павел) отплыл в Дидим, где пробыл одну
ночь. Оттуда он отправился в Понтиолэ (Путеоли), куда прибыл на второй день. Кормчий
Диоскор, который привез Павла в Сиракузы, был предан ему, потому что он спас от
смерти его сына. И потому он оставил свой корабль в Сиракузах и последовал за Павлом в
Понтиолэ. Здесь находилось несколько учеников Петра, которые, встретив Павла,
упросили его побыть у них. И он укрывался у них неделю, зная о приказе кесаря
(умертвить его). И все топархи ждали его, чтобы схватить его и убить. Но кормчий
Диоскор, будучи также лысым, одетый в свое платье кормчего и смело говорящий, в
первый же день вышел в город Понтиолэ. Думая, что это был Павел, его схватили и
обезглавили, а голову его послали кесарю... Но Павел, будучи в Понтиолэ и услыхав, что
Диоскор казнен, был удручен великой скорбью и, подняв очи к небесам, сказал: «О
всевышний и всемогущий господь, ты, являвший мне свою благость всюду, куда ни
отправлялся я проповедовать учение твоего единородного сына, господа нашего Иисуса
Христа, ниспошли на город этот небесную кару и удали из него всех уверовавших в
господа и следующих слову его». Затем он сказал им: «Следуйте за мной». И он вышел из
Понтиолэ со всеми верующими в слово божье, и пришли они к месту, называемому Байи,
и, взглянув наверх, они все увидели, что город, именуемый Понтиолэ, опустился в море
ниже морского берега почти на полтора метра. И так он в воспоминании остался под
водой до настоящего дня... И те, кто спасся из поглощенного морем города Понтиолэ,
донесли кесарю в Рим, что Понтиолэ был поглощен морем со всем своим населением».
Эпизоды народного мифа, часто служащие указаниями на серьезные верования того
времени, к которому они принадлежат, могут служить знаменательными памятниками
истории человеческой мысли. Как пример мифов, принадлежащих к разряду философских
и объяснительных, возьмем рассказ из «Арабских ночей», который на первый взгляд
может показаться порождением самой дикой фантазии, но в котором тем не менее можно
проследить научное начало. Это рассказ о магнитной горе. Третий Календер повествует в
своем рассказе, что его корабли однажды были занесены встречным ветром в неведомое
море, где находилась черная магнитная гора. Их влекло к ней с необычайной силой
вследствие притяжения гвоздей и железных скреп, так что наконец все железо
устремилось по направлению к горе, а корабли рассыпались в щепки на прибое. Эпизод
этот древнее того времени, когда были изданы сказки «Тысячи и одной ночи». В поэме
Генриха фон Фельдека XII в. герцог Эрнест, приплыв со своими спутниками в Клебермер,
увидел скалу по имени Магнес. Их корабль притянуло к ее основанию среди «множества
судов», мачты которых возвышались вокруг подобно лесу. Если от рассказов перейти к
серьезным описаниям географов и путешественников, упоминающих о магнитной горе, то
мы найдем аль-Казвини, который верил, подобно предшествовавшему ему Серапиону, что
существуют лодки, которые и до сих пор можно видеть на Цейлоне, сколоченные и
сшитые без металлических гвоздей для того, чтобы магнитная гора не притягивала и не
совлекала их с пути на море. Это фантастическое утверждение встречается и у сэра Джона
Мандевилля: «На острове Круз были корабли без железных гвоздей или скреп, вследствие
адамантовых скал, потому что кругом в этом месте море было полно ими, так что даже
рассказ о том представляется чудом. И если корабль проходил мимо этих берегов и имел
железные скрепы или гвозди, он немедленно должен был погибнуть. Ибо этого рода
адамант притягивает к себе железо, и он притянул бы к себе корабль так, что он не мог бы
никогда ни оторваться от него, ни уйти оттуда». Есть основание предполагать, что
рассказы о магнитных горах касались не одних только южных, но и северных морей и что
с этим свойством связывали отклонение магнитной стрелки, предполагая, как говорит сэр
Том Броун, «что из этих гор и скал истекала сила, направлявшая стрелку к северу».
На основании этого свидетельства мы имеем, я думаю, полное право предположить,
что гипотезы о полярных магнитных горах были первоначально придуманы для
объяснения действия компаса и что из этих гипотез возникли рассказы о горах, которым
приписывалось исключительное свойство притягивать железо проходящих кораблей. Этот
аргумент подтверждается еще тем, что европейцы, у которых утвердилось мнение, что
стрелка указывает на север, естественно, помещали свою магнитную гору в северных
широтах, тогда как восточные народы (опять совершенно естественно) должны были
искать эту дивную скалу на юге, так как, по их словам, стрелка указывает именно на юг.
Каким образом народы, не до шедшие еще до идеи о двух полюсах, понимали магнетизм,
можно видеть из следующих остроумных замечаний, взятых из энциклопедии XVII в.,
составленной китайским императором Канг-Хи. «Я недавно узнал, что, по мнению
европейцев, компас указывает на север. В древности же говорили, что он указывает на юг.
Которое из двух мнений справедливо? Так как ни те, ни другие не говорят, почему они так
полагают, мы не имеем основания отдавать предпочтение одному мнению перед другим.
Но в пользу древних говорит их старшинство, и чем дальше я изучаю их, тем больше
убеждаюсь, что они понимали механизм природы. По мере приближении к северу всякое
движение замедляется и прекращается, и трудно предположить, чтобы оттуда
направлялось движение магнитной стрелки».
Предположить, что теории о родстве человека с низшими млекопитающими
являются лишь продуктом науки, было бы жестокой ошибкой. Даже на самых низших
уровнях культуры люди старались объяснить сходство человека с обезьянами и
приходили к заключениям, которые удовлетворяли их умственным запросам и которые
мы должны причислить к классу философских мифов. Между ними рассказы, которые
воплощают в себе мысль о возвышении обезьяны до человека, более или менее
приближающуюся к научной теории развития, находятся рядом с другими, которые,
наоборот, происхождение обезьян объясняют как результат вырождения человека.
В мифологии Центральной Америки высказывается мысль, что обезьяны были
некогда человеческим племенем. В Юго-Восточной Африке один миссионер давно еще
заметил, что туземцы «полагают, будто обезьяны были в древности мужчинами и
женщинами, и поэтому называют их на своем языке первым народом». Зулусы до сих пор
рассказывают сказку об одном племени амафен, которое обратилось в павианов. Амафены
были народ ленивый, не любили обрабатывать землю, а предпочитали кормиться у других
и говорили: «Мы будем жить не трудясь, если станем есть то, что запасают люди,
обрабатывающие землю». Все племя собралось по призыву вождя из дома Тузи и,
наготовив пищи, отправилось в пустыню. Оно прикрепило к спине рукоятки ставших для
них бесполезными мотыг, которые приросли к телу и приняли форму хвостов. Тело их
покрылось шерстью, лбы нависли, и они, таким образом, превратились в павианов,
которые и до сих пор называются «людьми Тузи». Рассказ Кингслея о великом и славном
племени доасаулейков, естественным отбором выродившихся в горилл, является
культурным противоположением этого мифа. Обезьяны могут считаться превращенными
туземцами. Вот что рассказывают о племени мбокоби в Южной Америке. Во время
сильного лесного пожара мужчина и женщина влезли на дерево, чтобы спастись от
огненного потопа, но пламя опалило их лица, и они сделались обезьянами. Среди более
цивилизованных народов вымыслы эти встречаются в легендах мусульман, из которых
передаем следующую: «Близ одного еврейского города протекала река, переполненная
рыбой, но эти хитрые животные, узнав нравы горожан, смело плавали на виду в субботу и
тщательно скрывались в будни. Наконец еврейские рыбаки поддались искушению и
отправились на ловлю в субботу; но они дорого поплатились за хороший улов, ибо были
превращены в обезьян в наказание за нарушение субботы
63
. Впоследствии Соломон,
проезжая через Долину Обезьян, между Иерусалимом и Маребом, узнал эту странную
историю из уст их потомков обезьян, живших в домах и одетых, как люди».
В классические времена Юпитер таким же образом наказал вероломный народ
керкопов
64
. Он отнял у них язык, употреблявшийся лишь для ложных клятв, дозволив им
только дикими криками оплакивать свою судьбу, и обратил их в косматых питекузских
обезьян, в одно и то же время похожих и непохожих на людей, которыми они некогда
были. Мы видим, что легенды о происхождении человеческих племен от обезьян
прилагаются в особенности к племенам и народам, которые более цивилизованными
соседями считаются низшими и звероподобными. Таким образом, туземные черты у
разбойничьей касты мараваров, в Южной Индии, служат оправданием их
предполагаемого происхождения от обезьян Рамы. Такую же генеалогию приписывают
малокультурным каткуриям, в чем на самом деле нисколько не сомневаются сами эти
малорослые, смуглые, низколобые и курчавые. Племя джайтвас из Раджпутаны ведет свое
происхождение от бога-обезьяны Ганумана и доказывает это тем, что якобы у их князей
сохранился более длинный, чем у людей, позвоночник, похожий на хвост. Предание это
имеет, вероятно, реальное этнологическое значение, указывая на то, что джайтвас
неарийского племени. Среди диких племен Малайского полуострова, на которых более
воинственные и цивилизованные малайцы смотрят как на низших животных, сохранились
предания об их происхождении от пары «белых обезьян», которые, вырастив своих
детенышей, послали их в долины, где они достигли такой степени совершенства, что
сделались людьми, те же из них, которые вернулись обратно в горы, остались по-
прежнему обезьянами. Одна буддийская легенда рассказывает о происхождении
плосконосых, неуклюжих племен Тибета от двух необыкновенных обезьян,
превращенных в людей с целью заселить царство снегов. Они научились пахать, и когда
сажали хлеб и сеяли его, хвосты и шерсть их стали мало-помалу исчезать. Они приобрели
дар речи, обратились в людей и стали одеваться в листья. Население росло, расширялось
возделывание земли, и наконец принц из племени Сакийа, изгнанный из своего отечества
Индии, соединил их разрозненные племена в одно царство. В этих преданиях развитие
обезьяны в человека считается совершающимся в продолжение нескольких поколений, а у
негров этого результата достигает каждое отдельное лицо путем метемпсихоза
65
. Фрёбель
говорит, что негры-невольники в Соединенных Штатах верили, что в будущей жизни они
станут белыми и свободными. Это тем менее удивительно, что такое же верование
широко распространено между их соплеменниками в Западной Африке. Но от этого
рассказа тот же путешественник переходит к другому, который если и не вполне
справедлив, так представляет теорию восходящего и нисходящего развития, что мог бы
удовлетворить даже буддистского философа. Он говорит: «Один немец, которого я
встретил здесь, сообщил мне, что между черными распространено поверье, будто те из
них, кто был проклят, обращаются в обезьян; но если будучи обезьянами, они ведут себя
хорошо, то вновь возвышаются до положения негров, и в конце концов для них возможна
благодать, состоящая в обращении их в белых, потом крылатых и т. д.».
Для понимания этих рассказов нужно оставить в стороне результаты современной
научной зоологии и стать на точку зрения более элементарного состояния знания. Мифы о
человеческом вырождении и развитии имеют гораздо больше общего с измышлениями
лорда Монбоддо, чем с анатомическими доводами профессора Гексли. С другой стороны,
нецивилизованные люди свободно приписывают обезьянам такое количество
человеческих качеств, которое современному натуралисту кажется просто забавным.
Всякому известен рассказ о неграх, утверждающих, что обезьяны на самом деле могут
говорить, но что они весьма рассудительно молчат; чтобы их не заставили работать, но
гораздо менее известно то, что рассказ этот служит предметом серьезного верования в
различных отдаленных местностях Западной Африки, Мадагаскара, Южной Америки и
пр., где водятся различные породы обезьян. Вместе с этим весьма распространен другой
антропоидный рассказ, в котором говорится, что большие обезьяны, вроде горилл и
орангутангов, похищают женщин и уводят их в свои леса, подобно тому как в настоящее
время апачи и команчи уводят в свои степи женщин Северной Мексики. С другой
стороны, молва настолько же умалила человека, насколько возвысила обезьяну. Известно,
что матросы и переселенцы смотрят на дикарей как на обезьяноподобных животных и что
некоторые антропологи старались установить, что незначительное умственное различие
между англичанином и негром почти тождественно громадной разнице между негром и
гориллой. Итак, нам нетрудно понять, каким образом дикари могли представляться
простыми обезьянами людям, которые охотились за ними как за дикими зверями в лесах
и слышали в их языке только род бессмысленного ворчания и лая, вовсе не будучи в
состоянии понять их культуру, которая при лучшем знакомстве всегда обнаруживается
среди самых примитивных человеческих племен.
Известно, что санскритская легенда, говоря об обезьянах, сражавшихся в войске царя
Ганумана, на самом деле указывает на туземцев, которые были оттеснены арийскими
завоевателями в горы и заросли и потомки которых известны нам под именем бхилов,
колов, санталов и других племен. Индусы до сих пор называют их «обезьяньим народом».
Одним из наиболее характерных отождествлений дикаря и обезьяны в Индостане является
следующее описание бунмануса, или «человека лесов». «Бунманус — животное из рода
обезьян. Его лицо очень похоже на человеческое, у него нет хвоста, и он ходит прямо.
Кожа его черна и слегка покрыта волосами». Что это описание относится не к обезьянам, а
к темнокожим неарийским туземцам страны, выясняется далее при перечислении местных
наречий Индостана, к которым, как сказано, «можно присоединить наречие бунманов, или
диких лесных людей». На островах Индийского архипелага тропические леса которых
изобилуют высшими обезьянами и низшими дикарями, полуцивилизованные жители
смешивают тех и других. В Гитопадесе содержится известная индусская басня,
рассказывающая в виде предостережения бессмысленным подражателям об участи
обезьяны, вздумавшей подражать плотнику и застрявшей в щели, когда она вытаскивала
оттуда клин. Впоследствии эта басня рассказывалась на Суматре как действительная
история одного из туземных дикарей острова. Малайцы грубых лесных жителей
обыкновенно называют орангутангами, т. е. «лесными людьми». Но на Борнео этот
термин прилагается к обезьяне миасу, откуда мы научились называть это животное
орангутангом. Сами малайцы дают это название в одной и той же области и дикарю, и
обезьяне. Термин «человек лесов» распространен гораздо далее индусских и малайских
пределов. Сиамцы под словом «кхонпа» — «люди лесов» — подразумевают обезьян, а
бразильцы под словом «кауйари», или «лесные люди»,— одно из диких племен. Слово
«бушмен» есть не что иное, как голландское произношение слова «бушман» — «человек
лесов или кустов». О взгляде европейцев на туземные племена Нового Света можно
судить по тому факту, что в 1537 г. папа Павел III был вынужден официально объявить,
что эти индейцы— действительно люди
После этого нечего удивляться, что в Южной Америке так распространены рассказы
об обезьянах-людях и что местные жители имеют такое смутное представление о
«дикаре», этом диком косматом обитателе лесов, о котором говорят, что он живет на
деревьях и иногда похищает туземных женщин.
В португальской рукописи, упоминаемой в отчете экспедиции Кастельно, сообщается
вполне серьезно следующий рассказ о народе, называемом куата: «Это многолюдное
племя живет на восток от Журуены, вблизи рек Сан-Джоаньо и Сан-Томе, подходя иногда
к слиянию Журуены и Ариноса. Замечательно, что индейцы этого племени ходят
обыкновенно как четвероногие, опираясь руками о землю. Они низкого роста, и их живот,
грудь, руки и ноги покрыты волосами. Они весьма свирепы и используют зубы в качестве
оружия. Они спят на земле или на сучьях деревьев, не обрабатывают земли, не имеют
никакой промышленности и питаются только плодами, дикими кореньями и рыбой». По
всем признакам, автор этого рассказа не имеет ни малейшего понятия о том, что куата,
или коата, есть название большой черной обезьяны и что он описывает на самом деле не
индейское племя, а вид обезьян. Различные причины могли породить другую странную
группу легенд, описывающих племена людей с хвостами, как у животных. Для тех,
которые способны верить в одно и то же время, что обезьяна есть род дикаря, а дикарь —
род обезьяны, люди с хвостами являются существами, подходящими под то и другое
определение. Так, например, Homo caudatus или сатир, часто встречается в народных
поверьях в виде получеловеческого существа, тогда как в старинных
естественноисторических сочинениях можно найти описание его, очевидно, по образцу
антропоидной обезьяны. В Восточной Африке воображаемое племя долгохвостых людей
имеет также обезьяньи лица, тогда как в Южной Америке coata tapuya, или «обезьяны-
люди», столь же наивно описываются как люди с хвостами.
Европейские путешественники пытались дать рациональное объяснение слышанным
ими в Африке и на Востоке рассказам о людях с хвостами. Д-р Крапф, например,
указывает на кусок кожи, который племя вакамба привешивает сзади к поясу, и на этом
основании замечает: «Неудивительно, что народ рассказывает, будто во Внутренней
Африке есть люди с хвостами». Другие писатели указывают на висячие циновки, или
передники, искусственные хвосты в виде хлопушек для мух, используемые как
украшения, которые носившим их издали могли придать вид хвостатых людей.
Эти, по-видимому, бессмысленные мифы часто имеют, однако, действительное
этнологическое значение, во всяком случае более глубокое, нежели простое заблуждение.
Исследователь, наталкивающийся в какой-нибудь местности на рассказы о людях с
хвостами, должен отыскивать какое-либо презираемое туземное племя, каких-нибудь
отверженных или еретиков, живущих около или среди господствующего населения,
которое смотрит на них как на животных и сообразно с этим приписывает им хвосты.
Несмотря на то что туземное племя миау-тсе, или «сыны почвы», спускается в Кантон для
торговли, китайцы до сих пор твердо убеждены, что люди эти, подобно обезьянам,
обладают короткими хвостами. Полуцивилизованные малайцы описывают более дикие
лесные племена в виде людей с хвостами. Мусульманские народы Африки рассказывают
ту же историю о народе ньям-ньям, живущем внутри материка. О каготах, обитающих
близ Пиренеев, говорили, что они родятся с хвостами. В Испании до сих пор не изжит
средневековый предрассудок, будто евреи снабжены хвостами, подобно дьяволу. В
Англии богословы воспользовались этим поверьем, объявив это наказанием для злодеев,
оскорбивших святого Августина и святого Томаса Кентерберийского. Горн Тук приводит
следующие выписки из сочинений епископа Бэля, этого ревностного, хотя и несколько
злоязычного, реформатора: «Иоанн Кангрев и Александр Эссебийский говорят, что
дорсетширцы кидали рыбьими хвостами в Августина, и с тех пор все они родятся с
хвостами. Но Полидор рассказывает то же самое о кентцах, которые в Строуде, около
Рочестера, отрезали хвост у лошади Томаса Бекета. Таким образом, Англия своими
печатными легендами о хвостах навеки опозорена во всем мире... Ни один англичанин не
может теперь отправиться в другие страны по торговым делам или с другими частными
целями, без того чтобы ему не кололи глаза тем, что у всех англичан есть хвосты». Это
сделалось бранным эпитетом, которым награждали друг друга жители различных графств
при спорах, а поверье, что корнуоллцы имеют хвосты, существовало в Девошире до
самого последнего времени.
Не менее любопытно сохраняющееся у диких племен предание, что в древнейшем,
или первобытном, состоянии человек был наделен хвостом. На островах Фиджи
существует легенда о погибшем в великом потопе человеческом племени с собачьими
хвостами, а тасманийцы говорили, что у людей первоначально были хвосты и не
сгибались колени. Один португальский писатель (около 1600 г.) сообщает о следующем
обычае бразильских туземцев. После каждой свадьбы отец жениха или невесты
перерезывает палку острым кремнем, воображая, что этой церемонией он отрезает хвосты
будущих внуков и что они вследствие этого родятся без хвоста. Нельзя предположить,
чтобы случайное проявление уродства в виде хвостовидного удлинения позвоночника
находилось в связи с возникновением этих рассказов о людях с хвостами. До новейших
времен антропология собирала предания об особенностях чудовищных человеческих
племен — то неестественно высоких, то чрезмерно малых, одноглазых, одноногих,
безголовых или безротых. Сочинения древних географов и естествоиспытателей
изобилуют описаниями этих странных существ. Такие писатели, как Исидор Севильский и
Роджер Бэкон, собирая их, способствовали их обширному распространению в средние
века, а в народных поверьях нецивилизованных народов они сохранились и до сих пор.
Только около начала XIX в., когда мир был настолько изучен, что в нем не осталось места
для всех этих чудовищ, науке удалось изгнать их в мир мифологии. Так как мы
достаточно говорили о двух главных видах, населяющих этот поразительный
получеловеческий зверинец, то небезынтересно будет взглянуть и на остальные и
поискать в них указания на источники мифических вымыслов. После доказательств,
представленных Гриммом, Нильсоном и Ганушем, нельзя больше сомневаться в том, что
некоторые мифы о великанах и карликах связаны с преданиями о действительно
существовавших туземных враждебных племенах. Как ни трудно анализировать сложную
природу карликов европейских народных поверий и решить, насколько они гномы, или
эльфы, или тому подобные духи природы и насколько они человеческие существа в
мифическом образе, тем не менее, нельзя не признать наличия в некоторых таких мифах
намеков на воспоминания о тех или иных добродушных или злобных туземцах, с их
своеобразным языком, религией и одеждой. В европейском сказочном мире весиканы
представлены в виде язычников каменного периода, которые чуждались завоевавших
страну людей, ненавидели их земледельческие занятия и звон их церковных колоколов.
Страх грубого туземца перед более цивилизованным пришельцем, занявшим его родную
землю, прекрасно описан в сказке о дочери великана, которая, увидев крестьянина,
пахавшего свое поле, схватила его вместе с плугом и волом и принесла домой в
переднике, как игрушку. Но ее мать приказала отнести все это опять на место, так как эти
люди, говорила она, могут сделать гуннам много вреда. Знаменателен тот факт, что
племена великанов носят исторические имена гуннов или чуди, и славяне, вероятно, еще
не забыли, что карлики, о которых упоминается в их легендах, считались потомками
туземцев, которых древние пруссы застали в их стране. Нет сомнения, что древние
скандинавы описывают лапландское население, некогда так широко распространенное в
Северной Европе, когда в своих сагах рассказывают о невзрачных, безобразных, хитрых и
коварных карликах, которые ходили в цветных шапках и юбках из оленьньей шкуры,
чуждались всех людей, даже дружественных норманнов, жили в пещерах или в похожих
на валы лапландских «гаммах», не имели другого оружия, кроме стрел с наконечниками
из камня или кости, и тем не менее вселяли в своих победителей страх и ненависть из-за
предполагаемой в них способности к колдовству. Мусульманские легенды, например,
рассказывают о народе гогов и магогов, которые чрезвычайно малы ростом, но наделены
такими же ушами, как у слона. Они были очень многочисленны и опустошали мир. Жили
они на Востоке, отделенные от Персии высокой горой с одним только проходом. Когда