Тэйлор Э. Первобытная культура

Подождите немного. Документ загружается.

У греков приблизительно через неделю после рождения ребенка женщина,

помогавшая при родах, умывала себе руки, а кормилица обносила ребенка вокруг огня.

При этом младенцу давалось имя. У римлян ребенок подвергался очищению и получал

первое имя приблизительно в таком же возрасте. Кроме того, упоминается, что при этом

кормилица мазала ему слюной губы и лоб. Омовение перед актом религиозного

поклонения составляло во все классические времена часть греческого и римского

ритуалов. Смесь святой воды с солью, сосуд святой воды при входах в храмы и кисть для

окропления составляют неизменные аксессуары античного ритуала. Римляне, их стада и

поля очищались от болезней и других напастей специальными церемониями, в которых

как средство очищения применялись вода и огонь. Прохождение стад вместе с пастухами

через огонь, кропление водой посредством лавровых ветвей, окуривание душистыми

ветвями, травами и серой составляли часть земледельческого праздника палилий.

Пролитие крови требовало ритуального очищения. Гектор боится делать возлияние вина

немытыми руками и молиться, будучи загрязнен кровью, окутанному облаками Зевсу.

Эней не смеет дотронуться до домашних божеств, не очистив себя от крови в

животворном потоке

190

. Овидий должен был подняться уже очень высоко, когда он писал

знаменитое порицание своим легковерным соотечественникам, воображающим, что вода в

самом деле может смыть кровавое преступление. Родственники покойного также

подвергались очищению от осквернения, причиненного присутствием покойника. У

греков около двери дома, в котором лежал покойник, ставился сосуд с водой, чтобы люди

могли окропить себя и очиститься. У римлян лица, возвращавшиеся с похорон, очищали

себя кроплением водой и переступанием через огонь. Очищение, предписываемое Ветхим

заветом, относится в первую очередь к таким случаям, как роды, смерть и прочие

указанные законом причины осквернения. Для очищения предписывалось омовение, а

также окропление водой, смешанной с золой от сожжения бурой телицы. Омовение было

также частью богослужебных обязанностей жреца, без этого он не мог ни служить у

алтаря, ни входить в святилище. В позднейшие периоды еврейской истории, может быть,

вследствие общения с другими народами, у которых очищение в большей мере вошло в

повседневный быт, церемониальные омовения умножались. К этому периоду и относится,

по-видимому, возникновение той церемонии, которая заняла впоследствии столь важное

место в христианстве, а именно обряда крещения новообращенных. У мусульман

очищение заключается в омовении водой, а в случае недостатка ее — пылью или песком.

Перед молитвой оно совершается частично, а в известные дни и для удаления известных

форм осквернения оно совершается полностью, т. е. путем обмывания всего тела. Обряды

эти имеют у мусульман строго религиозное значение и принадлежат по своей сути к

господствующим обычаям религий Востока. Те формы, в которых они фигурируют в

исламе, никак не могут считаться заимствованными из иудаизма или христианства.

Очистительные обряды христианства сложились из сочетания иудейских и языческих

обрядов.

Очищение огнем существовало как обряд лишь в некоторых малоизвестных

христианских сектах. Кроме того, в Европе существовал обычай переносить детей через

огонь, но нельзя сказать с уверенностью, чтобы это был очистительный, а не жертвенный

обряд. Обычным очищающим средством считалась вода.

Святая вода в большом употреблении, как в греческой, так и в римской церквах.

Через нее будто бы нисходит благодать на верующего при входе в храм, она якобы

исцеляет болезни, удаляет порчу от людей и животных, выгоняет демонов из бесноватых,

останавливает перо спирита, наконец, от ее окропления движущиеся столы спиритов

бьются, как бешеные, о стену. Такова сила, приписываемая ей. Некоторые из наиболее

фантастических чудес, ей приписанных, еще недавно заверялись авторитетом папы.

Очищение святой водой столь явно и полно продолжает древнеклассическую

религиозную традицию, что для объяснения сходства между христианскими и языческими

обрядами очищения христианские апологеты были способны заподозрить, что

очистительный ритуал выкраден у христиан сатаной для каких-либо его злокозненных

целей. Умывание рук католическим священником перед обедней составляет тоже

продолжение древнего жертвенного обряда. Мазание слюной ушей и ноздрей при

крещении, совершаемое священником, очевидно, основано на евангелии, но принятие

этой манипуляции в смысле обряда при крещении сравнивалось, и, может быть,

справедливо, с классическим очищением слюной.

Остается сказать, что ритуальное очищение у христиан заключается

преимущественно в крещении водой, этом символическом посвящении новообращаемого.

История проследила развитие этого церемониала от иудейского обряда до Иоанна

Крестителя и отсюда до христианства. В последующие годы крещение взрослых

продолжало собой иудейскую традицию допущения прозелитов. В крещение же ребенка

вкладывалась, сверх того, мысль об очищении новорожденного. Если пробежать

мысленно промежуток, отделяющий посвящение римского центуриона от посвящения

римского кардинала, из которых первое представлялось торжественным символом

призвания к новой жизни и вере, а другое — актом сверхъестественной таинственной

мощи, то оказывается, что почти во всем христианском мире обряд крещения всегда

оставался внешним знаком христианского вероисповедания.

Рассматривая только что описанную группу религиозных церемоний, мы обрисовали

внешние выражения их в религиях высших народов менее яркими чертами, чем

первоначальные формы обрядов на низших ступенях культуры. Это обстоятельство,

обусловленное чисто практическими причинами, однако, не только не ослабляет

этнографической поучительности, вытекающей из исторического рассмотрения обряда, но

даже усиливает ее. Каждая из форм обряда в различных фазах своего переживания,

видоизменения и последовательного развития по-своему способствовала выяснению

преемственности, существующей между верованиями народов, стоящих на более низкой и

более высокой ступенях культуры.

Эти же формы показывают, как трудно цивилизованному человеку понимать обряды

даже своей собственной страны, если он незнаком с тем смыслом, часто очень различным,

который вкладывали в эти обряды люди отдаленных веков и стран, представители

совершенно иных ступеней культуры.



Заключение



Заключая наше исследование отношения первобытной цивилизации к современной,

нам остается только указать на практическую значимость представленных выше

соображений. Положим, скажет читатель, археология, позволяющая исследователю

мысленно проникнуть в самые древние из известных нам состояний человеческой жизни,

свидетельствует о том, что это были времена дикости; допустим, грубо обтесанный

кремневый топор, вырытый вместе с костями мамонта из наносного слоя гравия и

лежащей на письменном столе этнолога, представляет собой в глазах последнего

типичный продукт первобытной культуры — простой, но мощной, неуклюжей, но

целесообразной, низкой с точки зрения искусства, но явно проявляющей тенденцию к

более высокому развитию; пусть все это так, но что же из этого следует? Прежде всего то,

что история человечества и изучение доисторических форм его жизни должны,

несомненно, занимать соответствующее место в общей системе знаний. Несомненно

также, что учение о развитии мировой цивилизации должно вызывать живой интерес у

людей с философским складом ума как предмет абстрактной науки. Но кроме того,

подобные исследования имеют и практическое значение: они могут влиять на

современные представления и действия. Установление связи между тем, что думали и

делали нецивилизованные древние люди, и тем, что думают и делают современные

цивилизованные люди, не является предметом лишь теоретической науки. Такого рода

исследования показывают нам, в какой мере представления и поступки современных

людей опираются на прочную основу сегодняшних знаний, а в какой мере они являются

продуктом знаний, которые возникли на ранних и более примитивных стадиях развития

культуры. Необходимо доказать, что древнейшая история человека оказывает влияние

хотя это часто не признается даже теми, кого ближе всего касается,— на некоторые из

самых глубоких и жизненных вопросов нашего бытия. Даже в далеко продвинувшихся в

своем развитии науках, как, например, в науках об измерении, силах и строении

неорганического и органического мира, весьма часто можно встретиться с расхожим, но

неправильным мнением, выражающимся словами: «пусть прошлое остается в прошлом».

Если бы научные системы были пророческими откровениями, за которые они иногда себя

выдают, им можно было бы простить невнимание к идеям или фантазиям,

существовавшим до них. Но исследователь, который от современных знаний переходит к

суждениям великих мыслителей прошлого, черпает из истории своей науки более верный

взгляд на отношение теории к факту; на примере развития каждой распространенной ныне

гипотезы учится ценить «raison d’etre»

191

и подлинное значение того или иного понятия и

приходит к выводу, что возврат к отправным точкам в развитии знаний дает возможность

найти новые подходы в тех случаях, когда на пути современной науки возникают,

казалось бы, непреодолимые преграды. Правда, искусство и знание на самых ранних

стадиях развития общества скорее являются предметами любопытства, чем приносят

практическую пользу, особенно если учесть, что современный практик привык свысока

относиться к результатам самых серьезных умственных усилий древнего человека, считая

их элементарными. Быть может, наши механики не почерпнут много полезных для себя

знаний в музее примитивных орудий древних людей, наши врачи заинтересуются

фармакологией дикарей лишь постольку, поскольку она познакомит их с употреблением

местных лекарств; наши математики найдут, что высшие способы счисления, которыми

пользовались дикари, пригодны лишь для начальных школ; а современные астрономы

увидят в знаниях примитивных народов о небесных светилах лишь малопоучительную

смесь мифов и общих мест. Но существуют отделы науки не менее важные, чем механика

и медицина, математика и астрономия, в которых недопустимо оставлять без внимания

низшие стадии развития цивилизации вследствие влияния, которое оказали они на

практический склад высшей культуры. Если мы приглядимся к мнениям ученых, не

ограничиваясь какой-либо отдельной школой, а обратясь к цивилизованному миру

вообще, относительно вопросов, касающихся человека, его умственной и нравственной

природы, его места и деятельности среди себе подобных и в окружающем мире, то

увидим стоящими рядом самые различные по своей авторитетности точки зрения.

Некоторые из них, основанные на фактах, занимают прочное место в науке как подлинные

истины. Другие, несмотря на то, что в их основании лежат самые примитивные теории

низшей культуры, до такой степени видоизменились под влиянием развивающихся

знаний, что могут служить лишь удовлетворительной рамкой для признанных фактов;

даже позитивная наука, помня происхождение своих собственных философских схем,

должна признавать законность такого явления. Наконец, мы встречаем и такие мнения,

которые возникли на низшем уровне интеллектуального развития и удержали свое место в

высшей культуре только силой предания; это так называемые пережитки. Практическая

задача этнографии заключается, следовательно, в том, чтобы, проанализировав эти

мнения, показать, что взято из прямого наблюдения, что переделано из первобытных

примитивных учений и воплощено в форму, соответствующую современным

представлениям, и что является лишь освященным временем суеверием, облаченным в

одежду современного знания.

Все это уже при самом беглом обзоре показывает значение этнографии для состояния

современной мысли. Язык и речь уже в полной мере служили примитивным племенам.

Люди уже десятки тысяч лет назад предпринимали попытки найти в звуке и образной

метафоре средства для выражения своих мыслей, порой чрезвычайно сложных и

запутанных. Если иметь в виду, что развитие знания зависит от полноты и точности

выражения мысли, то не покажется поразительным тот факт, что язык цивилизованных

людей есть тот же язык дикарей, но только более или менее усовершенствованный в

своем строении, более богатый словами и доведенный до большей точности в

лексическом определении понятий. Развитие языка со времен дикости до

цивилизованного состояния человечества коснулось в основном деталей и только в весьма

малой степени — фундаментальных начал. Не будет преувеличением сказать, что

половина недостатков языка как способа выражения мысли и половина недостатков

мысли, обусловленных состоянием языка, происходит от того, что язык представляет

собой систему, возникшую благодаря пользованию грубыми и поверхностными

метафорами и несовершенной аналогией и выступающую в такой форме, которая

соответствовала варварскому воспитанию ее создателей, а не современных людей. Язык

— одна из тех умственных сфер, в которых мы мало поднялись над уровнем дикарей.

Здесь мы до сих пор как будто продолжаем рубить каменными топорами и с трудом

добывать огонь посредством трения.

Далее, одним из могущественнейших факторов в образе действий человечества

является метафизическое умозрение

192

. И хотя развитие и упадок его совершились в

сравнительно цивилизованных эпохах, тем не менее связь его с низшими стадиями

истории человеческой мысли может быть легко раскрыта. Можно напомнить уже

приведенное в книге свидетельство того, что одно из величайших метафизических учений

представляет собой лишь перенесение понятий из области религии в область философии;

философы, знакомые с представлением о призраках предметов, воспользовались им для

создания теории мысли, положив этим начало теории представлений.

Кроме того, изучение склада ума дикарей и варваров позволяет нам несравненно

шире и полнее исследовать мифологию. Надеюсь, что это достаточно доказано

собранными нами здесь фактами. У низших рас на всем земном шаре воздействие

внешних явлений на внутренний мир человека ведет не только к констатации фактов, но и

к созданию мифов; и это повторяется с таким постоянством, что может быть признано

психическим законом. Изучающий историю развития мысли приходит к важным выводам

при виде регулярности процессов образования мифов и того, как они, развиваясь в

практической жизни и увеличивая в силу различных причин свое влияние, превращаются

наконец в псевдоисторические легенды.

Поэзия полна мифов. И тому, кто желает понимать ее аналитически, весьма полезно

изучить ее и с этнографической стороны. Уровень мышления низших рас служит нам

ключом к пониманию поэзии и сам является ее частью, поскольку мифы (серьезного или

шуточного содержания) составляют предмет поэзии и включены в язык дикарей,

выражавших обычно свои мысли в смелых метафорах. Далее, история все более

становится могущественной силой, оказывающей влияние на интеллектуальное развитие,

а через него и на действия людей; поэтому одной из главных ошибок историков нужно

признать то, что они, вследствие недостаточного знакомства с истоками и ранними

стадиями развития мифов, не могут соответствующим образом оценить древние легенды,

чтобы отделить хронику от мифа, и, за редким исключением, бывают обычно склонны

относиться к преданиям или с безграничным доверием, или с безграничным

скептицизмом. Такой некритический подход приносит еще больше вреда, когда он

применяется к той части традиционных или документальных сказаний, которые у

некоторых племен играют роль священной истории. Дело не ограничивается тем, что в

предметном указателе к той или иной книге о диких племенах можно встретить

«назидательную» отсылку вроде: «Религия, см. Мифология». Важнее тот общественный

факт, что на верхних ступенях лестницы цивилизации сказания, представляющие

священную историю для одних религий, могут казаться другим мифическими легендами.

Это можно наблюдать и среди великих исторических религий мира, и в известной степени

даже между отдельными сектами.

Одна из главнейших причин, задерживающих развитие истории религии в

современном мире, заключается в том, что большая часть историков, которые занимаются

этим предметом, ищут в изучении мифологии оружие для уничтожения систем своих

противников, но никак не орудие для очищения и разъяснения собственных теорий.

Необходимым качеством истинного историка является беспристрастный взгляд на мифы

как на естественный результат творчества человеческого разума, пытающегося объяснить

те или иные факты в соответствии с уровнем мышления народа, создавшего эти мифы.

Кроме того, во всех случаях, где при проверке будет найдено противоречие мифов с

действительными событиями, историк должен смотреть на первые как на продукт,

чуждый истории, даже если эти события окажутся вполне объяснимыми с точки зрения

мифов. Этнографическое исследование жизни дикарей и варваров дает верное и

единственно рациональное познание общих законов развития мифов, необходимое для

правильной критики этого предмета.

Такие тесно связанные между собой области, как нравственность и право, были до

сих пор недостаточно исследованы с общей этнографической точки зрения, чтобы можно

было говорить о каких-то определенных выводах или результатах. Но, несмотря на это,

можно с уверенностью сказать, что всегда, когда эти вопросы рассматриваются даже

поверхностно, мы с каждым шагом открываем все новые сокровища знания. Теперь уже

очевидно, что исследователи, систематически изучающие нравственные и

законодательные учреждения человеческого рода, начиная от дикарей и варваров и кончая

цивилизованными народами, вводят таким образом в научное исследование этих

предметов необходимый элемент, которым чистые теоретики склонны пренебрегать.

Законы или правила, установленные каким-либо народом в известную пору его истории, в

соответствии с обстоятельствами и представлениями времени, составляют одну область

исследования. Законы и правила, которые существовали у них раньше, доставшись по

наследству от более древнего периода, и были только более или менее видоизменены,

чтобы согласоваться с новыми жизненными условиями, составляют другую область,

совершенно отличную от первой. На этнографии лежит обязанность установить прочную

связь между этими двумя областями, несмотря на пропасть, разделяющую их,— пропасть,

в которую постоянно падают доводы моралистов и законодателей. Выходят же они оттуда

изувеченными и беспомощными. В наше время этот исторический метод получает все

большее и большее распространение.

Никто не будет отрицать, что английское законодательство приобрело путем

видоизменения наследия прежних времен теории первородства и вещного владения,

которые так не похожи на продукты современной цивилизации, что нам приходится

возвращаться к средним векам, чтобы найти сколько-нибудь удовлетворительное их

объяснение. Что же касается настоящих пережитков, то не находим ли мы в наших

законах, относящихся к совсем недавнему прошлому, практически применявшиеся

постановления о неравноправности евреев и номинальные правила вызова на поединок?

Но нашего особого внимания заслуживает то, что развитие законов и переживание ими

времени, которое их породило, представляют собой процессы, действие которых не

ограничивается пределами писаных уставов относительно культурных народов. Допуская,

что ключ к законодательствам цивилизованных народов лежит в законах варваров, нужно

иметь в виду, что и законодатель-варвар руководствовался в своих суждениях не столько

какими-то фундаментальными началами, сколько почтительной (а иногда и

бессмысленно-почтительной) приверженностью к преданиям старины.

Эти истоки нельзя игнорировать при научном исследовании нравственности и

обычаев. Когда нравственные системы человеческого рода, начиная от грубейших

дикарей, будут рассмотрены и распределены по стадиям своего развития, этическая наука

получит возможность подвергать свои методы строгому испытанию на длинном пути

мировой истории добра и зла.

Заканчивая сочинение, половина которого представляет собой перечисление фактов,

относящихся к философии религии, мы предвидим вопрос: какое отношение имеют все

эти факты к исследованию истории религии? В том, что изучение религии нуждается в

новых данных и методах, мы можем убедиться на примере протестантизма, который

является основной системой религиозной мысли в Англии. Если мысленно провести

идеальную линию через его центр, то по одну сторону от этой линии окажутся люди,

строго придерживающиеся результатов Реформации XVI века или еще более древних

установок первых веков христианства, а по другую — те, кто не желают быть связанными

доктринальными суждениями прошлых столетий, вводят в богословие современную науку

и современную критику и энергично стремятся к новой реформации. На некотором

расстоянии от них с той и с другой стороны расположатся приверженцы более крайних

мнений. С одной стороны — англиканцы, которые постепенно начинают все больше

тяготеть к воззрениям Рима — системе, столь интересной для этнолога тем, что она

сохранила обряды, принадлежавшие еще варварской культуре, системе, ненавистной для

людей науки своей враждой к знанию и узурпацией умственного авторитета духовной

кастой, приводящей в наше время к тому, что престарелый епископ считает себя вправе

произносить приговоры результатам научных исследований, методы и значение которых

находятся вне пределов, как его знаний, так и умственных способностей. С другой

стороны, разум, подавляемый догматами, мстит за себя в другом месте, а иногда и в

области самой религии, в теологии, где он все более и более берет верх над аргументами

традиционных верований, подобно тому, как мажордом занимает место номинального

монарха. В еще более отдаленных от нашей условной линии областях мысли мистический

авторитет просто свергнут и изгнан, и престол чистого разума утвержден без всякого

сопротивления; чувства и воображение, в еще недалекие времена безраздельно связанные

с религиозными верованиями, обращаются к философии и положительной

нравственности, которая сама должна управлять человеческими действиями.

Таково бесконечное разнообразие мнений среди образованных граждан одной

цивилизованной страны в нашем веке, которому почти нет равного по успехам

положительных знаний и энергичному поиску истины как руководящего начала жизни.

Среди причин, обусловивших столь запутанное состояние общественной мысли в

отношении религии, есть одна, и весьма серьезная, о которой следует здесь упомянуть.

Она состоит в одностороннем применении исторического метода исследования к

религиозным доктринам и совершенном пренебрежении к этнографическому методу,

который способен открыть историческому методу путь к более отдаленным первобытным

областям мысли. Рассматривая каждое учение отдельно и независимо от других, решая

вопрос о его истинности или ложности в абстрактном смысле, теологи закрывают глаза на

известные истории факты, например на то, что один фазис религиозных верований есть

продукт другого, что во все времена религия включала в себя идеи, выражавшие ее более

или менее трансцендентальные представления в виде других догм, которые склонны

видоизменяться в ходе развития сознания. При этом старые формулы или сохраняют

прежнюю силу, изменяясь в своем значении, или же замещаются другими.

Многочисленные подтверждения этого принципа мы находим в христианстве. Достаточно

сравнить взгляды образованных людей в Риме в V в. со взглядами жителей Лондона XIX

в. на природу и деятельность души, духа и пр., чтобы убедиться, как изменились

религиозные представления даже в среде людей, являющихся представителями одного и

того же религиозного направления. Изучение этнографии в связи с религией

подтверждает теорию постепенного развития религиозных идей и обрядов.

В книге предложены некоторые гипотезы относительно того, в каком порядке

различные стадии религиозных учений и обрядов следовали друг за другом в истории

религии. Но насколько эти гипотезы верны, мне кажется вопросом второстепенным.

Важнее то, что этнографический метод в религиоведении признает необходимость

сравнения различных религий на всех стадиях развития культуры, так как значительную

часть учений и обрядов нельзя рассматривать как продукт отдельных религиозных систем.

Они представляют собой более или менее видоизмененные вариации того, что возникло в

рамках прежних верований. Исследователь религии, которому приходится иметь дело с

отдельными элементами веры и форм поклонения, должен отыскать их место в общей

схеме религии. Если окажется, что рассматриваемые учения или обряды перешли от более

ранней к позднейшей стадии религиозной мысли, тогда, как и при анализе любого

элемента культуры, нужно указать их место в процессе развития. При этом возникают

вопросы, представляют ли они продукт более ранних верований, но настолько здравый,

чтобы иметь право удержаться в позднейших? Произошли ли они от более примитивных

первоначальных верований и были изменены лишь настолько, чтобы соответствовать

более развитым взглядам? Являются ли они пережитками низших стадий мысли,

сохранившими свой авторитет в высших не из-за присущей им истины, а в силу преданий

старины? Уже одна постановка таких вопросов вызывает целый ряд мыслей, которыми

людям, дорожащим правдой, стоит заняться хотя бы потому, что они ведут к выявлению

высшей степени истины, доступной для нашего века. При изучении религии, которое

обещает, по-видимому, сделаться на многие годы одним из главных предметов,

занимающих современную мысль, не следует делать решительных выводов, основываясь

лишь на мнениях теологов, философов, биологов или естествоиспытателей.

Необходимо выслушать также этнографов и историков, которые могут указать на

историческое положение каждого воззрения и обряда, причем их исследования прошлого

должны простираться до самых глубоких слоев жизни дикарей, так как едва ли

существовало такое первобытное состояние человеческой мысли, которое не имело бы

отношения к нашим идеям или связь которого с нашей собственной жизнью была бы

окончательно порвана. Мы должны считать большим счастьем, что нам выпало жить в

один из тех богатых событиями периодов умственной и нравственной истории

человечества, когда недоступные в прошлом исследования открыты для нас. Долго ли

продолжатся эти счастливые дни — неизвестно. Можно ожидать, что успехи науки и

широкое распространение научного метода, с его неопровержимыми доказательствами и

непрерывным открытием новых фактов, более успешно, чем до сих пор, продвинет мир по

пути прогресса. Но если истории суждено повторяться, то нас ждут темные и

неподвижные века, когда на владение истиной будут претендовать лишь комментаторы и

приверженцы предания, века, когда великие мыслители нашего времени будут

приводиться в качестве авторитетов людьми, рабски применяющими их методы для

новых доказательств высших целей. В том и в другом случае на нас, для которых дорог

успех цивилизации, лежит обязанность воспользоваться настоящими благоприятными

обстоятельствами для того, чтобы прогресс, если ему суждено остановиться в будущем,

мог бы по крайней мере, остановиться на более высокой ступени. Для поборников всего

здравого и преобразователей всего ложного в современной культуре этнография может

быть полезной вдвойне. Она запечатлевает в человеческих умах идею прогрессивного

развития, которая, не уменьшая их уважения к предкам, побуждает их продолжать дело

прошлых веков с еще большей энергией, чтобы масса света в мире увеличилась и там, где

некогда на ощупь блуждали толпы варваров, культурные люди смогли идти вперед, ясно

видя путь перед собою. Более трудная задача этнографии состоит в распознавании

остатков древней культуры, обратившихся во вредные суеверия, и в произнесении им

смертного приговора. Но и это, хотя и менее возвышенное дело необходимо для блага

человечества. Таким образом, одновременно способствуя прогрессу и уничтожая

препятствия к нему, наука о культуре является наукой преимущественно преобразующей.



Примечания

1 В настоящее время отождествление культуры и цивилизации встречается только в

обыденном словоупотреблении (ср. «культурный человек» и «цивилизованный человек»).

В научном словоупотреблении это существенно различные термины. Культура (от лат.

cultura — возделывание) — способ и результат всей человеческой деятельности, в отличие

от того, что уже существует в природе; цивилизация (от лат. civilis — гражданский,

государственный) — эпоха классовых обществ, в отличие от обществ доклассовых, или

уровень их культуры, или тип, разновидность их культуры (ср. античная, европейская,

христианская и т. п. цивилизация). В то же время и теперь в научной литературе

встречается восходящее к Гегелю понимание цивилизации как материально-технической

базы духовной культуры, причем не обязательно культуры классового общества

(например, неолитическая цивилизация).

Трансцендентальный (от лат. transcendo — выхожу за пределы) — в средневековой

схоластической философии обозначение наиболее универсальных, высших определений

бытия; по Канту, придавшему термину новое значение,— априорных условий всякого

научного опыта.

Имеются в виду такие наименее исследованные в средние века области Северной

Евразии, как Сибирь и Европейский Север.

Одно из положений католического катехизиса: «То, во что веруют всюду, всегда и

все, и есть воистину правоверно».

Ордалии, суд божий (от позднелат. ordalium — суд) — распространенные в

предклассовом и раннеклассовом обществе судебные испытания огнем, водой, ядом,

поединком тяжущихся и т. п., во время которых, как считалось, высшие силы

обнаруживают виновного.

Здесь используется предложенная в XVIII и получившая распространение в XIX в.

трехчленная периодизация исторического процесса с выделением в нем стадий дикости

(присваивающее хозяйство, незнакомство с собственностью), варварства (возникновение

производящего хозяйства и собственности) и цивилизации (развитие производящего

хозяйства и законодательное закрепление собственности). Эта периодизация была

упорядочена выдающимся американским ученым Л. Г. Морганом и воспроизведена Ф.

Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства», однако в

современной науке она почти вышла из употребления.

Уподобление дикарей детям и утверждение, что они уступают по уму и

способностям цивилизованным людям, упрощенны и даже ошибочны. В своих областях

жизни отсталые племена проявляют не меньшие способности, чем развитые народы в

своих, а дети из таких племен, если они получают современное образование, в принципе

не уступают в своих успехах другим детям.

При всех сделанных здесь оговорках «теория развития, которая отдает должное как

движению вперед, так и упадку» отражает недостаточность фактических данных и

низкий, полубогословский уровень их интерпретации во времена Тайлора. Известные

этнографии случаи культурной деградации племен и народов — только исключения из

общего правила прогрессивного развития человечества.

Имеются в виду фараоны—строители крупнейших пирамид, правление которых

относится к периоду, называемому теперь периодом Древнего царства.

Баптистерий (греч. baptisterion — купель) — помещение для обряда крещения,

крещальня.

Террамары (от итал. terra — земля и marna — мергель) — археологическая

культура бронзового века в Северной Италии. Укрепленные поселения, иногда на сваях,

погребения в урнах.

Мегалиты (от греч. megas — большой и litos — камень.) — постройки из огромных

каменных глыб 3—2 тысячелетия до н. э., по-видимому, главным образом культового

назначения. Впервые изучены в кельтских областях Западной Европы; поэтому отдельные

виды мегалитов названы кельтскими словами. «менгир» (отдельно стоящий каменный

столб), «дольмен» (столоподобное сооружение из нескольких камней), «кромлех» (камни,

поставленные по кругу) и т. д.

Кельт (совпадение с названием народа кельтов случайно) — древний вид топора с

коленчатой рукоятью.

Оккультизм (от лат. осси11и§—тайный, сокровенный)—общее название учений,

якобы владеющих способами общения со сверхъестественными силами и доступных

только избранным, посвященным. Наиболее известны такие виды оккультизма, как

спиритизм, теософия, антропософия.

Манихеи — последователи религиозного учения, основанного в III в. Мани,

который, по преданию, проповедовал в Персии, Средней Азии, Индии. В основе

манихейства — дуалистическое учение о борьбе добра и зла, света и тьмы как

изначальных и равноправных принципов бытия. Оказало влияние на средневековые

дуалистические ереси. Катары (от греч. katharos — чистый) — приверженцы ереси XI—

XIII вв., распространившейся в Западной, Европе преимущественно среди ремесленников

и части крестьян. Считая материальный мир порождением дьявола, осуждали все земное,

призывали к аскетизму, обличали католическое духовенство. Их вероучение легло в

основу ереси альбигойцев — участников еретического движения в Южной Франции в XII

—XIII вв., которые выступали против догматов католической церкви, церковного

землевладения и десятины. Альбигойцы были осуждены Вселенским собором 1215 г. и

разгромлены в Альбигойских войнах. Богомилы — участники еретического

антифеодального движения на Балканах в Х—XIV вв. (затем, до XVII в., секта).

Религиозно-философское учение богомилов близко к павликианам и оказало влияние на

катаров и альбигойцев. Павликиане (от имени апостола Павла) — приверженцы

еретического антифеодального движения в христианстве, возникшего на востоке

Византийской империи в VII в. Религиозно-философское учение павликиан основывалось

на дуализме. В IX в. они создали в Малой Азии свое государство, разгромленное

византийскими войсками в 878 г.; большая часть их бежала в Армению. Догматика

павликиан оказала влияние на богомильство. Моравские братья,чешские братья —

религиозная секта в Чехии, основанная в середине XV в. последователями П.

Хельчицкого. Отрицали государство, сословное и имущественное неравенство,

проповедовали отказ от насильственной борьбы. После поражения Чешского восстания

1618—1620 гг. разгромлены.

Кувада (от франц. couvade — высиживание яиц) — обычай демонстрации отцом

своей причастности к рождению ребенка, возникший, по наиболее обоснованному

мнению, в эпоху перехода от материнского к отцовскому счету родства.

В древнегреческом мифе Сфинкс — чудовище с головой женщины, туловищем

льва и с огромными крыльями — поселился возле города Фив и требовал все новых

человеческих жертв, пока кто-нибудь не разгадает его загадку: «Кто утром ходит на

четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?» Загадку разгадал Эдип, ставший царем

Фив: человек в младенчестве ползает на четвереньках, в расцвете сил ходит прямо, а в

старости опирается на посох.

Одна из сект почитателей индуистской богини Кали, которой приносились

человеческие жертвоприношения, в том числе похищенными на дорогах путниками.

Срёз — последний царь Лидии в Малой Азии (560—546 гг. до н. э.), подчинивший

себе почти все малоазиатские города. Килон — глава неудавшегося заговора в Афинах ок.

640 г. до н. э.; потерпев поражение, он со сподвижниками укрылся в храме богини Афины,

дававшем право убежища, но был взят там измором.

В библейском мифе Иосиф Прекрасный, сын еврейского патриарха Иакова,

ставший первым вельможей египетского царства, видит или отгадывает вещие сны. В

двух своих снах он видит, как снопы, связанные его братьями, кланяются связанному им

снопу и как ему пришли поклониться солнце, луна и одиннадцать звезд,— все это

возвещает грядущее возвышение Иосифа не только над братьями, но и над отцом с

матерью. В трех других случаях он толкует сны вельмож фараона, предсказывая

виночерпию восстановление в должности, а хлебодару казнь и, наконец, самого фараона

— о семи тучных коровах, пожранных семью тощими, и семи хороших колосках,

пожранных .семью иссушенными. Истолковав эти сны как наступление семи лет

изобилия, за которыми последуют семь лет недорода, он получает чрезвычайные

полномочия.

Буллы римских пап Григория IX в XIII в. и особенно Иннокентия VIII в XV в.

утверждали веру в колдунов и ведьм, которых предлагалось ловить и уничтожать.

В средневековом христианском учении о нечистой силе инкубы – демоны

мужского, а суккубы — женского пола, с которыми якобы сожительствуют ведьмы и

колдуны.

В мусульманской мифологии духи, по большей части злые. Вера в них возникает в

доисламской Аравии и сохраняется на мусульманском Востоке, где, однако, они отнесены

к низшему слою иерархии сверхъестественных существ.

В мифологии германских народов низшие духи, среди которых часто различают

светлых эльфов и темных гномов. В упорядоченной средневековой демонологии эльфы

обычно выступают как духи стихийных сил: огня, воздуха, воды, земли.

Законы Ману — приписываемый мифическому прародителю людей Ману сборник

предписаний, обязательных для каждого индийца в соответствии с религиозными

догматами брахманизма.

Сведенборг Эмануэль (1688—1772) —шведский философ. Создал теософское

учение о «потусторонней» жизни и о поведении бесплотных духов.

Геката — в древнегреческой мифологии богиня мрака и колдовства,

отождествлялась с богиней луны Селеной, богиней охоты Артемидой, богиней

подземного царства Персефоной.

Эскимосский шаман.

Конфуций (Кун-цзы) (ок. 551—479 до н. э.) — древнекитайский мыслитель,

создатель философско-этического учения конфуцианства, превратившегося на рубеже н.

э. в религию. Важнейшее место в конфуцианстве принадлежит уважению существующих

порядков, представлениям о их незыблемости, почитанию предков, соблюдению

старинных обрядов.

30 Так называемое чудо святого Януария, совершавшееся во время кардинальского

богослужения в одноименной церкви в Неаполе, состояло в том, что в стеклянном

ковчежце в результате определенных манипуляций разжижались и начинали кипеть

сгустки, выдаваемые за кровь этого святого. К началу XX в. был выяснен химический

состав жидкости, густевшей при нормальной температуре и закипавшей в тепле

церковных свечей, и в римском Народном доме было публично воспроизведено «чудо»

святого Януария.

Тесен — в древнегреческой мифологии афинский герой, совершивший множество

подвигов (убийство чудовища Минотавра, разбойника Прокруста и др.) и объединивший

Аттику вокруг Афин.