Вигель Ф.Ф. Записки

Подождите немного. Документ загружается.

П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы

Филипп Филиппoвич

BИГEЛЬ

ImWerdenVerlag

München 2005

ЗАПИСКИ

(под редакцией С. Я. Штрайха). Захаров, М.: 2000

Впервые в интepнeтe опубликовано на сайте «Российский мемуарий»

http://imwerden.de

СОДЕРЖАНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ................................................................................. 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ............................................................................... 56

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ .............................................................................. 121

ЧACTЬ ЧETBEPTAЯ ...................................................................... 172

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ............................................................................... 206

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ............................................................................ 241

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ ......................................................................... 297

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В наше время появилось бесчисленное множество исторических записок; ими наводнен

Запад Европы. Иные из них мало занимательны, другие мало правдивы; но все могут, для

будущих историков, быть более или менее полезны. Сии источники, иногда весьма мутные,

быв собраны, пропущены сквозь беспристрастную критику, очищены вкусом и гением, мо-

гут составить величественный, ясный поток, коим Карамзины грядущих времен будут напоять

любопытную жажду к познаниям, более и более увеличивающуюся в моем отечестве.

Давно родилась во мне мысль и желание обратиться в один из сих источников, продлить

к концу приближающееся, тленное и малозначительное бытие мое, превратить его в сущес-

твование столь же неизвестное, невидимое, в журчание неслышимое, с надеждою случайно

брызнуть когда-нибудь из мрака и земли и быть замечену каким-нибудь великим мужем, кото

рый удостоит приобщить меня к своему бессмертию или, по крайней мере, долговечию.

Обстоятельства, не благоприятствующие намерению моему, препятствовали мне досе-

ле приводить его в исполнение. Они не переменились, но я решился вопреки им приступить

к труду сему, столь заманчивому, быть может, бесполезному для других, но для меня уже тем

полезному, что доставляет мне занятие на весь остаток дней моих.

По большей части исторические записки составляются государственными людьми, пол-

ководцами, любимцами царей, одним словом, действующими лицами, которые, описывая

происшествия, на кои они имели влияние и в коих сами участвовали, открывают потомству

важные тайны, едва угадываемые современниками: их записки — главнейшие источники для

истории. Но если сим актерам ведомо все закулисное, то между зрителями разве не может

быть таких, коих замечания пригодились бы также потомству? Им одним могут быть известны

толки и суждения партера; прислушиваясь к ним внимательным ухом, они в то же время мо-

гут зорким оком проникать в самую глубину сцены, и если они хоть сколько-нибудь одарены

умом наблюдательным и счастливою памятью, то сколько любопытного и неизвестного могут

сообщить они своим потомкам!

От самого рождения природой и фортуной быв осужден, по мнению моему, более чем

на ничтожество, во всем получив от судьбы посредственность в удел, я, однако же, беседовал

много с мудрейшими из моих соотечественников, был в самых близких сношениях с просве

щеннейшими из них; глупцы и невежды мне также вовсе не были чужды: я долго жил посреди

их и в мыслях часто мерил пространство, тех и других отделяющее. Я не убегал также от нище

ты и не отказывался от знакомства с богатыми: от знатного до простолюдина, все состояния

мне были известны. Пространнейшее государство в мире проезжал я от Востока до Запада

и от Юга до Севера и был вне пределов его; его блестящие столицы и отдаленнейшие от них

провинции, непроходимые леса Сибири и безлюдные степи Новороссийского края мне равно

знакомы. Я пил воды Селенги и Сены и от вершины Хамар-Дабана странствовал до Содома

Нового Завета [т. е. от Забайкалья до Парижа], который посетил я после падения минутной

великой империи.

Я родился при Екатерине, записан в службу при Павле, действительно и деятельно про-

должал оную при Александре и оканчиваю ее при Николае. Еще в младенческом возрасте все

окружавшее меня сильно возбуждало во мне внимание и любопытство, все врезывалось мне

в память и все в ней сохранилось.

Пока еще лета не лишили меня сей способности, желаю я внукам моих соотечественни-

ков, за неимением собственных, завещать повесть о разнообразных предметах, встреченных

мною на длинном пути не совсем обыкновенной жизни.

О себе буду говорить мало: скромность не позволит мне хвалиться добрыми, но весьма

обыкновенными свойствами, которые едва могут служить перевесом бесчисленным недостат-

кам или даже порокам; а стыд, который еще знали в наше время, не допустит меня открывать

последних. Не имея великой славы Жан-Жака Руссо, не имею и прав на бесстыдство его.

В описываемом мною я буду ничто: я буду только рама или, лучше сказать, маляр, встав-

ляющий в нее попеременно картины и портреты и многоразличием их старающийся заменить

недостаток в искусстве живописном.

Младший из всего многочисленного своего семейства, он (отец автора) родился 12 июня

1740 года; не знаю, когда поступил он в кадетский корпус, но знаю только, что в последний

год царствования Елисаветы Петровны был уже он в нем прапорщиком и преподавал науки

кадетам, из коих многие были ему ровесниками.

Немецкое происхождение и совершенное знание фронтовой службы ввели его в особен-

ную милость к наследнику престола. Сделавшись императором, Петр III уравнял кадетских

офицеров с гвардейскими и, щедрый на награды, как сын и внук, в продолжение шестимесяч-

ного царствования своего, произвел отца моего в подпоручики, в поручики и в капитан-по-

ручики. Приближался Петров день, царские именины, и барон Унгерн-Штернберг, генерал-

адъютант и двоюродный дядя моего отца, объявил именем государя, что в сей день он будет

пожалован флигель-адъютантом. Можно посудить о радости двадцатидвухлетнего юноши; он

из Ораниенбаума поскакал в Петербург, чтобы закупить все нужное к обмундировке. Но пре-

жде 29 июня было 28-е. В этот день, проходя утром чрез Исаакиевскую площадь и ничего не

ведая, он был схвачен и посажен под караул: Екатерина вступила на престол.

«Тогда попали в честь Орловы», а отец мой, подобно деду Пушкина, — «в крепость,

в карантин». Но он не долго в нем оставался, не более двух недель; его выпустили и, не

бывши в числе крупных любимцев, он скоро исчез в толпе и возвратился к своим корпусным

занятиям.

С величайшим любопытством прислушивался я в ребячестве к рассказам покойного

отца о благодетеле его, Петре III. Он не хвалил его наружности, об уме слова не было; но

зато с восторгом говаривал он о душевной его доброте и беспримерной снисходительности к

окружающим.

Я рос в Киеве, никогда не видал царей и представлял их себе хотя и людьми, нам подоб-

ными, но имеющими еще более важности и величия, чем сам митрополит. Оттого бывал я в

крайнем изумлении, когда слышал об огромнейшей чаше с пуншем, о целой горе курительно-

го табаку и о десятках трубок, находившихся по вечерам в приемной у императора, который

расхаживал, балагурил, и если не приневоливал, то усердно приглашал всех этим потешаться.

Мне это казалось слишком милостиво.

Около тридцати пяти лет служил мой отец Екатерине Второй верой и правдой, всегда

с благоговением произносил ее имя, никогда не позволял себе осуждать ее слабостей (о том

у нас в доме и помину не было), но зато никогда и не удавалось мне слышать от него тех за-

служенных похвал, коими все ее превозносили. С растроганным видом говаривал он о ее на-

следнике: по уверению его (а ему верить было можно) и многих других, Павел Петрович был

в детстве прекраснейший ребенок и между тем чрезвычайно похож на отца своего, который,

однако же, был ни хорош, ни дурен.

В 1764 году отец мой, после долгой разлуки, посетил слепого и умирающего своего отца,

принял его благословение и последний вздох (но наследства никакого) и, возвратись в Петер-

бург, был выпущен в армию с чином премьер-майора и определен в генеральный штаб.

Отец мой охотно посещал Пензу: он свел там дружбу с воеводою, Андреем Алексееви-

чем Всеволожским; отличавшимся некоторою образованностью, кротким нравом и приятным

обхождением.

Некогда слобода, а со времен царствования Алексея Михайловича — провинциальный

город, Пенза состояла тогда из десятка не весьма больших деревянных господских хором и

нескольких сотен обывательских домиков, из коих многие были крыты соломою и имели плет-

невые заборы. Соборная каменная церковь, которая величиною едва ли превосходила мно-

гие сельские храмы, с тех пор построенные, и несколько каменных и деревянных небольших

приходских церквей служили единственным ей украшением. Чтобы судить о неприхотливости

тогдашнего образа жизни пензенских дворян, надобно знать, что ни у одного из них не было

фаянсовой посуды, у всех подавали глиняную, муравленую (зато человек хотя несколько до-

статочный не садился за стол без двадцати четырех блюд, похлебок, студеней, взваров, пи-

рожных). У одного только Михаила Ильича Мартынова, владельца тысячи душ, более других

гостеприимного и роскошного, было с полдюжины серебряных ложек; их клали пред почет-

ными гостями, а другие должны были довольствоваться оловянными. Многочисленная двор-

ня, псарня и конюшня поглощали тогда все доходы с господских имений.

По случаю рождения первого внука Екатерины, столь славного Александра Павловича,

было во всей армии большое производство по старшинству. В сие производство попал и отец

мой: он пожалован полковником в Нарвский карабинерный полк, сверх комплекта. Тогда пол-

ковник был и чин, и место; название полковых командиров не было употребляемо, а полков-

ники, не имеющие полков, были приписываемы к ним сверх комплекта и могли к ним почти

и не являться и жить где угодно, в ожидании назначения. И потому-то отец мой возвратился

опять в свое поместье.

Недолго, однако же, мог он подышать свободой и заняться хозяйством: ему скоро дали

Алексопольский пехотный полк, который был расположен на берегах Днепра, во вновь заня-

тых тогда степях Новороссийского края.

Начали строить Херсон.

Явился сам Потемкин. В младенчестве моем я так много слышал о сем гиганте, столь

внезапно свалившемся тогда во гроб, что мне невозможно, хотя вкратце, не изобразить его.

Невиданную еще дотоле в вельможе силу свою он никогда не употреблял во зло. Он был

вовсе не мстителен, не злопамятен; а его все боялись. Он был отважен, властолюбив, иногда

ленив до неподвижности, а иногда деятелен до невозможности. Одним словом, в нем видно

было все, чем славится русский народ, и все то, чем по справедливости его упрекают; а со

всем тем он русскими не был любим. Сие покажется загадкой, а ее можно объяснить весьма

естественно. Не одна привязанность к нему императрицы давала ему сие могущество, но по-

лученная им от природы нравственная сила характера и ума ему все покоряла: в нем страши-

лись не того, что он делает, а того, что может делать. Бранных, ругательных слов, кои многие

из начальников себе позволяли с подчиненными, от него никто не слыхивал; в нем совсем не

было того, что привыкли мы называть спесью. Но в простом его обхождении было нечто осо-

бенно обидное; взор его, все телодвижения, казалось, говорили присутствующим: «вы не сто-

ите моего гнева». Его невзыскательность, снисходительность весьма очевидно проистекали от

неистощимого его презрения к людям; а чем можно более оскорбить их самолюбие?

Его рассеянно-прихотливый взгляд в обществах иногда останавливался или, лучше ска-

зать, скользил на приятном лице моей матери. Сего достаточно было, чтобы встревожить сов-

сем не ревнивого, но благородно-самолюбивого отца моего. В один вечер звездоносные шуты

тешили светлейшего разговорами о женской красоте; один из них объявил, что он никогда не

видал столь прелестной маленькой ножки, как у моей матери. «Неужели? — сказал Потем-

кин. — Я не приметил. Когда-нибудь приглашу ее к себе и попрошу показать мне без чулка».

И не прошло двух дней, как мой отец узнал о сем разговоре. Можно себе вообразить страх и

гнев, коим он вскипел; он представлял себе отчаяние супруги, если б ей осмелились сделать

столь обидное предложение. Для предупреждения всяких неприятностей он упросил ее отпра-

виться немедленно в деревню.

Несколько времени спустя после сей домашней тревоги, о коей виновник ее вовсе ни-

чего не знал, прибыл в Херсон Виртембергский принц Фридрих для командования дивизией,

в которой находился мой отец. Своенравию, странностям его не было пределов. С таким на-

чальником трудно было ужиться отцу моему; взаимные жалобы их наскучили князю Потем-

кину, и он решился развести их. В разлуке с женою, с детьми, посреди таких неприятностей,

моему отцу самому желательно было отойти с честию.

Он был уже семь лет полковником; ему доставалось в бригадиры, а в сем чине немногим

оставляли полки. Потемкин представил его к чину и вместе с тем полк его отдал другому. Сие

не совсем было приятно, но делать было нечего: он был, по крайней мере, утешен мыслию

близкого свидания с семейством и вскоре потом отправился в Пензу. Возвратившись туда, он

недолго дожидался производства: он получил бригадирский чин, но с назначением к определе-

нию в обер-комендантскую или комендантскую должность.

Не прошло года но прибытии отца моего в пензенскую деревню свою Симбухино, как я

в ней родился среди сельской тишины.

Я был еще на руках кормилицы, когда в жизни моих родителей произошла важная пе-

ремена. Вот как сие случилось. Князь Потемкин наконец поссорился с Виртембергским при-

нцем и, так сказать, почти его прогнал. Один из его любимцев, Василий Степанович Попов,

с которым отец мой был хорошо знаком, но не имел никаких связей, разговорился об нем

с князем и представил как жертву своенравия принца. Потемкин был великодушен, как все

люди сильные и умные: он начал с того, что бригадиру, почти в отставке жившему, доставил

генерал-майорский чин, а потом чрез г. Попова прислал ему письмо, адресованное на имя

тогдашнего статс-секретаря (после канцлера) Безбородки. В сем письме, выражаясь с ве-

личайшим участием о своем клиенте, он требовал повелительно, чтоб ему дано было первое

вакантное место, согласно с его желанием.

С сим письмом оставалось только отцу моему поскакать в Петербург: с таким талис-

маном в руке хлопотать ему там было нечего. Безбородко объявил ему, что открываются две

вакансии: олонецкого губернатора и киевского обер-коменданта. Он предпочел последнее из

сих двух мест, в хорошем климате, почетное, спокойное и законно-прибыльное, ибо доходы с

тысячи душ давались на содержание занимавших оное. Сие место было обещано другому, но

нельзя было идти против воли Потемкина.

Едва исполнилось мне семь лет, как мне наняли учителя немца, Христиана Ивановича

Мута.

Еще до г. Мута учил уже меня русской грамоте по Псалтырю и Часослову наш крепост-

ной, молодой человек Александр Никитин, род дядьки при братьях моих. Разумеется, я редко

принимался за книгу, но метода моего русского учителя была прекрасная: сколь бы ни нич-

тожны были успехи мои в чтении, он всегда дивился чудесной понятливости маленького ба-

рина и тем возбуждал меня к новым чудесам. Совсем противное делал г. Мут: часто пожимал

он плечами, с состраданием говоря о моей бестолковости; наказывал редко, и то за явные

ослушания, и как наказывал! Ставил в угол на колени, а иногда бил линейкой.

С детским простодушием человек сей соединял самую чистейшую нравственность. Он

имел удивительную память и познания, посредством ее приобретаемые: знал хорошо исто-

рию, географию, знал правильно французский язык, но выговаривал на нем Бог знает как.

Что сам знал, тому помаленьку учил и меня. Когда я попривык к нему и начал понимать по-

немецки, то разговоры с ним начали для меня становиться занимательнее; мало-помалу начал

я даже заимствовать и некоторые из его привычек. Например, он любил собирать гербовые

печати со всех пакетов, получаемых отцом моим и кем бы то ни было, он их потом наклеивал

на большие листы; мне это понравилось, я скоро начал то же делать и мог узнавать гербы всех

известнейших в России фамилий. Хотя он не был ботаник, но собирал разные цветы, травы и

растения, клал их по листам, одним словом, составлял гербарий, и у меня до сих пор страсть

к коллекциям. Все, что касается до хронологии достопамятнейших происшествий в мире, до

генеалогии знаменитейших домов в Европе, знал он наизусть, и впоследствии по этой части

мог бы и я с ним состязаться.

Некоторое время жили мы с ним, так сказать, с глазу на глаз, но скоро одиночество мое

прекратилось, и общество мое умножилось несколькими товарищами. Средства воспитания

были тогда так скудны, что их родители у моих выпрашивали как милости дозволения детям

своим со мной учиться. Их было трое: сыновья артиллерийского генерал-майора Нилуса, гар-

низонного майора Яхонтова и штаб-лекаря Яновского. Между ними, как хозяйский сын, брал

я натурально первенство; но г. Мут не оказывал мне ни малейшего предпочтения, а иногда

в молчании улыбался прилежнейшему. Поутру задавал он нам уроки, которые мы твердили

и должны были сказывать ему перед обедом; а он между тем читал про себя что-нибудь из

истории и географии с тем, чтобы после обеда в виде повести нам это пересказывать. Таким

образом узнал я историю иудеев, ассириян, мидян, персов и греков, но до Рима едва только с

ним дошли. Говоря словами Пушкина, мы учились чему-нибудь и как-нибудь.

Сверх того я брал еще другие уроки: софийский кафедральный протоиерей Сигаревич

преподавал мне Закон Божий, артиллерийский штык-юнкер Скрипкин учил меня арифметике

и геометрии, наукам, в коих, мимоходом сказать, я весьма мало успевал. Один малороссий-

ский виртуоз, которого очень хвалили (кажется, звали его Чернецкий), учил меня играть на

фортепиано, а какой-то маляр учил рисовать. Не моя вина, если в обоих сих искусствах я не

мастер: нашли, что они бесполезны, и скоро заставили бросить, тогда как к музыке я всегда

чувствовал особенную склонность. Старшие братья, выпущенные гораздо после в кавалерий-

ские полки, учили меня ездить верхом, а про танцы еще речь впереди.

Хотя в 1797 году детский возраст мой еще не прошел, но как это был год великих пере-

мен в судьбе целой России, равно как и в моей ребячьей жизни, то им следует заключить здесь

главу сию. В сем первом периоде моего существования являлись мне, однако же, некоторые

примечательные лица, о коих я ни слова не упомянул, вопреки обещанию, данному самому

себе и читателю. И потому прежде всего прошу позволения обратиться к ним и исправить

сделанное мною упущение.

Всего памятнее мне одна вельможная дама, которая почти каждый год посещала Киев и

коей приезд приводил в движение, можно сказать, в волнение весь дом наш. Это была графи-

ня Александра Васильевна Браницкая, любимая племянница князя Потемкина и жена поль-

ского коронного гетмана. Не знаю, где и как познакомилась она с моею матерью; но она ее

полюбила, и когда езжала в собственный городок, известный под именем Белой Церкви, на-

ходившийся тогда за границей, хотя только в 80 верстах от Киева, то проездом чрез сей город

всегда у нас останавливалась и живала по неделе и по две. Потемкина уже не было на свете;

но любимица его, принявшая его последний вздох, все еще как будто бы озарялась его славою.

Умнейшая из пяти сестер, урожденных Энгельгардтовых, она была их и богаче. Императрица

особенно благоволила к ней и, сверх того, ласкала ее как жену довольно сильного польского

магната, преданного России. По всем сим причинам знаки уважения, ей оказываемые, были

преувеличены, и, чтобы посудить об обычаях тогдашнего времени, чему ныне с трудом пове-

рят, все почетнейшие дамы и даже генеральши подходили к ней к руке; а она, умная, добрая и

совсем не гордая женщина, без всякого затруднения и преспокойно ее подавала им. Мать моя

смотрела на то без удивления, нимало не осуждала сего, но, вероятно, чувствуя все непри-

личие такого раболепства, сама от него воздерживалась. Вообще обхождение ее с графиней

Браницкой было самое свободное, приязненное, и разницу во взаимных их отношениях можно

было только заметить из ты и вы, которые они друг другу говорили.

Могущество Потемкина вызвало из смоленской деревни прекрасных его племянниц,

где получили они обыкновенное тогдашнее провинциальное воспитание. Старшая из них,

Браницкая, уже неспособна была к принятию блестящей образованности Екатеринина дво-

ра. Но, имея ум, характер, бывши в самых тесных, иные говорят, в непозволительных связях

со всемогущим своим дядею, она облеклась в какую-то величественность и ею прикрывала

недостатки своего воспитания. Вышедши замуж за человека расточительного, который был

вдвое ее старее, в такой век, который нравственностью не отличался, она всю жизнь осталась

примером верности супругу, несколько раз спасала его от разорения и бережливостью своею,

может быть и скупостью, удвоила огромное его состояние.

Жил-был тогда в Киеве один барин, да еще же и князь, который, кажется, почитал себя

выше обыкновенной знати. Фамилия Дашковых происходила от рода князей смоленских, по-

томство коих, за исключением Вяземских, при польском правительстве утратило княжеское

свое достоинство. Князья Дашковы не размножились, как другие княжеские роды, и их имя

в русской истории нигде не встречается. Первый и последний блеск дала ему честолюбивая

женщина, которая почитала себя рожденною с тем, чтобы располагать судьбою царей (Ека-

терина Романовна Дашкова, помогавшая Екатерине убрать с престола ее мужа, Петра III).

Сын ее, последний в своем роде, был ею воспитан на славу; она возила его с собою по всем

иностранным государствам, всему его учила и в Эдинбурге доставила ему диплом на звание

доктора прав, богословия и даже медицины. Но учение и самый опыт не дают того, что приро-

да отняла.

Участию матери своей в возведении на престол Екатерины Второй был обязан князь

Дашков быстрым повышением в чинах: в двадцать пять лет он командовал уже сибирским

гренадерским полком и стоял с ним в Киеве. Тут ему приглянулась одна девочка, дочь обла-

гороженного чинами купца Семена Никифоровича Алферова. По высоким философическим

понятиям, которые почерпнул он в своих путешествиях, по примеру английских лордов, коим

он старался подражать и кои часто ничтожных тварей, из одной оригинальности, возводят в

звание супруг своих, он долго не задумался, взял да и женился, не быв даже серьезно влюб-

лен. Сей брак поссорил его с матерью, разорвал связи его с обществом столиц и заставил его

поселиться в Киеве. Он сдал полк; но, по старой памяти к услугам матери, производство для

него не остановилось, и он получил чины бригадира и генерал-майора.

Горе ученым глупцам! Для головы их обширные познания то же, что жирная пища для

слабого желудка: их беспрестанно несет вздором.

Самолюбивейший из смертных, Дашков полагал, что способен управлять государством,

и осужден был скрывать свое величие в низеньком доме самого грязного киевского переулка.

Там собирал он около себя веселых людей, каких мог найти в Киеве, шутов, всякую иностран-

ную сволочь, шумом сего общества старался заглушить страдания своей гордости. Несчас-

тный утешался презрением, которое мог он изливать на всех окружающих его, на жену, на

тестя, на всю родню их.

Несмотря на несправедливое пренебрежение, которое он также оказывал как жителям

того города, который выбрал он постоянным местопребыванием, так и обычаям их, они снача-

ла приглашали его на все праздники свои, на все вечеринки. Он был красивый, видный муж-

чина и страстный охотник до танцев, которые тогда были едва ли не более в моде, чем ныне;

но он не хотел на вечерах сих ни одну даму, ни одну девицу пригласить, а с начала до конца

беспрестанно танцевал с одной своей женой. Как бы не замечая, что есть хозяева, есть гости,

он без церемонии сажал ее к себе на колени и целовал взасос; потом, за что-нибудь поссорив-

шись с ней, при всех начинал ее бить по щекам.

Мои родители застали его уже женатого и сначала, как и все другие, водили с ним зна-

комство. Досадуя на целый мир, он всех поносил, всех клеветал и тем уже охолодил отца мое-

го. Один вечер, будучи у нас, он за что-то прогневался на жену и дал ей толчка; тогда отец мой

ему напомнил, что он не дома, и просил для супружеских исправлений избрать другое место.

Он гордо поглядел на него, не сказав ни слова, потом взял под руку битую жену и вышел с

нею с тем, чтобы никогда не возвращаться; с тех пор он сделался непримиримым врагом отца

моего. Сей пример подействовал на киевлян; наскучив его отвратительными странностями,

один за другим перестали к нему ездить и звать его к себе. Несколько лет прожил он потом

в шумном своем уединении, среди грубых, отчаянных наслаждений, ни на что не употребляе-

мый, забытый двором и ненавидимый обществом.

Мне необходимо говорить теперь о вельможе, в 1797 г. начальствовавшем в Киеве. Его

пребывание в сем городе имело большое влияние на судьбу некоторых членов моего семейства

и на мою собственную. В графе Иване Петровиче Салтыкове можно было видеть тип старин-

ного барства, но уже привыкшего к европейскому образу жизни; он любил жить не столько

прихотливо, как широко, имел многочисленную, но хорошо одетую прислугу, дорогие экипа-

жи, красивых лошадей, блестящую сбрую; если не всякий, то по крайней мере весьма многие

имели право ежедневно садиться за его обильный и вкусный стол. В обхождении его, весьма

простом, был всегда заметен навык первенства и начальства; вообще он был ума не высокого,

однако же не без способностей и сметливости; он не чужд был даже хитрости, но она в нем так

перемешана была с добродушием, что его же за то хвалили. Как воин, он более был известен

храбростию, чем искусством.

Семейство его находилось в Петербурге. Для перемены любил он раз или два в неделю

проводить вечера у нас, и обыкновенно в сопровождении Алексеева, любимейшего из своих

адъютантов.

У этого Алексеева была самая счастливая физиономия, самый счастливый характер; я не

знал почти людей, которые бы его не любили, и ни одного, которого бы он не любил.

Умному отцу моему и умной сестре Наталье с самого начала полюбилось в нем что-то

такое, что лучше богатства, ума и знатности: прекрасная душа в стройном теле, которая отра-

жалась на свежем, как утро, румяном, красивом лице.

Не прошло месяца после сговора, который был 14 октября 1797 года, как граф Салты-

ков получил известие, что он переведен военным губернатором в Москву.

Надобно было приготовляться в одно время и к свадьбе, и к разлуке. Среди сих приго-

товлений отцу моему пришло на мысль отправить меня с зятем и сестрой, коей попечениям,

несмотря на ее молодость, можно было поручить меня с полною доверенностью.

Свадьбу сыграли мы 20 января 1798 года, а в путь отправились 16 февраля.

Есть чувствования, которые не только другим, но и самому себе объяснить весьма труд-

но. Первый раз в жизни покидал я все родимое, все мне любезное, священный Киев и благо-

словенное семейство, в котором я родился. Голова моя была полна слышанными рассказами

про Москву белокаменную, про ее обширность, ее великолепие, ее сорок сороков церквей. В

сем расположении духа, с печалью и радостию вместе, выехал я из Киева.

Москва произвела на меня то действие, которое обыкновенно производят большие сто-

лицы на провинциалов, никогда их не видавших, старых ли или малых: я был еще более оглу-

шен ее шумом, чем удивлен огромностью ее зданий. По набожности сестры моей, мы от заста-

вы отправились прямо к Воскресенским воротам помолиться Иверской Богоматери; вокруг

часовни, где поставлен ее образ, в двух узких отверстиях, ведущих к Кремлю, беспрестанно

кипит народ, ломятся экипажи. Во время молебна мне все казалось, что подле нас идут на

приступ.

Квартира, которую дали зятю моему в казенном доме, называемом Тверским или Чер-

нышевским, или домом главнокомандующего, была просторна, довольно красива, а мне по-

казалась даже великолепна. Мы занимали комнат двенадцать в одном из загнутых флигелей

внутри двора сказанного дома. Из окошек были видны только высокие палаты, в коих жил на-

чальник Москвы и зятя моего и пред коим наш флигель казался на коленях, да еще не весьма

обширный двор, с утра до вечера наполненный каретами, в коих приезжали не к нам с посе-

щениями, а с поклонением к фельдмаршалу и жене его.

Мы жили почти в совершенном уединении: сестра редко делала и принимала визиты. Шум

и блеск были вокруг стен наших, а внутри царствовала тишина и молчание. Я начинал сравни-

вать настоящее положение наше с прошедшим... Тяжело вздохнул я; мне казалось, что наша

доля самая низкая в мире. Моральная болезнь, врожденная, хотя и не наследственная, которую

ни религия, ни рассудок, ни опыт доселе совершенно излечить не могли, жестокое самолюбие,

источник немногих для меня наслаждений и бесчисленных страданий в жизни, сия болезнь в

первый раз открылась во мне с некоторою силою; тогда-то заронились мне в сердце первые се-

мена отвращения от аристократии, впоследствии столь постоянно развивавшиеся.

В Киеве мечтал я о Москве; в Москве только и думал что о Киеве. Но без нас все уже там

переменилось. В марте месяце генерал Розенберг (преемник Салтыкова в Киеве) переведен

был военным губернатором в Смоленск, а на его место назначен граф Иван Васильевич Гудо-

вич. Сей последний не успел еще с Кавказа приехать в Киев, как его перевели в Каменец-По-

дольск, а на его место назначили... кто бы мог ожидать? того самого князя Дашкова, который

жил в Киеве, брошенный всеми. Он находился шефом какого-то полка, был за чем-то вызван

в Петербург и там до того полюбился императору, что вдруг получил ленту, чин генерал-лей-

тенанта и место киевского военного губернатора. Трудно объяснить, что побудило кн. Даш-

кова говорить царю об отце моем. Павел Первый не задумался, он церемониться не любил:

вдруг приказал без всякой другой причины отца моего отставить от службы. Лишить почет-

ного, выгодного места человека, который десять лет занимал его с честию, который в глазах

его ничем не провинился и даже был ему угоден, ему казалось делом самым обыкновенным,

никакая несправедливость его не устрашала: помазанник Божий, он твердо веровал и свою

непогрешимость; во всех жестоких проказах своих видел он волю небес.

В Москве жил я, между тем, в совершенной праздности и скуке, не имел знакомых, не

имел книг и нетерпеливо ожидал минуты, когда отдадут меня в какое-нибудь учебное заведе-

ние. Но зять мой, по-своему пекшийся о моем благе, полагал, что для меня будет величайшая

честь воспитываться вместе с молодым графом, сыном его начальника: у него шли о том не-

гоциации, и оттого медлили решить мою участь. Я знал о его намерении и трепетал от ужаса

сделаться наперсником московского дофина. В Киеве естественным образом брал я верх над

своими маленькими товарищами, в Москве я ожидать сего не смел; но все-таки не хотелось

же находиться в свите сына, как зять мой был при особе отца. В одном равенстве видел я свое

спасение.

Моего мнения не спрашивали, и дело было почти полажено. В один вечер пригласили

меня, то есть призвали, к знатному моему ровеснику. Я чувствовал, что иду на смотр: москов-

ское житье сделало меня робким, застенчивым; но отчаяние дало мне силы, и я вооружился

неведомою мне дотоле наглостью. Я нашел графчика одного; я ожидал найти в нем спесь, но

он мне показался в смущении, в замешательстве. Притворная смелость моя его ободрила,

мы начали говорить вздор и, как водится между мальчиками, через несколько минут коротко

познакомились. Я уже умягчался душой, как вдруг показались мои судьи, сперва мусью Мори-

но, наставник графа, за ним г. Лоран, воспитатель его, и, наконец, сама г-жа Лоран, супруга

последнего. Она была вся разряжена и, благосклонно улыбаясь, сказала мне: «Bonjour, mon

petit»; не имея понятия о ее интригах, не знаю сам от чего, я весь вспыхнул и готов был в нее

вцепиться. С трех сторон посыпались на меня вопросы. Я прескверно говорил по-француз-

ски; тут нарочно я коверкал язык, врал и дурачился. Плечи пожимались, уста насмешливо

улыбались, и все мне показывало, что я успел в своем намерении. Может быть, я и напрасно

приписываю себе успех в сем деле; я не имел довольно ума и искусства, чтобы прикидывать-

ся глупым; может быть, я показался бы им неуклюжим и без всяких усилий; но, как бы то ни

было, я торжествовал, чувствуя, что мне не выбрили затылок.

Я сказал выше, что у меня в Москве не было знакомых, забыв, что одному нечаянному

случаю был я обязан весьма приятным знакомством.

Дом князя Одоевского, коего сделался я частым посетителем, не был шумен, пышен, как

другие дома богатых в Москве людей, но он был, однако же, верное изображение тогдашних

нравов древней столицы; и описании его вижу я обязанность принятого мною звания рассказ-

чика. В одеянии, поступи, в самом выражении лиц господских людей виден характер господи-

на: там, где беспорядок, они ленивы, неопрятны, оборваны; там, где их содержат в строгости,

они одеты довольно чисто, вытянуты в струнку, но торопливы и печальны. Вид спокойствия,

довольство, даже тучность домашней прислуги князя Одоевского, почтительно-свободное ее

обхождение с хозяевами и гостями, вместе с тем заметный порядок и чистота показывали, что