Выготский Лев. Психология искусства
Подождите немного. Документ загружается.
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
противоречия, короткого замыкания противоположного направления двух токов. Если мы
прибавим к этому, что во все время развития действия оно перебивается совершенно
иррациональным материалом, для нас станет ясно, насколько эффект непонятности лежал
в самых заданиях автора. Вспомним безумие Офелии, вспомним повторное безумие
Гамлета, вспомним, как он дурачит Полония и придворных, вспомним напыщенно
бессмысленную декламацию актера, вспомним непереводимый до сих пор на русский
язык цинизм разговора Гамлета с Офелией, вспомним клоунаду могильщиков,I— и мы
везде и всюду увидим, что весь этот материал, как во сне, перерабатывает те же самые
события, которые только что были даны в драме, но сгущает, усиливает и подчеркивает их
бессмыслицу, и мы тогда поймем истинное назначение и смысл всех этих вещей. Это как
бы громоотводы бессмыслицы, которые с гениальной расчетливостью расставлены
автором в самых опасных местах своей трагедии для того, чтобы довести дело как-нибудь
до конца и сделать вероятным невероятное, потому что невероятна сама по себе трагедия
Гамлета так, как она построена Шекспиром; но вся задача трагедии, как и искусства,
заключается в том, чтобы заставить лас пережить невероятное, для того чтобы какую-то
необычайную операцию проделать над нашими чувствами. И для этого поэты пользуются
двумя интересными приемами: во-первых,I— это громоотводы бессмыслицы, как мы
называем все эти иррациональные части «Гамлета». Действие развивается с
окончательной невероятностью, оно грозит показаться нам нелепым, внутренние
противоречия сгущаются до крайности, расхождение двух линий достигает своего апогея,
кажется, вот-вот они разорвутся, оставят одна другую, и действие трагедии треснет и вся
она расколется,I— и в эти самые опасные минуты вдруг действие сгущается и совершенно
откровенно переходит в безумный бред, в повторное сумасшествие, в напыщенную
декламацию, в цинизм, в открытое шутовство. Рядом с этим откровенным безумием
невероятность пьесы, противопоставленная ему, начинает казаться правдоподобной и
действительной. Безумие введено в таком обильном количестве в эту пьесу для того,
чтобы спасти ее смысл. Бессмыслица отводится, как по громоотводу{60
}
, всякий раз, когда
она грозит разорвать действие, и разрешает катастрофу, которая каждую минуту должна
возникнуть. Другой прием, которым пользуется Шекспир для того, чтобы заставить нас
вложить свои чувства в невероятную трагедию, сводятся к следующему: Шекспир
допускает как бы условность в квадрате, вводит сцену наIсцене, заставляет своих героев
противопоставлять себя актерам, одно и то же событие дает дважды, сперва как
действительное, затем как разыгранное актерами, раздваивает свое действие и его
фиктивной, вымышленной частью, второй условностью, затушевывает и скрывает
невероятность первого плана.
Возьмем простейший пример. Актер декламирует свой патетический монолог о Пирре,
актер плачет, но Гамлет сейчас же в монологе подчеркивает, что это только слезы актера,
что он плачет из-за Гекубы, до которой ему нет никакого дела, что эти слезы и страсти
только фиктивные. И когда он противополагает этой фиктивной страсти актера свою
страсть, она кажется нам уже не фиктивной, а настоящей, и мы с необыкновенной силой
переносимся в нее. Или так же точно применен тот же прием раздвоения действия и
введения в пего действия фиктивного в знаменитой сцене с «мышеловкой». Король и
королева на сцене изображают фиктивную картину убийства мужа, а король и королева —
}
Комментарий 60
«Бессмыслица отводится, как по громоотводу…».I— Анализ соотношения смысла и бессмыслицы в
трагедии особенно важен для современной теории театра, где проблема сценического использования
бессмыслицы поставлена пьесами Ионеско, Беккета, Олби (последний видит наиболее явного
предшественника такого театра в Чехове (ср. «Три сестры»); еще более отдаленные истоки некоторых
сторон «антитеатра» можно было бы искать у Аристофана). В анализе Выготского существенно то, что
бессмыслица у Шекспира рассматривается как «громоотвод» для спасения смысла (в отличие от некоторых
современных пьес, где это равновесие бессмыслицы и смысла нарушается в пользу бессмыслицы, что часто
декларируется теоретиками антитеатра).
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
зрители приходят от этого фиктивного изображения в ужас. И это раздвоение двух
планов, противоположение актеров и зрителей заставляет нас с необычайной
серьезностью и силой почувствовать смущение короля, как действительное.
Невероятность, лежащая в основе трагедии, спасена, потому что она обставлена с двух
сторон надежными стражами: с одной стороны, громоотвод откровенного бреда, рядом с
которым трагедия получает видимый смысл; с другой стороны, громоотвод откровенной
фиктивности, лицедейства, второй условности, рядом с которой первый план кажется
настоящим. Это напоминает то, как если бы на картине находилось изображение другой
картины. Но не только это противоречие заложено в основе нашей трагедии, в ней лежит
и другое, не менее важное для ее художественного эффекта. Это второе противоречие
заключается в том, что выбранные Шекспиром действующие лица как-то не
соответствуют тому ходу действий, который он наметил, и Шекспир своей пьесой дает
наглядное опровержение того общего предрассудка, будто характеры действующих лиц
должны определять собой действия и поступки героев. Но казалось бы, что, если Шекспир
хочет изобразить, убийство, которое никак не может состояться, он должен поступить или
по рецепту Вердера, то есть обставить исполнение задачи возможно более сложными
препятствиями внешнего порядка, для того чтобы преградить дорогу своему герою, либо
он должен был бы поступить по рецепту Гёте и показать, что задача, которая возложена
на героя, превышает его силы, что от него требуют невозможного, несовместимого с его
природой, титанического. Наконец, у автора был еще третий выход — он мог поступить
по рецепту Берне и изобразить самого Гамлета бессильным, трусливым и плаксивым
человеком. Но автор не только не сделал ни одного, ни другого, ни третьего, но во всех
трех отношениях пошел в прямо противоположном направлении: он убрал всякие
объективные препятствия с пути своего героя; в трагедии решительно не показано, что
мешает Гамлету убить короля сейчас же после слов тени, дальше, он потребовал от
Гамлета самой посильной для него задачи убийства, потому что на протяжении пьесы
Гамлет трижды становится убийцей в совершенно эпизодических и случайных сценах.
Наконец, он изобразил Гамлета человеком исключительной энергии и огромной силы и
выбрал себе героя, прямо противоположного тому, который ответил бы его фабуле.
Именно поэтому критикам и пришлось, чтобы спасти положение, внести указанные
коррективы и либо приспособить фабулу к герою, либо героя приспособить к фабуле,
потому что они все время исходили из ложного убеждения, что между героем и фабулой
должна существовать прямая зависимость, что фабула выводится из характера героев, как
характеры героев понимаются из фабулы.
Но все это наглядно опровергает Шекспир. Он исходит как раз из противоположного,
именно из полного несоответствия героев и фабулы, из коренного противоречия характера
и событий. И нам, знакомым уже с тем, что сюжетное оформление тоже исходит из
противоречия с фабулой, не трудно уже найти и понять смысл этого противоречия,
возникающего в трагедии. Дело в том, что по самому строю драмы, кроме естественной
последовательности событий, в ней возникает еще одно единство, это единство
действующего лица или героя. Ниже мы будем иметь случай показать, как развивается
понятие о характере героя, но уже сейчас мы может допустить, что поэт, который играет
все время наIвнутреннем противоречии между сюжетом и фабулой, очень легко может
использовать это второе противоречие — между характером его героя и между развитием
действия. Психоаналитики совершенно правы, когда они утверждают, что сущность
психологического воздействия трагедии заключается в том, что мы идентифицируем себя
с героем. Это совершенно верно, что герой есть точка в трагедии, исходя из которой автор
заставляет нас рассматривать всех остальных действующих лиц и все происходящие
события. Именно эта точка собирает воедино наше внимание, она служит точкой опоры
для нашего чувства, которое иначе потерялось бы, бесконечно отклоняясь в своих
оценках, В своих волнениях за каждое действующее лицо. Если бы мы одинаково
оценивали и волнение короля, и волнение Гамлета, и надежды Полония, и надежды
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
Гамлета,I— наше чувство заблудилось бы в этих постоянных колебаниях, и одно и то же
событие представлялось бы нам совершенно в противоположных смыслах. Но трагедия
поступает иначе: она придает нашему чувству единство, заставляет его все время
сопровождать героя и уже через героя воспринимать все остальное. Достаточно взглянуть
только на всякую трагедию, в частности на Гамлета, для того чтобы увидеть, что все лица
в этой трагедии изображены такими, какими их видит Гамлет. Все события преломляются
через призму его души, и, таким образом, автор созерцает трагедию в двух планах: с
одной стороны, он видит все глазами Гамлета, а с другой стороны, он видит самого
Гамлета своими собственными глазами, так что всякий зритель трагедии сразу и Гамлет и
его созерцатель. Из этого становится уже совершенно понятной та огромная роль, которая
выпадает на действующее лицо вообще и на героя в частности в трагедии. Мы имеем
здесь совершенно новый психологический план, и если в басне мы открываем два
направления внутри одного и того же действия, в новелле — один план фабулы и другой
план сюжета, то в трагедии мы замечаем еще один новый план: мы воспринимаем
события трагедии, ее материал, затем мы воспринимаем сюжетное оформление этого
материала и, наконец, третье, мы воспринимаем еще один план — психику и переживания
героя. И так как все эти три плана относятся в конце концов к одним и тем же фактам, но
только взятым в трех разных отношениях, естественно, что между этими планами должно
существовать внутреннее противоречие, хотя бы для того, чтобы наметить расхождение
этих планов. Чтобы понять, как строится трагический характер, можно воспользоваться
аналогией, и эту аналогию мы видим в той психологической теории портрета, которую
выдвинул Христиансен: для него проблема портрета заключается раньше всего в вопросе,
каким образом портретист передает на картине жизнь, как он заставляет жить лицо на
портрете и как он достигает того эффекта, который присущ одному только портрету,
именно то, что он изображает живого человека. В самом деле, если мы станем искать
отличие портрета от картины, мы никогда не найдем его ни в каких внешних формальных
и материальных признаках. Мы знаем, что картина может изображать одно какое-нибудь
лицо и на портрете могут быть изображены несколько лиц, портрет может включать в
себя и пейзажи и натюрморт, и мы никогда не найдем различия между картиной и
портретом, если за основу не возьмем именно ту жизнь, которая отличает всякий портрет.
Христиансен берет за исходный пункт своего исследования тот факт, что
«неодушевленность стоит во взаимной связи с пространственными размерами. С
величиной портрета возрастает не только полнота его жизни, но и решительность ее
проявлений, прежде всего спокойствие ее походки. Портретисты знают по опыту, что
более крупная голова легче говорит» (124, с. 283).
Это приводит к тому, что наш глаз отрешается от одной определенной точки, с которой он
рассматривает портрет, что портрет лишается своего композиционного неподвижного
центра, что глаз блуждает по портрету взад и вперед, «от глаза ко рту, от одного глаза к
другому и ко всем моментам, заключающим в себе выражение лица» (124, с. 284).
Из различных точек картины, на которых останавливается глаз, он вбирает в себя
различное выражение лица, различное настроение, и отсюда возникает та жизнь, то
движение, та последовательная смена неодинаковых состояний, которая в
противоположность оцепенению неподвижности составляет отличительную черту
портрета. Картина всегда пребывает в том виде, как она создана, портрет постоянно
меняется, и отсюда его жизнь. Христиансен формулировал психологическую жизнь
портрета в следующей формуле: "Это физиономическое несовпадение разных факторов
выражения лица.
Возможно, конечно, и, кажется, рассуждая отвлеченно, даже гораздо естественнее
заставить отражаться в углах рта, в глазах и в остальных частях лица одно и то же
душевное настроение… Тогда портрет звучал бы в одном-едином тоне… Но он был бы
как вещь звучащая, лишенная жизни. Поэтому-то художник дифференцирует душевное
выражение и дает одному глазу несколько иное выражение, чем другому, и в свою
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
очередь иное складкам рта и так повсюду. Но простых различий недостаточно, они
должны гармонически относиться друг к другу… Главный мелодический мотив лица
дается отношением рта и глаза друг к другу: рот говорит, глаз отвечает, в складках рта
сосредоточивается возбуждение и напряженность воли, в глазах господствует
разрешающее спокойствие интеллекта… Рот выдает инстинкты и все, чего хочет
достигнуть человек; глаз открывает, чем он сделался в реальной победе или в усталой
резиньяции…" (124, с. 284-285).
В этой теории Христиансен толкует портрет как драму. Портрет передает нам не просто
лицо и застывшее в нем душевное выражение, а нечто гораздо большее: он передает нам
смену душевных настроений, целую историю души, ее жизнь. Нам думается, что
совершенно аналогично зритель подходит и к проблеме характера трагедии. Характер в
точном смысле этого слова может быть выдержан только в эпосе, как духовная жизнь в
портрете. Что касается характера трагедии, то для того, чтобы он жил, он должен быть
составлен из противоречивых черт, он должен переносить нас от одного душевного
движения к другому. Так же точно, как в портрете физиономическое несовпадение разных
факторов выражения лица есть основа нашего переживания,I— в трагедии
психологическое несовпадение разных факторов выражения характера есть основа
трагического чувства. Трагедия именно потому может совершать невероятные эффекты с
нашими чувствами, что она заставляет их постоянно превращаться в противоположные,
обманываться в своих ожиданиях, наталкиваться на противоречия, раздваиваться; и когда
мы переживаем «Гамлета», нам кажется, что мы пережили тысячи человеческих жизней в
один вечер, а точно — мы успели перечувствовать больше, чем в целые годы нашей
обычной жизни. И когда мы вместе с героем начинаем чувствовать, что он более не
принадлежит себе, что он делает не то, что он делать был бы должен,I— тогда именно
трагедия вступает в свою силу. Замечательно выражает это Гамлет, когда в письме к
Офелии клянется ей в вечной любви до тех пор, пока «эта машина» принадлежит ему.
Русские переводчики обыкновенно передают слово «машина» словом «тело», не понимая,
что в этом слове самая суть трагедии
11
. Гончаров был глубоко прав, когда говорил, что
трагедия Гамлета в том, что он не машина, а человек.
В самом деле, вместе с трагическим героем мы начинаем ощущать себя в трагедии
машиной чувств, которая направляется самой трагедией, которая приобретает над нами
поэтому совершенно особенную и исключительную власть.
Мы подходим к некоторым итогам. Мы можем теперь формулировать то, что мы нашли,
как тройное противоречие, лежащее в основе трагедии: противоречив фабулы и сюжета
и действующих лиц . Каждый из этих элементов направлен как бы в совершенно разные
стороны, и для нас совершенно понятно, что тот новый момент, который вносит трагедия,
есть следующий: уже в новелле мы имели дело с раздвоением планов, мы одновременно
переживали события в двух противоположных направлениях: в одном, которое давало ему
фабула, и в другом, которое они приобретали в сюжете. Эти же два противоположных
плана сохранены и в трагедии, и мы указывали все время на то, что, читая «Гамлета», мы
движем наши чувства в двух планах: с одной стороны, мы все яснее и яснее сознаем цель,
к которой идет трагедия, с другой стороны, мы столь же ясно видим, насколько она
уклоняется от этой цели. Что же нового привносит трагический герой? Совершенно
очевидно, что он объединяет в каждый данный момент оба эти плана и что он является
высшим и постоянно данным единством того противоречия, которое заложено в
трагедии . Мы уже указывали на то, что вся трагедия строится все время с точки зрения
героя, и значит, он есть та объединяющая два противоположных тока сила, которая все
время собирает в одно переживание, приписывая его герою, оба противоположных
чувства. Таким образом два противоположных плана трагедия все время ощущаются нами
как единство, так как они объединены в трагическом герое, с которым мы себя
11
В переводе Б. Пастернака: «Твой навеки, драгоценнейшая, пока эта махина принадлежит ему».I— Ред.
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
идентифицируем. И та простая двойственность, которую мы нашли уже в рассказе,
заменяется в трагедии неизмеримо более острой и высшего порядка двойственностью,
которая возникает из того, что мы, с одной стороны, видим всю трагедию глазами героя, а
с другой — видим героя своими собственными глазами. Что это действительно так и что,
в частности, так следует понимать «Гамлета», убеждает нас синтез сцены катастрофы,
анализ которой приведен нами раньше. Мы показали, что в этой точке сходятся два плана
трагедии, две линии ее развития, которые, как нам казалось, уводили в совершенно
противоположные стороны, и это их неожиданное совпадение вдруг преломляет всю
трагедию совершенно особенным образом и представляет все протекшие события в
совершенно ином виде. Зритель обманут. Все то, что он считал уклонением от пути,
привело его именно туда, куда он стремился все время, а когда он попал в конечный
пункт, он не сознает его как цель своего странствия. Противоречия не только сошлись, но
и поменялись своими ролями — и это катастрофическое обнажение противоречий
объединяется для зрителя в переживании героя, потому что в конце концов только эти
переживания принимает он как свои. И зритель не испытывает удовлетворения и
облегчения от убийства короля, его натянутые в трагедии чувства не получают вдруг
простого и плоского разрешения. Король убит, и сейчас же внимание зрителя, как молния,
перенесено на дальнейшее, на смерть самого героя, и в этой новой смерти зритель
ощущает и переживает все те трудные противоречия, которые раздирали его сознание и
бессознательное во все время созерцания трагедии.
И когда трагедия — и в последних словах Гамлета и в речи Горацио — как бы снова
описывает свой круг, зритель совершенно ясно ощущает то раздвоение, на котором она
построена. Рассказ Горацио возвращает его мысль к внешнему плану трагедии, к ее
«словам, словам, словам». Остальное, как говорит Гамлет,I— молчание.
Психология искусства
Глава IX
Искусство как катарсис
Теория эмоций и фантазии. Принципы экономии сил. Теория эмоционального
тона и вчувствования. Закон «двойного выражения эмоций» и закон «реальности
эмоции». Центральный и периферический разряд эмоций. Аффективное
противоречие и начало антитезы. Катарсис. Уничтожение содержания формой.
Психология искусства имеет дело с двумя или даже с тремя главами теоретической
психологии. Всякая теория искусства находится в зависимости от той точки зрения,
которая установлена в учении о восприятии, в учении о чувстве и в учении о воображении
или фантазии. Обычно искусство и рассматривается в курсе психологии, в одной из этих
трех глав или во всех трех главах вместе. Однако отношения между тремя этими
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
проблемами совершенно не в одинаковой степени важны для психологии искусства.
Совершенно очевидно, что психология восприятия играет несколько служебную и
подчиненную роль по сравнению с двумя другими главами, потому что все теоретики уже
отказались от того наивного сенсуализма, согласно которому искусство есть просто
радость от красивых вещей. Уже давно эстетическая реакция, даже в ее простейшем виде,
отличалась теоретиками от обычной реакции при восприятии приятного вкуса, запаха или
цвета. Проблема восприятия есть одна из самых важных проблем психологии искусства,
но она не есть центральная проблема, потому что сама она находится в зависимости от
того решения, которое мы дадим другим вопросам, стоящим в самом центре нашей
проблемы. В искусстве актом чувственного восприятия только начинается, но, конечно, не
завершается реакция, и потому психологию искусства приходится начинать не с той
главы, которая имеет дело обычно с элементарными эстетическими переживаниями, а с
других двух проблем — чувства и воображения. Можно даже прямо сказать, что
правильное понимание психологии искусства может быть создано только на пересечении
этих двух проблем и что все решительно психологические системы, пытающиеся
объяснить искусство, в сущности говоря, представляют собой комбинированное в том или
ином виде учение о воображении и чувстве. Надо, однако, сказать, что нет в психологии
глав более темных, чем эти две главы, и что именно они подвергались в последнее время
наибольшей переработке и наибольшему пересмотру, хотя до сих пор, к сожалению, мы
не имеем сколько-нибудь общепризнанной и законченной системы учения о чувстве и
учения о фантазии. Еще хуже обстоит дело в объективной психологии, которая
сравнительно легко развивает схему тех форм поведения, которые соответствовали
волевым процессам в прежней психологии и отчасти процессам интеллектуальным, но
именно две эти области остаются для объективной психологии еще почти не
разработанными. «Психология чувства,I— говорит Титченер,I— пока еще в широких
размерах есть психология личного мнения и убеждения» (103, с. 190). Так же точно с
«воображением». Как говорит проф. Зеньковский, «давно уже в психологии происходит
скверный анекдот». Эта сфера остается чрезвычайно мало изученной, как и область
чувства, и самым проблематическим и загадочным остается для современной психологии
связь и отношение эмоциональных фактов с областью фантазии. Этому отчасти
способствует то, что чувства отличаются целым рядом особенностей, из которых как на
первую правильно указывает Титченер — наIсмутность. Именно этим чувству отличается
от ощущения: «Чувство не имеет свойства ясности. Удовольствие и неудовольствие могут
быть интенсивными и продолжительными, но они никогда не бывают ясными. Это значит
— если мы перейдем на язык популярной психологии,I— что на чувстве невозможно
сосредоточить внимания. Чем больше внимания обращаем мы на ощущение, тем оно
становится яснее и тем лучше и отчетливее мы его помним. Но мы совершенно не можем
сосредоточить внимание наIчувстве; если мы пытаемся это сделать, то удовольствие или
неудовольствие тотчас же исчезает и скрывается от нас, и мы застаем себя за
наблюдением какого-нибудь безразличного ощущения или образа, которого мы совсем не
хотели наблюдать. Если мы желаем получить удовольствие от концерта или от картины,
мы должны внимательно воспринимать то, что мы слышим или видим; но как только мы
попытаемся обратить внимание на самое удовольствие, это последнее исчезает» (103, с.
194-195).
Таким образом, с одной стороны, для эмпирической психологии чувство находилось вне
области сознания, потому что все то, что не могло быть фиксировано в фокусе внимания,
отодвигалось для эмпирической психологии на окраины нашего поля сознания. Однако
целый ряд психологов указывает на другую, как раз противоположную черту чувства,
именно на то, что чувство всегда сознательно и что бессознательное чувство есть
противоречие в самом определении. Так, Фрейд, который является едва ли не самым
большим защитником бессознательного, говорит: «Ведь сущность чувства состоит в том,
что оно чувствуется, то есть известно сознанию. Возможность бессознательности
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
совершенно отпадает, таким образом, для чувства, ощущений и аффектов» (119, с. 135).
Фрейд, правда, возражает против такого элементарного утверждения и пытается
выяснить, имеет ли смысл такое утверждение, как парадоксальный и бессознательный
страх. И дальше он выясняет, что, хотя психоанализ и говорит о бессознательных
аффектах, однако эта бессознательность аффекта отличается от бессознательности
представления, так как бессознательному аффекту соответствует только зародыш аффекта
как возможность, не получившая дальнейшего развития. «Строго говоря…
бессознательных аффектов в том смысле, в каком встречаются бессознательные
представления, не бывает» (119, с. 136).
Такого же мнения из психологов искусства держится Овсянико-Куликовский, который
противопоставляет чувство мысли отчасти потому, что чувство не может быть
бессознательным. Он дает решение вопроса, близкое к мнению Джемса и
противоположное мнению Рибо, Именно он утверждает, что у нас не существует памяти
чувств: «Сперва нужно решить, возможно ли бессознательное чувство, как вполне
возможна бессознательная мысль. Мне кажется, отрицательный ответ сам собой
напрашивается. Ведь чувство с его неизбежной окраской остается чувством только до тех
пор, пока оно ощущается, проявляется в сознании… По моему крайнему разумению,
выражение „бессознательное чувство“ есть contradictio in adjecto, как черная белизна и т.
п., и бессознательной сферы в душе чувствующей нет» (79, с. 23, 24).
Мы, таким образом, наталкиваемся как будто на противоречие: с одной стороны, чувство
по необходимости лишено сознательной ясности, с другой стороны, чувство никак не
может быть бессознательным. Это противоречие, установленное в эмпирической
психологии, кажется нам очень близким к действительности, но его нужно перенести и в
объективную психологию и попытаться найти его истинный смысл. Для этого попробуем
сперва дать ответ в самых общих словах на то, чем является чувство как нервный процесс,
какие объективные свойства мы можем приписать этому процессу.
Многие авторы согласны в том, что с точки зрения нервных механизмов чувство следует
отнести к процессам траты, расхода или разряда нервной энергии. Проф. Оршанский
указывает на то, что вообще наша психическая энергия может расходоваться в трех видах:
«во-первых, на двигательную иннервацию — в форме двигательного представления или
воли, что составляет высшую психическую работу. Вторая часть психической энергии
расходуется на внутреннее разряжение. Насколько это распространение имеет характер
иррадиации или проведения психической волны — это составляет подкладку ассоциации
представлений. Насколько же оно влечет за собою дальнейшее освобождение живой
психической энергии в других нервных волнах, оно составляет источник чувства.
Наконец, в-третьих, часть живой психической энергии превращается путем угнетения в
скрытое состояние, в бессознательное… Поэтому энергия, превращаемая уплотнением в
скрытое состояние, есть основное условие логической работы. Таким образом, три части
психической энергии, или работы, соответствуют трем видам нервной работы; чувство
соответствует разряжению, воля — рабочей части энергии, а интеллектуальная часть
энергии, особенно абстракция, связана с угнетением пли экономией нервной и
психической силы… Вместо разряжения в высших психических актах преобладает
превращение живой психической энергии в запасную» (82, с.536-537).
С этим взглядом на чувство, как на расход энергии, более или менее согласны авторы
самых разных направлений. Так высказывается и Фрейд, говоря, что аффекты и чувства
соответствуют процессам израсходования энергии, конечное выражение их
воспринимается как ощущение. «Аффективность выражается, по существу, в моторном
(секреторном, регулирующем кровеносную систему) оттоке энергии, ведущем к
(внутреннему) изменению самого тела без отношения к внешнему миру; моторность
выражается в действиях, назначение которых — изменение во внешнем мире» (119, с.
137).
Эту же точку зрения принимали многие психологи искусства, и в частности
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
Овсянико-Куликовский. Несмотря на то, что в своих основных представлениях он исходит
из принципа экономии сил как основного принципа эстетики, он должен был сделать
исключение для чувства. По его словам, «наша чувствующая душа по справедливости
может быть сравниваема с тем возом, о котором говорится: что с воза упало, то пропало.
Напротив, душа мыслящая — это такой воз, с которого ничего не может упасть. Вся
поклажа там хорошо помещена и скрыта в сфере бессознательного… Если бы чувства,
нами переживаемые, сохранились и работали в бессознательной сфере, постоянно
переходя в сознание (как это делает мысль), то паша душевная жизнь была бы такой
смесью рая и ада, что самая крепкая организация не выдержала бы этого непрерывного
сцепления радостей, горестей, обиды, злобы, любви, зависти, ревности, сожалений,
угрызений, страхов, надежд и т. д. Нет, чувства, раз пережитые и потухшие, не поступают
в сферу бессознательного, и такой сферы нет в душе чувствующей. Чувства, как
сознательные по преимуществу процессы психики, скорее тратят, чем сберегают
душевную силу. Жизнь чувства — расход души» (79, с. 24-26). Для того чтобы
подтвердить эту мысль, Овсянико-Куликовский подробно показывает, что в нашей мысли
господствует закон памяти, а в нашем чувстве закон забвения, и за основу для своего
рассмотрения берет самые яркие и высшие проявления чувства, именно аффекты и
страсти… «Что аффекты и страсти представляют собою расходование душевной силы, это
не может подлежать сомнению, равно как и то, что если взять всю совокупность аффектов
и страстей за известный период времени, то этот расход окажется огромным. Какие статьи
в этом расходе могут быть признаны полезными и производительными — это уж другой
вопрос; но несомненно, что многие страсти и различные аффекты оказываются настоящим
расточительством, душевным мотовством, ведущим к банкротству психики. Так вот, если
будем иметь в виду, с одной стороны, высшие процессы обобщающей мысли, научной и
философской, а с другой — самые сильные и яркие аффекты, и страсти, то коренная
противоположность и антагонизм двух душ — мыслящей и чувствующей — выступят
отчетливо в нашем сознании. И мы убедимся, что в самом деле эти „две души“ плохо
ладят между собою и что психика человека, из них слагающаяся, есть психика плохо
организованная, неустойчивая, исполненная внутренних противоречий» (79, с. 27-28).
И в самом деле, это представляет собой основной для психологии искусства вопрос — как
должны мы смотреть на чувство, только ли как на трату психической энергии или в
экономии психической жизни оно имеет и экономизирующую, сберегающую роль? Я
потому называю этот вопрос центральным, важным для психологии чувства, что в
зависимости от того или иного решения его находится ответ на другой центральный
вопрос психологической эстетики — о принципе экономии сил. Со времен Спенсера у нас
принято в основу искусства класть объяснение, исходящее из закона экономии душевных
сил{61
}
, в котором Спенсер и Авенариус видели чуть ли не универсальный принцип
душевной работы. Этот принцип был заимствован искусствоведами, и в русской
литературе всех полнее формулировал его Веселовский выдвинув знаменитую формулу,
гласящую, что «достоинство стиля состоит именно в том, чтобы составить возможно
большее количество мыслей в возможно меньшем количестве слов». Та же точка зрения
поддерживается и всей школой Потебни, а Овсянико-Куликовский склонен даже все
художественное чувство, в отличие от эстетического, свести к чувству экономии.
Формалисты ополчились против такого мнения, указав на целый ряд чрезвычайно
}
Комментарий 61
В последнее время из психологов проф. А. К. Борсук вновь выступил в защиту принципа экономии сил.
«Эстетические переживания суть те и постольку, какие и поскольку обусловливаются входящим в их состав
процессом ориентации, совершающимся в соответствии с принципом наименьшей траты сил»
(Эстетическое" и «прекрасное» в освещении биопсихологии.I— В кн.: Вопросы воспитания нормального и
дефективного ребенка. М.I— Пг., 1924, с. 31). Но тогда геометрическая теорема доставляла бы высшее
эстетическое наслаждение, не говоря уже о хорошо составленной деловой телеграмме. И почему
эстетическое переживание вызывает такое волнение?
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
убедительных доводов, противоречащих этому принципу. Так, Якубинский показал, что в
поэтическом языке отсутствует закон расподобления плавных звуков, другое
исследование показало, что поэтический язык характеризуется именно трудно
произносимым стечением звуков, что приемом искусства является прием затруднения
восприятия, выведение его из привычного автоматизма и что поэтический язык
подчиняется правилу Аристотеля, который говорил, что он должен звучать, как
чужестранный. Противоречие, которое существует между этим принципом, с одной
стороны, и между теорией чувства как расхода душевной энергии — с другой,
совершенно очевидно. Оно на деле привело к тому, что Овсянико-Куликовскому, который
захотел в своей теории сохранить оба эти закона, пришлось на деле разделить искусство
на две совершенно различные области: на искусство образное и на искусство лирическое.
Вполне справедливо Овсянико-Куликовский выделяет художественное чувство из прочих
общеэстетических чувств, но под этой художественной эмоцией разумеет эмоции мыслей
по преимуществу, то есть эмоцию удовольствия, основанного на экономии сил. В
противоположность этому он рассматривает лирическую эмоцию как эмоцию
интеллектуальную и принципиально отличную от первой. Отличие это состоит в том, что
лирика вызывает действительную настоящую эмоцию и, следовательно, должна быть
выделена в особую психологическую группу. Но эмоция, как мы помним, есть расход
энергии, и потому как же вяжется эта теория лирической эмоции с принципом экономии
сил? Овсянико-Куликовский совершенно правильно отделяет лирическую эмоцию от той
или иной прикладной эмоции, которую эта лирика вызывает. В отличие от Петражицкого,
который полагает, что боевая музыка, например, создана для того, чтобы вызывать в нас
боевые эмоции, а церковное пение имело своей задачей вызывать эмоции религиозные,
Овсянико-Куликовский указывает, что дело происходит несколько иначе; смешивать те и
другие эмоции совершенно невозможно, потому что «если допустим такое смешение, то
окажется, что, например, цель многочисленных эротических стихотворений состоит в
возбуждении полового чувства, идея и цель „Скупого рыцаря“ — доказать, что скупость
— порок… и т. д. без конца» (79, с. 191-192).
Если мы примем это различение непосредственного эффекта искусства и его вторичного
или прикладного эффекта — его действия и последействия, мы должны будем поставить
два совершенно разных вопроса об экономии сил: где имеет место, где сказывается эта
экономия сил, столь обязательная, по мнению многих, для переживания искусства,I— во
вторичном или первичном эффекте искусства? Ответ на этот вопрос нам кажется вполне
ясным после тех критических и практических исследований, на которых мы уже
останавливались. Мы видели, что в первичном и непосредственном эффекте искусства все
указывает скорее на затрудненность по сравнению с нехудожественной деятельностью,
следовательно, принцип экономии сил если и применим, то, вероятно, по отношению ко
вторичному эффекту искусства, к его последствиям, но никак не к самой эстетической
реакции на художественное произведение.
В этом смысле разъясняет принцип экономии сил Фрейд, когда он указывает, что эта
экономия сил очень далека от того наивного понимания, которое вкладывает в нее
Спенсер. Она напоминала бы, по Фрейду, ту мелочную экономию домашней хозяйки,
которая, для того, чтобы купить на копейку дешевле овощей к обеду, отправлялась бы для
этого на рынок, отстоящий от нее на несколько верст, и тем избежала бы ничтожной
затраты. «Мы уже давно ушли от ближайшего, но вместе с тем наивного понимания этой
экономии,I— говорит Фрейд,I— как желания вообще избежать психической затраты,
причем экономия получается при наибольшем ограничении в употреблении слов и
создании мыслительных связей. Мы тогда уже сказали себе: краткое, лаконическое не есть
еще остроумное. Краткость остроумия — это особая, именно „остроумная“ краткость…
Мы можем, конечно, позволить себе сравнить психическую экономию с предприятием.
Пока оборот в нем очень невелик, то, разумеется, на предприятие в целом расходуется
мало, расходы на содержание управления крайне ограниченны. Бережливость
Онлайн Библиотека http://www.koob.ru
распространяется еще на абсолютную величину затраты. Впоследствии, когда
предприятие расширилось, значение расходов на содержание управления отступило на
задний план. Теперь не придают больше значения тому, как велико количество издержек,
если только оборот и доходы увеличились в значительной мере. Экономия в расходах
была бы мелочной для предприятия и даже прямо убыточной» (120, с. 210-211).
Совершенно верно, что нам покажется мелочной та экономия, которую, по мнению
Веселовского, совершает поэт, когда в возможно меньшем количестве слов он сообщает
нам возможно большее количество мыслей. Можно было бы показать, что дело
происходит как раз обратным образом: если пересказать возможно экономичнее и короче,
как это делает театральное либретто, содержание какой-нибудь трагедии, мы получим
неизмеримо большую экономию в том наивном смысле, о котором говорит Веселовский.
Мы увидим, что поэт, наоборот, прибегает к крайне неэкономному расходованию наших
сил, когда искусственно затрудняет действие, возбуждает наше любопытство, играет на
наших догадках, заставляет раздваиваться наше внимание т. п.
Если мы сравним, скажем, роман Достоевского «Братья Карамазовы» или трагедию
«Гамлет» с абсолютно точным прозаическим пересказом их содержания, мы увидим, что
неизмеримо больше экономии внимания мы найдем именно в прозаическом пересказе.
Для чего в самом интересном месте Достоевский под многоточием скрывает, кто именно
убил Федора Карамазова, и почему он заставляет нашу мысль путаться в самых
противоположных направлениях, блуждать и не находить правильного выхода, когда
неизмеримо экономнее для внимания было бы сразу отчетливо и ясно расположить
события так, как это мы делаем в судебном протоколе, в деловой статье, в научном
сообщении. Таким образом, принцип экономии сил, в его спенсеровском смысле,
оказывается неприложимым к художественной форме, и рассуждения Спенсера
оказываются здесь не у места. Спенсер полагает, что это сбережение сил выражается,
например, в том, что в английском языке прилагательные предшествуют
существительному, и когда мы говорим «черная лошадь», то это гораздо экономнее для
внимания, чем если бы мы сказали «лошадь черная», потому что в этом случае у нас
непременно возникло бы известное затруднение, какой именно представить себе лошадь,
когда мы еще не услышали определения ее цвета. Это наивнейшее с психологической
точки зрения рассуждение, может быть, и окажется верным в приложении к
прозаическому расположению мыслей{62
}
, хотя и там оно скажется в фактах гораздо
более серьезных. Что касается искусства, то здесь господствует как раз обратный принцип
расхода и траты разряда нервной энергии, и мы знаем, что чем эта трата и разряд
оказываются больше, тем потрясение искусством оказывается выше. Если мы припомним
тот элементарный факт, что всякое чувство есть расход души, а искусство непременно
связано с возбуждением сложной игры чувств, мы сейчас увидим, что искусство нарушает
принцип экономии сил в своем ближайшем действии и подчиняется в построении
художественной формы как раз обратному принципу. Наша эстетическая реакция прежде
всего открывается нам как реакция не сберегающая, но разрушающая нашу нервную
энергию, она больше напоминает взрыв.
Однако принцип экономии сил, может быть, и приложим к искусству, но в каком-то
совсем другом виде, и для того, чтобы разобраться в нем, необходимо составить себе
точное представление о самой природе эстетической реакции. По этому вопросу
существует чрезвычайное множество взглядов, которые часто даже трудно привести в
какое-нибудь согласие или столкновение друг с другом, потому что каждый
исследователь останавливается обычно на каком-нибудь частном вопросе, и мы почти не
}
Комментарий 62
«Это наивнейшее… рассуждение, может быть, и окажется верным в приложении к прозаическому
расположению мыслей…».I— Это различие, в частности, относится к так называемому «актуальному
членению» предложения, при котором на первое место выносится слово (или группа слов), играющее
особую роль для говорящего.