Арриги Джованни. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки

Подождите немного. Документ загружается.

141

2. капитал на подъеме

на морских путях и сотрясать своими раздорами половину полуострова.

В основном же воевали с ближайшим независимым городом… Большие

города пожирали малые… И эти жертвы были сильными городами, поко-

рившими своих слабых соседей, прежде чем их тоже покоряли. Хотя каза-

лось маловероятным, чтобы кому-либо из соперников удалось поглотить

всех остальных, ни один город не имел достаточно сил, чтобы чувствовать

себя в полной безопасности. По закону джунглей ценой за выживание была

непрестанная бдительность (Mattingly 1988: 49–50).

Именно в таком контексте на свет появился капитализм как историче-

ская социальная система. Усиление межкапиталистической конкурен-

ции и повышение взаимозависимости этой конкуренции с борьбой за

власть внутри городов-государств и между ними не ослабляли, а уси-

ливали контроль капиталистических интересов над этими городами.

С продолжением «итальянской столетней войны» города-государства

один за другим сталкивались со все более серьезными фискальными

кризисами, возникавшими в первую очередь из-за «просто ошеломи-

тельных… военных расходов и нарастания процентов на государствен-

ный долг» (Martines 1988: 178). Итогом было все большее «отчуждение»

городов-государств от финансовых кругов, как Маркс назвал это явле-

ние в своих размышлениях о первоначальном накоплении. Это отчуж-

дение дальше всего зашло в Генуе, где в 1407 году доходы республики

и отправление общественных обязанностей оказались в руках «Каса ди

Сан-Джорджо»

—

банка, объединявшего частных кредиторов государ-

ства, и во Флоренции, где ужасающий фискальный кризис, последовав-

ший за войной с Луккой (1429–1433), привел непосредственно к захвату

власти в городе Домом Медичи. Но даже в Милане, наименее капитали-

стическом из «большой четверки» и владевшем самыми большими зем-

лями, герцогская казна оказалась тесно связана с крупнейшими дело-

выми и финансовыми семьями города (Martines 1988: 179–180).

Такое усиление контроля финансовых кругов за властью в городах-го-

сударствах является второй ключевой характеристикой североитальян-

ской финансовой экспансии конца

XIV

—

начала

веков. Как и при всех

последующих финансовых экспансиях, отчуждение государства от фи-

нансовых кругов происходило через передачу избыточного капитала,

—

то есть того капитала, который уже не удавалось выгодно инвестировать

в торговлю,

—

на финансирование военной деятельности. То, что капи-

талистические группы не могли выгодно вложить в торговые операции,

они вкладывали во враждебные захваты рынков либо территорий конку-

рентов, и это служило как самоцелью, так и средством присвоить активы

и будущие доходы государства, в рамках которого они действовали.

142

долгий двадцатый век

Как бы ни было это прибыльно для тех групп, которые побеждали

в борьбе, этот процесс покорения и присвоения тем не менее был ог-

раничен во времени и в пространстве снижением прибыльности капи-

тала, инвестированного в войну. Как только самые прибыльные рынки

были отторгнуты у конкурентов, как только ближайших конкурентов

превращали в своих подчиненных, в результате чего борьба все в боль-

шей степени велась между крупными, труднопокоримыми субъектами,

и как только большая часть активов и будущих доходов воюющих го-

родов-государств оказывалась в закладе у крупных финансистов

—

как

только все это происходило, продолжение инвестиций избыточного ка-

питала в военные действия начинало становиться все более контрпро-

дуктивным для тех групп капиталистов, под контролем которых ока-

зались уцелевшие города-государства. Как отмечает Хикс (Hicks 1969:

57), внутримеркантильная война так же, как и ценовая конкуренция, на-

правленная на ликвидацию соперников, вредит прибылям. Почему бы

не «вести себя подобно современным индустриальным гигантам, когда

они оказываются в подобной ситуации, [почему] не искать выход, ведь

в конце концов это нормальный метод торговли? Почему бы не прийти

к соглашению, молчаливому либо явному, и разделить рынок, чтобы не

перебегать друг другу дорогу?»

В ходе борьбы, которая последовала за прекращением торговой экс-

пансии, внутри и между центрами торговли развивалось сотрудниче-

ство иного вида. В эпоху торговой экспансии соглашения об обуздании

конкуренции уже были известны, но невысокое конкурентное давление

делало их ненужными, за исключением отдельных узких сфер. Но как

только расширение торговой системы достигло предела и самые выгод-

ные способы ведения войны исчерпались, потребность в таких согла-

шениях стала более настоятельной.

Когда возможности в целом сокращались или казались сокращающими-

ся, расширялись те сферы, в которых становилось заманчиво защитить-

ся путем соглашений с конкурентами. Таким образом меркантильная эко-

номика постепенно вошла в обычай; купец занимает свое место в системе

обычных прав и обязанностей. «Социальная гравитация», которой под-

вержены [другие виды экономики], тем самым находила свое выражение

и в меркантильной экономике (Hicks 1969: 57–58).

Итак, сотрудничество между центрами накопления, которое обычно

развивается на завершающих этапах торговой экспансии, своими при-

чинами и последствиями радикально отличается от того сотрудниче-

ства, которое имеет место на начальных этапах. Сотрудничество по-

143

2. капитал на подъеме

следнего вида имеет своим источником структурную слабость конку-

рентного давления, обязанную тому факту, что коммерческая экспансия

каждого торгового центра «естественным образом» защищена тем фи-

зическим и / или функциональным расстоянием, которое отделяет его

бизнес от бизнеса всех прочих центров, и разделением труда, благо-

даря которому прибыльность и безопасность бизнеса каждого из цен-

тров зависит от прибыльности и безопасности бизнеса всех прочих

центров. Сотрудничество, зачастую развивающееся на завершающих

этапах торговой экспансии, напротив, коренится в структурной интен-

сивности конкурентного давления, обусловленной тем, что некоторые

или все наиболее могущественные торговые центры имеют больше ка-

питала, чем могут прибыльно инвестировать в рамках соответствую-

щих рыночных ниш, и вследствие этого вынуждены вторгаться в ры-

ночные ниши других центров. Как и в случае «кризисов сверхнакопле-

ния» Маркса (о которых пойдет речь в главе 3), капитала, подлежащего

инвестициям в покупку и продажу товаров, становится гораздо больше,

чем в состоянии переварить торговая система, не вызвав резкого сокра-

щения общей прибыльности и безопасности торговли.

В этих обстоятельствах сотрудничество между центрами может обес-

печить повышение общей безопасности и прибыльности торговли

только в том случае, если ему удастся обуздать тенденцию центров вкла-

дывать прибыль от торговли в дальнейшую торговую экспансию. Как вы-

разился Хикс, «этот момент, когда экспансия останавливается, с других

точек зрения может быть прекрасным моментом. Прибыль по-прежнему

высока, но условием ее сохранения является прекращение инвестиций в дальней-

шую экспансию. Когда это условие выполнено, налицо и богатство, и безо-

пасность» (Hicks 1969: 58; выделено мной.

—

Д. А .). Иными словами, как

только торговая экспансия достигает своих пределов, богатство и безо-

пасность начинают зависеть от общего понимания соответствующими

субъектами того, что в существующих исторических обстоятельствах

эти пределы нельзя переступать и что попытки сделать это вместо со-

хранения богатства и безопасности скорее всего погубят их. В той сте-

пени, в какой это понимание реально выльется в ограничение склонно-

сти торговых центров к реинвестиции избыточного капитала в дальней-

шее расширение их бизнеса, конкурентную борьбу можно поставить под

контроль и тогда для центров накопления настанет золотой век.

О чем же еще мечтать? Суета базара сменилась порядком. У людей есть

свое место в обществе; они не должны покидать эти места, но те защищены

и ограждены от вторжения извне. Гильдии и подобные ассоциации, кото-

рые являются средствами этой защиты, дают возможность ознакомиться

144

с новыми формами людского братства… Налицо и другие плюсы. Энергия,

характерная для этапа экспансии, не сразу уходит в песок: ее нельзя рас-

ходовать на торговые инновации, но безопасность и богатство позволяют

обратить ее на другие сферы деятельности. Торговая экспансия представ-

ляла собой интеллектуальный стимул, но по достижении того момента,

когда она уже не может поглощать столько энергии, можно заняться искус-

ством ради искусства либо знанием ради знания… Именно после заверше-

ния торговой экспансии Флоренция и Венеция стали домом для Высокого

Возрождения. Мы помним их благодаря этим плодам; однако плоды всегда

созревают осенью (Hicks 1969: 58–59).

Не случайно Бродель пользуется той же метафорой

—

«признак надви-

гающейся осени»

—

для характеристики финансовых экспансий (см.

Введение). Ведь сбор плодов миновавшей фазы материальной экспан-

сии

—

еще одна типичная черта всех завершающих этапов системных

циклов накопления, которая предшествовала финансовой экспансии

конца

XIV

—

начала

века. Наряду с развитием финансовой олигархии,

о чем вскоре пойдет речь, масштабное потребление культурных продук-

тов представляло собой самый важный способ пожинания этих плодов.

Это потребление культуры отчасти являлось непосредственным ре-

зультатом неблагоприятной коммерческой конъюнктуры, которая сде-

лала инвестиции в покровительство искусству более полезной и даже

более прибыльной формой утилизации избыточного капитала, чем

его реинвестирование в торговлю (Lopez 1962; 1963). Отчасти это был

вызванный предложением феномен, связанный с созданием мифиче-

ской коллективной идентичности как средства мобилизации народа

на войны между городами-государствами (ср.: Baron 1955). И, наконец,

отчасти оно представляло собой непосредственный итог борьбы за ста-

тус между конкурирующими группами купцов, в ходе которой «пышное

строительство стало стратегией возвышения одних семей над другими»

(Burke 1986: 228).

Конкретный набор обстоятельств, вызвавших к жизни Возрождение,

был разным в различных городах-государствах, поэтому различались

и последствия. Но в том, что касается системы городов-государств, ши-

рокое потребление продуктов культуры было неотъемлемой стороной

государственного строительства, то есть реорганизацией северо-италь-

янского капиталистического анклава в систему, состоящую из меньшего

числа более крупных и более сильных политических организаций. Ано-

мальный характер правящих группировок в городах-государствах озна-

чал, что они не могли рассчитывать на автоматическую, привычную

преданность, характерную для более традиционных типов власти. По-

145

2. капитал на подъеме

этому этим группам «приходилось завоевывать и сохранять эту предан-

ность, укрепляя самосознание общины» (Mattingly 1988: 49).

Войны, которые города-государства постоянно вели друг с другом,

действительно укрепляли лояльность и помогали завоевать предан-

ность, особенно в отношении тех правящих группировок, которые ока-

зывались победителями. Тем не менее расширение территорий тех го-

родов-государств, которые побеждали в войнах путем включения в свой

состав земель и населения побежденных городов-государств, снова ста-

вило ту же проблему лояльности и преданности во все более сложных

вариантах. Более того, поскольку развивающиеся города-государства

начинают играть роль великих держав в европейской политике, про-

блемы внутреннего признания осложняются проблемами международ-

ного признания. Первенство в искусстве и в науке было ничуть не худ-

шим средством достичь и той, и другой цели.

Кроме того, это средство вполне отвечало навыкам и склонностям

правящих группировок в городах-государствах.

Для правящих групп

—

как купцов, так и образованных специалистов (боль-

шинство из них получило юридическое либо нотариальное образование…

и большинство из них умело торговаться как на форуме, так и на рынке)

—

было вполне естественно считать слово не менее могучим орудием, чем

меч. Вера торговцев и политиканов в действенность дипломатического

и судебного убеждения как средства, дополняющего либо заменяющего

военную силу, вероятно, усиливалась возрождением интереса к классиче-

ской литературе. В свою очередь, эта вера, несомненно, укрепляла новый

гуманизм и помогала ему приобрести преобладающую тенденцию к публич-

ной риторике. Реальную эффективность этой разновидности психологи-

ческой войны сейчас уже никто не в состоянии оценить. Общественное

мнение среди образованных классов, безусловно, было более или менее

податливо к пропаганде, и безусловно, начиная с времен Петрарки и Кола

ди Риенци, налицо усиливающаяся склонность к попытке манипуляции

этим мнением литературными средствами» (Mattingly 1988: 53–54).

Усиливающаяся, но так и не завершенная замена мечей словами как средст-

вом достижения власти являлась ключевым аспектом консолидации италь-

янской системы городов-государств в столетие непрерывных войн, завер-

шившихся Лодийским миром 1454 года. Но ни слов, ни мечей не было дос-

таточно для создания прототипа будущей межгосударственной системы

европейского мира-экономики, если бы их не дополняла или, вернее, не

служила им основой сила денег. То, что завоевано словом и мечом, лучше

помнится, чем завоеванное деньгами. Однако наиболее серьезный и дол-

146

долгий двадцатый век

госрочный вклад итальянского Возрождения в развитие капитализма как

мировой системы лежал в сфере финансовой олигархии. Именно в этой

«невидимой» сфере сформировались субъекты и структуры первого сис-

темного цикла накопления, и к ее рассмотрению мы теперь переходим.

генезис финансовой олигархии

Финансовая олигархия в своей современной, капиталистической

форме

—

флорентийское изобретение. Основа для нее была заложена

в ходе торговой экспансии конца

XIII

—

начала

XIV

века. Но она вышла

из младенчества лишь после того, как эта экспансия завершилась.

Первые масштабные финансовые сделки за Альпами проводились си-

енскими дельцами, которые ездили в Англию и северные королевства

как сборщики папских податей. Этот бизнес в партнерстве с Римом

и от имени Рима, который включал такие «невидимые статьи экспорта»,

как паломничества, индульгенции и отпущения грехов, сохранял свое

значение для континентальных операций и процветания флорентий-

ских и сиенских банкирских домов в период их расцвета в

XIV

–

ве-

ках. Этот грандиозный бизнес требовал опытного менеджмента, и, как

отмечал торговец и хронист Джованни Виллани, флорентийцы «быстро

уяснили те преимущества, которые они получали как банкиры папы, по-

скольку благодаря этому через их руки проходили самые большие объ-

емы свободного капитала в мире» (цит. по: Cox 1959: 165; см. также: de

Roover 1963: 1–3, 194–224; Gilbert 1980: ch. 4; Burke 1986: 224).

Лидерство флорентийских деловых предприятий в европейской фи-

нансовой олигархии основывалось на торговле религией от имени Рима

в сочетании с торговлей шерстью от имени самой Флоренции. Стреми-

тельное развитие флорентийской шерстяной промышленности в конце

XIII

века включало последовательное расширение «зоны охвата», в ко-

торой приобреталось сырье и продавалась готовая продукция. Когда

местные источники необработанной шерсти истощились, преимуще-

ственно из Нидерландов и Франции начала в больших количествах им-

портироваться ткань грубой выделки для последующей обработки и от-

делки опытными флорентийскими ремесленниками. После того как но-

вые конкурирующие поставщики шерстяного сырья нашлись в Испании,

Португалии и Англии, производство ткани во Флоренции возросло, но

затем снова рассредоточилось вследствие основания большого количе-

ства цехов для первых, черновых этапов производственного процесса

в Брабанте, Голландии, Англии и Франции, где производилась самая луч-

147

2. капитал на подъеме

шая шерсть (Cox 1959: 162–163). Что касается спроса, то рынки в италь-

янских государствах дополнялись быстро развивающимися рынками

в странах Леванта, где законченные во Флоренции шерстяные ткани

обменивались на пряности, красители и прочие азиатские товары. А так

как, по словам Джованни Виллани, «качество продолжало улучшаться,

они [ткани] нашли дорогу во Францию, Англию и на те же самые рынки,

откуда первоначально происходили: там они продавались в обмен на не-

отделанную ткань» (цит. по: Cox 1959: 162).

Формирование и развитие флорентийской сети финансовой олигар-

хии изначально коренилось и строилось на обширной и плотной пау-

тине сделок, порожденных шерстяной торговлей.

Крупные банкиры были в то же время членами… шерстяных гильдий, бла-

годаря чему международное банковское дело и торговля тканью развива-

лись рука об руку. Как банкиры они обращали деньги и иностранные долги

в шерсть; принимали шерсть в качестве заклада при займах; разрешали упла-

чивать папские подати в других странах шерстью; старались получать от круп-

ных феодалов торговые концессии, особенно монополию на торговлю шер-

стью, когда эти правители просили о финансовых одолжениях… [Они также]

финансировали производство ткани дома и за границей… [и] предоставля-

ли краткосрочные займы для продажи готового продукта (Cox 1959: 164).

Пока шерстяная торговля продолжала быстро развиваться и обеспечи-

вала высокую прибыль, она представляла собой главный динамичный

элемент в экспансии флорентийских банковских сетей по Европе. Но

как только темпы роста замедлились и прибыль упала, флорентийские

банкиры-купцы начали искать и в конце концов нашли новую опору

в быстро возрастающем спросе на мобильный капитал, порожденном

борьбой за власть между зарождающимися территориалистскими го-

сударствами Западной Европы. Ибо остановка евразийской торговой

экспансии связывалась не только с эскалацией конкурентной борьбы

в рамках системы итальянских городов-государств, о чем шла речь ра-

нее. Еще она связывалась с эскалацией борьбы в других частях Европы.

Век «итальянской столетней войны» был также веком более известной

англо-французской Столетней войны (1337–1453), великой схизмы, рас-

коловшей папство (1378–1417), регулярных вспышек политической

анархии и хаоса на Иберийском полуострове и длительной серии войн

в Северной Европе, в ходе которых ослабло могущество Ганзейского

союза и взошла звезда Голландии.

Связи между этими различными проявлениями эскалации в европей-

ской борьбе за власть, а также между ними и прекращением евразий-

148

долгий двадцатый век

ской торговой экспансии слишком сложны, чтобы их обсуждать здесь.

Тем не менее относительно англо-французской Столетней войны, кото-

рая сыграла ключевую роль в развитии флорентийских высоких финан-

сов, мы должны отметить, что в течение предшествовавшей торговой

экспансии Англия стала крупнейшим и самым важным поставщиком ка-

чественной шерсти для итальянских и фламандских производственных

центров. Как отмечал Баррингтон Мур (Moore 1966: 5), экспансия шер-

стяной торговли породила «мощный коммерческий импульс, который

со временем подчинил себе английское общество». Его отзвуки «ощуща-

лись не только в городах, но и в деревне, причем там, возможно, даже

с большей силой, а также в политике».

Этот коммерческий импульс оказал влияние не только на поли-

тику, но и на военную сферу, о чем свидетельствует тот факт, что нака-

нуне английского вторжения во Францию английские властители, оче-

видно, превзошли своих более сильных в прочих отношениях фран-

цузских противников в плане коммерциализации войны (McNeill 1984:

81–2). Поэтому мы можем предположить, что, вторгаясь во Францию,

английские правители сочли, что пришло время превратить превосход-

ство над Францией в деле коммерциализации войны в территориаль-

ные приобретения или что территориальная экспансия необходима

для компенсации негативного влияния замедления или сокращения

шерстяной торговли на их способность к политическим и военным опе-

рациям. Точно нам известно лишь то, что в течение четверти века пе-

ред вторжением во Францию английский платежный баланс резко ухуд-

шился, о чем свидетельствует серьезное уменьшение в 1310-х и 1320-х

годах серебра в английской монете (см. рис. 2). Поскольку очень боль-

шая доля английских денег

—

в те десятилетия, о которых идет речь, не

менее 90 %

—

чеканилась из переплавленной зарубежной монеты, изме-

нения в уровне производства английских монетных дворов были самым

тесным и непосредственным образом связаны с колебаниями платеж-

ного баланса (Miskimin 1969: 139).

Привыкнув ко все более широкому использованию внешних финан-

совых поступлений для отправления государственных и военных функ-

ций, правящие английские круги отреагировали на изменение конъ-

юнктуры попыткой получить через войну то, что они больше не могли

получать через торговлю. Прямым доказательством тому, какое зна-

чение имел платежный баланс при принятии решения о вторжении

во Францию, служит тот факт, что первой целью англичан на конти-

ненте было вынудить своих фламандских клиентов к более выгодным

условиям торговли. С этой целью они сперва по сговору с королем Кас-

тилии наложили эмбарго на экспорт шерсти во Фландрию, а затем раз-

149

2. капитал на подъеме

громили фламандцев в сражении при Кадсане (1337). После этого анг-

лийский экспорт во Фландрию возобновился, но по гораздо более вы-

годным для англичан ценам и на условии прямого предоставления

фламандских займов Эдуарду

III

(Miskimin 1969: 92–93).

Само по себе навязывание клиентам высоких цен и насильственные

займы

—

неудачный способ финансировать затяжную и затратную войну,

поскольку рано или поздно такая политика прикончила бы курицу, от-

кладывавшую золотые яйца, как это в конце концов и произошло, когда

фламандская ткацкая индустрия была выведена из дела. Однако это вы-

могательство служило лишь тактическим шагом в более широкой стра-

тегии, направленной на «интернализацию» ткацкой промышленности

в Англии. Так, хотя фламандские ткачи подвергались различным эм-

барго и военной агрессии, их в то же время приглашали переселяться

в Англию. И когда к концу

XIV

века фламандская промышленность окон-

чательно рухнула, многие так и поступили (Miskimin 1969: 93–99). Об ус-

пехе этой стратегии кнута и пряника можно судить по тенденциям, изо-

браженным на рис. 3, где показывается развитие английской ткацкой

индустрии во время Столетней войны и параллельная «насильствен-

1271

1280

1290

1300

1310

1320

1330

1340

1360

1350

1371

1380

1390

1400

1410

1420

1430

1440

1450

1460

1470

Источник: Miskimin (1969: 140)

Примечание: Столбцы с горизонтальной штриховкой отражают

чеканку монеты в Кале

100

Рис. 2. Общая чеканка серебряной монеты в Англии, 1273–1470 (1280 = 100)

150

долгий двадцатый век

ная» деиндустриализация Ипра

—

одного из трех важнейших центров

по производству ткани во Фландрии.

Описывая эти тенденции, Гарри Мискимин таким образом подводит

итог «игре с отрицательной суммой», которая стояла за ними:

Эдуард

III

достиг полного успеха в разрушении фламандской промышлен-

ности и ее частичном переводе в Англию, однако фламандский кризис зна-

чительно умеряет масштабы английских успехов. Достижения англичан

состояли в перемещении промышленности, а вовсе не в создании новой

промышленной области… В условиях сужающегося мирового рынка

—

один

лишь упадок Ипра перекрыл всю английскую экспортную торговлю

—

Анг-

лия путем проявления национальной мощи и экономического контроля

за сырьем добилась регионального экономического процветания за счет

Фландрии» (Miskimin 1969: 95–96).

Мы еще более укрепимся в выводе о том, что расширение производ-

ства ткани в Англии представляло собой не более чем перевод отрасли

из другой страны, к тому же сопряженный с общим упадком экономиче-

ского процветания, если примем во внимание «спонтанную» деиндуст-

риализацию Флоренции, которая предшествовала упадку Ипра и была

1350

1360

1370

1380

1390

1310

1330

1350

1370

1390

Источник: Miskimin (1969: 94)

100

Англия

Ипр

Рис. 3. Тенденции в торговле тканями: поставки из Англии и производство

в Ипре (в тысячах единиц)