Арриги Джованни. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки

Подождите немного. Документ загружается.

131

1. три гегемонии исторического капитализма

тему накопления. Скорее система определялась потоками драгоценных

металлов, векселей, контрактов с имперским правительством Испании

и денежными излишками, которые связывали эти места между собой.

Если «досовременным» аналогом генуэзской системы накопления слу-

жит кровнородственная система правления, то ее наиболее близким

«постсовременным» аналогом служит рынок евродолларов, отличитель-

ной особенностью которого, по словам Роя Харрода (Harrod 1969: 319),

«является отсутствие у него своей штаб-квартиры или собственных зда-

ний… Физически он состоит из сети телефонов и телексов, которые мо-

гут использоваться в целях, не имеющих отношения к евродолларовым

делам». Генуэзская система не имела в своем распоряжении современ-

ных средств связи. Но физически она состояла, как и сегодняшний ры-

нок евродолларов, из простой сети коммуникаций, которые могли ис-

пользоваться в целях, отличных от обмена валюты.

Генуэзцы были не единственными, кто контролировал нетерритори-

альные сети такого рода. Этим также занимались флорентийская, лукк-

ская, немецкая и английская «нации» как наиболее известные диаспоры

торговых банкиров

XVI

века. Но во второй половине

XVI

века генуэз-

ская «нация» стала наиболее влиятельной. В 1617 году Суарез де Фиге-

роа дошел до того, что назвал Испанию и Португалию «генуэзскими Ин-

диями» (цит. по: Elliott 1970b: 96). В этой гиперболе было зерно истины.

Как будет показано подробнее в следующей главе, в течение полувека,

предшествовавшего 1617 году, «невидимая рука» генуэзского капитала,

действующая в треугольнике потоков, которые связывали друг с дру-

гом Севилью, Антверпен и Безансон, преуспела в превращении импер-

ского могущества имперской Испании и индустриальных устремлений

старого соперника Генуи и «образцового» города-государства Венеции

в мощные инструменты своего собственного роста.

Эта мощная нетерриториальная сеть накопления капитала была глу-

боко капиталистической по своей структуре и ориентации. Согласно

Броделю (Бродель 1992: 115), в своем переходе к капитализму Генуя

была «куда современнее Венеции», и, «может быть, как раз в этой пе-

редовой позиции и заключалась для нее некоторая уязвимость». Если

Венеция служила образцом для всех последующих капиталистических

государств, как было показано в этой главе, генуэзская диаспора тор-

говых банкиров служила образцом всех последующих нетерриториаль-

ных систем накопления капитала в мировом масштабе.

Генуэзский опыт на протяжении трех четвертей столетия позволил купцам-

банкирам Генуи посредством управления капиталами и кредитами стать рас-

порядителями европейских платежей и расчетов. Он стоит того, чтобы быть

долгий двадцатый век

изученным сам по себе; то был определенно самый любопытный пример объ-

единения вокруг некоего центра и концентрации, какой являла до того време-

ни история европейского мира-экономики, который вращался вокруг почти

что нематериальной точки. Ибо не Генуя была душой комплекса, но горстка

банкиров-финансистов (сегодня сказали бы: «транснациональная компания»).

И это было лишь одним из парадоксов странного города, каким была Генуя,

находившаяся в таких неблагоприятных условиях и, однако же, стремившая-

ся и до и после «своего» века пролезть к вершинам деловой жизни всего мира.

Как мне представляется, она всегда и по меркам любого времени была по пре-

имуществу капиталистическим городом (Бродель 1992: 155–156).

И здесь, как всегда, язык и колебания Броделя отражают трудности,

связанные с описанием капиталистической власти, которая не «содер-

жится» в государстве в гидденсовском смысле этого слова, а включает

систему государств. Эти трудности связаны с привязанностью нашего

концептуального инструментария к пространству мест, которое опре-

деляет процесс формирования государства, а не к пространству пото-

ков, которое определяет процесс накопления капитала. И все же ис-

торически капитализм как мировая система накопления и правления

развивался одновременно в обоих пространствах. В пространстве мест,

как выразился Бродель в цитате, приведенной во Введении, он одержи-

вает триумф, отождествляя себя с отдельными государствами. В про-

странстве потоков, напротив, он одерживает триумф, не отождествляя

себя с каким-то отдельным пространством, а конструируя охватываю-

щие весь мир, нетерриториальные деловые организации.

Такое одновременное движение в противоположных направлениях

привело к появлению двух тесно связанных между собой, но все же раз-

личных генеалогий современного капитализма. В генеалогии, описан-

ной вкратце в этой главе, современный капитализм восходит к тому, что

служило образцом для всех последующих ведущих капиталистических

государств

—

венецианскому городу-государству. В генеалогии, изложен-

ной в остальной части книги, современный капитализм восходит к тому,

что служило образцом для всех последующих ведущих мировых нетер-

риториальных деловых организаций

—

«нации» генуэзской диаспоры.

Первая генеалогия описывает развитие капитализма в виде последова-

тельности мировых гегемоний. Вторая генеалогия описывает его раз-

витие в виде последовательности системных циклов накопления.

133

предшественники

системных циклов накопления

Расцвет современной системы свободного предпринимательства как

доминирующей структуры капиталистического мира-экономики пред-

ставляет собой последний этап шестивекового процесса отделения де-

ловых предприятий от государства. Вслед за Фредериком Лейном мы

можем провести различие между этими двумя видами организаций

на основе их целей, используемых методов и социальных последствий.

Государства

—

это ориентированные на власть организации, в качестве

характерных орудий для достижения своих целей использующие войны,

полицейские силы и юридические процедуры, а также

—

как вспомога-

тельное средство

—

воззвания к нравственным чувствам людей; помимо

того, государства порождают к жизни системы права и гражданства. На-

против, деловые предприятия

—

это ориентированные на прибыль ор-

ганизации, в качестве обычных методов использующие процедуры по-

купки и продажи; такие предприятия порождают к жизни системы про-

изводства и распределения (Lane 1979: 38).

Изучая организации, реально существовавшие в западном мире около

1900 года, не слишком сложно классифицировать их либо как государст-

венные, либо как деловые. Но при исследовании океанской экспансии

–

XVI

веков первоначально вовлеченные в нее организации не поддаются

аналогичной классификации. Что бы ни рассматривать: мотивы, методы

или последствия их деятельности,

—

мы находим, что в важнейших иннова-

тивных предприятиях обычно сочетались черты государственной и дело-

вой организации (Lane 1979: 38–39).

Как мы увидим, те предприятия, которые стояли во главе океанской

экспансии

–

XVI

веков, уже проявляли значительную специализа-

цию при отправлении либо государственных, либо деловых функций,

а около 1900 года дифференциация между государственными и дело-

выми организациями была не столь абсолютна, как следует из замеча-

2. КАПИТАЛ НА ПОДЪЕМЕ

134

долгий двадцатый век

ний Лейна. Тем не менее Лейн в своем наблюдении улавливает важней-

ший вектор эволюции капиталистического мира-экономики, начиная

с его возникновения в позднем европейском Средневековье и заканчи-

вая сегодняшним днем.

Первоначально сети капиталистического накопления не выходили

за рамки сетей власти и подчинялись последним. При этих обстоятель-

ствах, дабы преуспеть в погоне за прибылью, деловым организациям

приходилось быть сильными государствами, о чем свидетельствует

опыт капиталистических олигархий в северной Италии, выступавших

лидерами не только в процессе накопления капитала, но и в военно-по-

литических процессах. Однако, расширяясь и охватывая уже весь зем-

ной шар, сети накопления становились все более независимыми от се-

тей власти и брали над ними верх. В итоге возникла ситуация, при кото-

рой с целью преуспеть в стремлении к власти государствам приходилось

становиться лидерами не только в военно-политических процессах, но

и в процессах капиталистического накопления.

Трансформация капиталистического мира-экономики из системы,

в которой сети накопления были полностью инкорпорированы в состав

сетей власти и подчинялись им, в систему, в которой сети власти полно-

стью инкорпорированы в состав сетей накопления и подчиняются им,

представляла собой последовательность системных циклов накопления,

каждый из которых состоял из фазы материальной экспансии (

—

), за

которой следовала фаза финансовой экспансии (

—

'). Как мы видели

во Введении, идея последовательных системных циклов накопления

восходит к наблюдению Броделя о том, что все крупные торговые экс-

пансии капиталистического мира-экономики возвещали о своей «зрело-

сти», достигая фазы финансовой экспансии. Вслед за Броделем мы опре-

деляем начало финансовой экспансии моментом, когда ведущие деловые

организации предыдущей торговой экспансии переключают свою энер-

гию и ресурсы с торговли товарами на торговлю деньгами. Опять же, как

и Бродель, в повторяемости подобных финансовых экспансий мы усмат-

риваем основной признак известного единства капиталистической исто-

рии, начиная с позднего Средневековья и до наших дней. Однако в отли-

чие от Броделя мы однозначно понимаем циклы финансовой экспансии

как длительные периоды фундаментального преобразования структуры

и средств мирового процесса капиталистического накопления.

С этой точки зрения, наши системные циклы накопления напоми-

нают этапы капиталистического развития, выделяемые Анри Пирен-

ном. Проводя обзор социальной истории капитализма за тысячу с лиш-

ним лет, от его первых зачатков в средневековой Европе до начала

века, Пиренн отмечает, что каждому периоду, на которые может

135

2. капитал на подъеме

быть разделена эта история, соответствует свой собственный характер-

ный класс капиталистов. Как он пишет,

группа капиталистов данной эпохи не имеет предшественников в виде капи-

талистической группы предыдущей эпохи. При каждом изменении экономи-

ческой организации налицо разрыв непрерывности. Словно бы те капита-

листы, которые проявляли активность ранее данного момента, понимают,

что неспособны адаптироваться к условиям, вызванным доселе неизвестны-

ми потребностями и требующим ранее не применявшихся методов. Они вы-

ходят из борьбы и становятся аристократией, которая если и продолжает

играть какую-либо роль, так только пассивным образом, соглашаясь на по-

ложение безмолвных союзников (Pirenne 1953: 501–502).

Их место в дальнейшем развитии экспансии занимает новый класс ка-

питалистов, «которые… позволяют себе плыть под тем ветром, кото-

рый дует в данный момент, и которые знают, как поставить паруса так,

чтобы воспользоваться им в полной мере, до тех пор, пока не приходит

день, когда… они, в свою очередь, тормозят и уступают дорогу новым

гильдиям, полным свежих сил и знающих новые пути».

Короче говоря, идея о многовековом постоянстве капиталистического

класса, которое является итогом непрерывного развития и приспособле-

ния к изменяющимся обстоятельствам, ничем не подтверждается. Напро-

тив, существует столько же классов капиталистов, сколько и эпох в эконо-

мической истории. Эта история не предстает перед взглядом наблюдателя

в обличье наклонной плоскости; скорее она напоминает лестницу, каждая

ступень которой резко поднимается над предшествующей. Налицо не плав-

ное и постепенное восхождение, а серия скачков (Pirenne 1953: 502).

Наша последовательность системных циклов накопления действи-

тельно представляет собой «серию скачков», и каждый из них является

результатом работы конкретного комплекса государственных и дело-

вых организаций, имевших возможность завести экспансию капита-

листического мира-экономики на один шаг дальше, чем могли или хо-

тели деятели и организаторы предыдущей экспансии. Каждый шаг впе-

ред включает смену караула на командных высотах капиталистического

мира-экономики и сопутствующую «организационную революцию»

в процессе накопления капитала

—

такую смену караула и организацион-

ную революцию, которые исторически всегда происходили на этапах

финансовых экспансий. Таким образом, финансовые экспансии полу-

чают значение глашатая, объявляющего не только о зрелости конкрет-

136

долгий двадцатый век

ного этапа развития капиталистического мира-экономики, но и о на-

чале нового этапа.

Так, стартовой точкой нашей последовательности системных цик-

лов накопления, которую мы примем за «нулевую точку» в развитии ка-

питализма как мировой системы, является финансовая экспансия, на-

чавшаяся в конце торговой экспансии

XIII

—

начала

XIV

веков. Как по-

казывает Дженет Абу-Лугод (Abu-Lughod 1989), эта торговая экспансия

охватывала отдельные местности, в основном города, по всей Евразии

и на части Африки. Нельзя сказать, что эту экспансию проводила или

планировала какая-либо организация или органический комплекс орга-

низаций. Правда, североитальянские города-государства, которые вхо-

дили в число больше всего выигравших от торговой эспансии, и стали

лидерами последующей финансовой экспансии в европейском мире-

экономике, сыграли ключевую роль в создании региональных звеньев

в трансконтинентальной цепи обмена, протянувшейся от Англии до Ки-

тая. Но нельзя сказать, чтобы эти города-государства либо индивиду-

ально, либо коллективно являлись проводниками или организаторами

трансконтинентальной торговой экспансии, за счет которой разбога-

тели. В этом отношении их роль была важной, но вторичной как абсо-

лютно, так и относительно других организаций, в первую очередь Мон-

гольской империи (cм.: Abu-Lughod 1989: ch. 5; о влиянии роста и упадка

Монгольской империи на европейскую торговую систему см. также:

Barfield 1989). Поскольку системные циклы накопления, определенные

нами как состоящие из фазы материальной экспансии, за которой сле-

дует фаза финансовой экспансии, осуществляются и организуются од-

ним и тем же учреждением или группой учреждений, нельзя сказать, что

торговая экспансия конца

XIII

—

начала

XIV

веков и последующая фи-

нансовая экспансия составляют системный цикл накопления. Тем не ме-

нее именно в ходе этой финансовой экспансии сформировались учре-

ждения первого системного цикла накопления и появились в зачаточ-

ном виде ключевые черты всех последующих финансовых экспансий.

Ни происхождение, ни структуру системных циклов накопления нельзя

полностью понять без предварительного изучения тех сил, которые осу-

ществляли финансовую экспансию в конце

XIV

—

начале

веков.

Самая важная черта этого периода, как и любой завершающей фазы

системных циклов накопления, заключается во внезапном усилении меж-

капиталистической конкуренции. Нигде это усиление не было таким за-

метным, как в североитальянском капиталистическом анклаве, который

стал главным источником финансовой экспансии. В течение предшество-

вавшей торговой экспансии взаимоотношения между центрами накопле-

ния в этом анклаве, то есть между городами-государствами, были в основе

137

2. капитал на подъеме

своей кооперативными. Сотрудничество основывалось главным образом

на разделении труда в рамках торгово-промышленной деятельности го-

родов-государств. Даже «большая четверка» занимала достаточно четкие

рыночные ниши в торговой системе. Флоренция и Милан вели производ-

ство и сухопутную торговлю с северо-западной Европой; но, в то время

как Флоренция специализировалась на торговле тканями, специализа-

цией Милана была торговля металлами. Сферой Венеции и Генуи была

морская торговля с Востоком; однако Венеция поддерживала контакты

с южноазиатской торговой цепью, основанной на торговле пряностями,

а основным направлением Генуи были сделки в рамках центральноазиат-

ской торговой цепи, основанной на торговле шелком.

Такая структурная дифференциация торговых потоков городов-го-

сударств не только не позволяла их торговой экспансии мешать друг

другу: что более важно, она создавала прочные связи взаимодополни-

тельности между деловыми кругами городов-государств, и тем самым ус-

пех каждого отдельного центра зависел от успеха всех других центров.

Как Джон Хикс подчеркивает в своем теоретическом описании так на-

зываемой «Меркантильной экономики… в ее первой разновидности,

когда она нашла воплощение в системе городов-государств», в торговле,

как и в производстве, налицо была реальная тенденция к увеличению

прибыли, основанная на том факте, что крупномасштабную торговлю

можно организовать более тщательно, чем мелкомасштабную, и тем са-

мым уменьшить сумму издержек. В частности, эта экономика являлась

«внутренней» для каждого отдельного торгового центра или предпри-

ятия в том смысле, что ее можно увязать с более масштабными и широ-

кими операциями этого центра или предприятия. Однако отчасти она

соответствовала тому, что Альфред Маршалл называет «внешней эко-

номикой», то есть экономикой, основанной на том факте, что отдель-

ный торговый центр или предприятие выигрывают от своего положе-

ния как «части более крупной структуры» (Hicks 1969: 47, 56).

В системе городов-государств «более крупная структура»

—

это мно-

жество политически разнородных автономных центров торговли.

С возрастанием числа и разнообразия таких центров диапазон това-

ров, который каждый центр может мобилизовать с целью расширения

торговли в рамках своей специализированной рыночной ниши, стано-

вится более обширным или же его производство дешевеет, что влечет

за собой увеличение прибыли. Еще более важно, по мнению Хикса, сни-

жение рискованности операций.

Каждый торговец действует в окружении, которое хорошо ему известно

только в отношении «ближайших» к нему частей; о тех частях, которые

138

долгий двадцатый век

могут персонально интересовать его, будучи при этом «отдаленными», он

знает гораздо меньше. Для него всегда будет выгодно находить способы сни-

жения тех рисков, которые обусловлены его неполным знанием, либо непо-

средственно, путем увеличения знаний, либо косвенно, изобретая такие

гарантии, которые могут снижать ущерб от всплывающих из тьмы неожи-

данностей. Эволюция институтов «меркантильной экономики» в большой

степени связана с поиском путей уменьшения рисков (Hicks 1969: 48).

Далее Хикс говорит, что «чем больше число торговцев, находящихся

в контакте друг с другом, тем легче им получать информацию, что более

важно: так легче перекладывать риски

—

риски, угрожающие отдельным

торговцам вследствие их невежества,

—

на плечи тех, кто в этом отно-

шении более осведомлен или кто может счесть полезным стремиться

к большей осведомленности» (Hicks 1969: 49). Замечания Хикса отно-

сительно «торговцев» применимы также и к центрам торговли: собст-

венно, он их и имеет в виду в первую очередь. Так вряд ли могут быть

особые сомнения в том, что специализация североитальянских горо-

дов-государств во взаимосвязанных, но пространственно или функцио-

нально различающихся торговых цепях сильно расширяла их коллек-

тивные знания о мире-экономике, в котором они работали, и тем самым

снижала риски, связанные с торговлей в принципиально небезопасном

и даже враждебном окружении.

В целом процветание североитальянского капиталистического

анклава во время панъевразийской торговой экспансии

XIII

—

начала

XIV

веков основывалось на массовом возникновении в его пределах по-

литически автономных центров торговли и накопления и на разделе-

нии труда между этими центрами, снижавшем издержки и риски их тор-

говли. Пока торговая экспансия находилась в фазе подъема, усиление

конкурентного давления, неизбежного при таком обилии центров, ос-

тавалось лишь потенциальной возможностью. Новички могли найти

множество рыночных ниш

—

либо «пустых», либо таких, от которых

с готовностью отказывались уже существующие центры. Занимая эти

ниши и специализируясь в их рамках, новые центры создавали для ста-

рых центров возможность снизить издержки и риски операций благо-

даря более специализированной экспансии их собственной торговли.

Но даже когда старые и новые центры занимались одним и тем же де-

лом и поэтому по идее вступали в прямую конкуренцию друг с другом,

на самом деле они сотрудничали, создавая такие объемы торговли, ко-

торых хватало для возникновения новых источников сырья (или новых

каналов для избавления от продукции),

—

но притом слишком большие,

чтобы с ними могло эффективно справиться меньшее число центров.

139

2. капитал на подъеме

В той степени, в какой центры действительно конкурировали друг

с другом при поиске некоторых видов сырья и избавлении от части про-

дукции, эта конкуренция, перефразируя Маркса (Маркс 1961: 277), ре-

гулировала отношения между членами «осуществленного на практике

братского союза» капиталистических центров так, чтобы та часть об-

щей прибыли, которая приходилась на долю каждого центра, была бо-

лее или менее пропорциональна его вкладу в общую торговую экспан-

сию. Но, как только между массой капитала, который требовалось ин-

вестировать в торговлю, с одной стороны, и тем его объемом, который

можно было инвестировать без угрозы резкого снижения прибыли,

—

с другой стороны, возникла серьезная и долговременная диспропорция,

конкуренция между центрами превратилась в «борьбу враждующих со-

братьев». При появлении такой диспропорции вопрос уже стоял не

о дележе прибыли, а о дележе убытков. В результате антагонизм между

интересами каждого центра и коллективными интересами ансамбля,

состоящего из всех центров, всплывал наружу и превращал конкурен-

цию в «резню», то есть такую конкуренцию, главная цель которой со-

стояла в изгнании из дела других центров, даже если для этого требова-

лось пожертвовать собственными прибылями на время, необходимое

для достижения этой цели.

Мы не знаем точно, когда изменилась конъюнктура. Но нам известно,

что общий объем товарного транзита, по оценкам мытарей-откупщиков,

в порту Генуи сократился с 4 миллионов генуэзских фунтов в 1293 году

до 2 млн фунтов в 1334 году и что во второй половине века этот объем

редко превышал последнюю цифру (Martines 1988: 170). Учитывая то-

гдашнее значение Генуи как торгового центра, так и центра накопле-

ния капитала

—

в 1293 году ее морская торговля втрое превышала все до-

ходы королевства Франция (Lopez 1976: 94),

—

мы можем смело предпо-

ложить, что где-то в начале

XIV

века, но определенно ранее 1334 года

евразийская торговая экспансия заглохла и это радикальное и долговре-

менное изменение конъюнктуры отразилось на бизнесе итальянских

городов-государств (ср.: Abu-Lughod 1989). Как бы там ни было,

прекращение экспансии вовсе не означало, что «меркантильная эконо-

мика» пришла к «равновесию»

—

стационарному конкурентному равнове-

сию, излюбленному детищу экономистов-теоретиков. Каждый из центров

к моменту установления блокады все еще пытается расширить свою тор-

говлю, но конкуренция других центров, которая ранее терпелась, теперь

воспринимается как угроза. Центры всегда грызлись друг с другом… Но

именно в этот момент, когда рост их торговли подходит к своим пределам,

налицо опасность серьезных схваток. Одной из них, как вполне разумно

140

долгий двадцатый век

предположить, была длительная война между Венецией и Генуей, которая

продолжалась почти сорок лет на рубеже

XIV

–

веков (Hicks 1969: 57).

Серия войн в середине

XIV

века, в которых Венеция и Генуя противо-

стояли друг другу, реально закончилась Туринским миром 1381 года,

по условиям которого Венеция изгнала Геную с самых прибыльных

рынков восточного Средиземноморья. Однако эти войны были лишь

эпизодами в гораздо более продолжительном и более масштабном кон-

фликте городов-государств, который раздирал североитальянский ка-

питалистической анклав и вел к его реорганизации. Этот всеобщий

конфликт городов-государств продолжался около столетия; Бродель на-

зывает его «итальянской столетней войной». После изгнания Генуи с са-

мых прибыльных рынков восточного Средиземноморья Венеция при-

ступила к сколачиванию материковых владений («Терраферма»). Од-

новременно Милан покорил Ломбардию, а Флоренция стала хозяйкой

Тосканы. Война в конце концов закончилась миром в Лоди 1454 года,

который институционализировал сложившийся в северной Италии ба-

ланс сил (Бродель 2003: 58–101).

Как отмечалось выше, именно в этот период отдельные северо-

итальянские города-государства начали играть роль великих держав

в европейской политике. Но в этот же период доминирующие группы

городов-государств северной Италии были охвачены свирепой враж-

дой соперничавших фракций. Эти внутренние схватки не отличались

ожесточенностью и быстро затухали в тех городах-государствах, кото-

рые побеждали в конкурентной борьбе, в первую очередь в Венеции,

но были жестоки и неудержимы в проигрывавших городах-государст-

вах, особенно в Генуе. В любом случае, как ярко показал в своем класси-

ческом исследовании Якоб Буркхардт (Буркхардт 1996: 8–86), Италия

эпохи Возрождения представляет собой один из чистейших историче-

ских примеров «войны всех против всех».

Правящие в городах-государствах группировки никогда не знали по-

коя от врагов, а погоня за прибылью стала еще более сильно, чем ко-

гда-либо, сопряжена с погоней за властью.

За пределами достижения рыскали непримиримые изгнанники, вожди

отстраненных от власти фракций. Соперничающие города стремились

нажиться на трудностях соседей. А внутри городских стен строили заго-

воры тайные враги. Поэтому государство, выживание которого зависело

от силы, было вынуждено непрерывно стремиться к усилению… Так, война

между городами охватила всю северную и центральную Италию. Лишь такие

торговые гиганты, как Венеция и Генуя, могли позволить себе вести войну