Асмолов А.Г. Психология личности
Подождите немного. Документ загружается.
вариативности; вместе с тем усвоенные личностью социальные образцы и
стереотипы, характеризующие ее как члена той или иной общности,
освобождают личность от принятия индивидуальных решений в типовых
стандартных для данной общности ситуациях.
Социогенетические истоки развития личности
В традиционных культурах преобладает социотипическое адаптивное
поведение, объяснение которого укладывается в устоявшуюся в
человекознании модель рационального разумного действия, т. е. действия,
полезную цель которого можно предсказать с высокой вероятностью. Вместе с
тем при изучении социогенетических истоков развития личности становится
все более очевидной ограниченность взгляда на человека как на чисто
рациональное приспосабливающееся существо даже на ранних этапах
человеческой истории. Психологи и археологи убеждаются в том, что в модель
«разумного действия» не вписываются, например, немотивированные поступки
в жизни личности и неутилитарные проявления в истории человечества
147
.
Палеопсихология личности могла бы сделать своим девизом слова
У. Шекспира о том, что вряд ли человек чем-то отличался бы от животного,
если бы ему нужно было только необходимое и ничего лишнего.
На обложке этой книги изображена ископаемая фигурка, относимая
археологами ко временам неолита и вызывающая устойчивые ассоциации со
знаменитой скульптурой О. Родена «Мыслитель». Эта загадочная фигурка в
какой-то мере сама может служить символом пробуждающейся личности в
истории человечества. Все больше исследователей антропосоциогенеза
склоняются к мысли о том, что начертательная деятельность, искусство,
специфически человеческая деятельность по освоению пространства и времени
сыграли не меньшую роль в формировании человека, чем, например,
изготовление орудий труда. Среди неадаптивных неутилитарных форм
активности человека в антропосоциогенезе особое внимание привлекают такие
проявления, в которых могут быть усмотрены истоки культурного освоения
мира, расширение образа мира личности. К их числу относятся такие, образно
говоря, первобытные музеи неандертальцев как «искусственные медвежьи
пещеры» — особым способом уложенные конструкции из черепов и костей
пещерных медведей.
«От «пещерных музеев» мустье до кабинета Э. Хемингуэя, украшенного
его охотничьими трофеями, или в круглых цифрах на протяжении самое малое
50000—60000 лет... можно проследить историю, пожалуй, самого
долговременного явления «духовной» культуры человечества...
Искусственные пещеры с медведем нельзя объяснять непосредственно
полезным трудом неандертальцев, позволяющим им жить и продолжать себя в
следующих поколениях»
148
.
147
См., например: Столяр А. Д. Происхождение изобразительного искусства. М., 1985.
148
Столяр А. Д. Происхождение изобразительного искусства. М., 1985. С. 178.
201
Не являются ли «искусственные медвежьи пещеры» одним из проявлений
некоего запаса способностей, как бы ненужных человеческому виду в данный
момент, но полезных для него в дальнейшем (Г. П. Григорьев), которые в
критической для вида ситуации смогут приобрести решающее значение для
эволюции? Не в таких ли проявлениях человека в антропосоциогенезе —
истоки особого хода эволюции за счет умножения числа миров человека, в
которых ему приходится не выживать, а жить?
Высказывая с позиции историко-эволюционного подхода сходные идеи,
археолог Ю. А. Смирнов отмечает: «Трудно сказать, почему именно
гоминидная линия выбрала, а род Гомо закрепил и развил именно орудийный
тип приспособления к окружающей среде. Но, опираясь на теорию
эволюционирующих систем, можно предположить, что новый тип локомоции,
сложный комплекс манипуляционной активности... значительно
интенсифицировали неадаптивную деятельность ранних представителей рода
Гомо, что в конечном счете и привело к иному направлению развития...
появлению уже археологически фиксированных форм неадаптивной
активности: начертательная (изобразительная) деятельность ...преднамеренные
погребения»
149
. В начертательной деятельности, преднамеренных погребениях
исследователи видят особый пласт феноменов культуры, позволяющих уже на
ранних этапах антропосоциогенеза говорить о выделении человеком себя из
окружающей действительности и тем самым о существовании автономного
Я
150
.
На разных этапах истории общества степень выраженности личностных
вкладов в жизни социальной группы была различной, что иногда приводило
исследователей к полному отрицанию существования индивидуального
поведения члена первобытной общины.
Внешне поведение людей в раннепервобытных общинах могло казаться
исключительно социотипичным, полностью определяемым системой
сложившихся традиций и социальных предписаний. Порой подтверждение
представлениям о преобладании социотипического поведения в
раннепервобытных общинах некоторые этнографы находят в рассказах самих
аборигенов Австралии. «Расскажи мне о своей жизни», — попросила однажды
А. Уэлс пожилого аборигена по имени Дьилмин. «Нет, — сказал он после
долгого раздумья, — не моя история тебе нужна. Моя история — это одно и то
же каждый день. Сухой сезон следует за влажным, за сухим — опять влажный;
один день похож на другой, как черепашьи яйца из одной ямки в песке похожи
друг на друга»
151
.
149
Смирнов Ю. А. Возникновение орудийной деятельности как следствие
неадаптивной активности ранних гоминидов // Задачи современной археологии. Тезисы
докладов. Суздаль, 1987. С. 235
150
Тендрякова М. В. Роль погребений в социогенезе сознания первобытного человека //
Вести. Моск. ун-та. Сер. 14. Психология. 1987. № 1.
151
Цит. по: Артемова О. Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной
202
Если бы в действительности дни жизни человека в первобытной общине
были похожи друг на друга как черепашьи яйца из одной ямки в песке, то
развитие общества, скованного рамками традиций, сводилось бы к
воспроизводству раз и навсегда унаследованных типичных моделей поведения.
В действительности же отклонение от нормативного социотипического
поведения на самых разных этапах социогенеза, выход за рамки общепринятых
стандартов поведения присущи любым культурам. Например, в исследовании
О. Ю. Артемовой на основе анализа австралийских этнографических данных
показывается, сколь велика роль проявлений индивидуальности личности в
раннепервобытной общине. В разных видах зарождающейся профессиональной
деятельности индивидуальность личности проявляется в выборе средств,
различных способов достижения цели. Не случайно среди аборигенов
Австралии немало выдающихся охотников, артистов, мастеров и художников.
Именно специализация деятельности выступает как движущая сила,
определяющая развитие индивидуальных способностей и склонностей.
Объективными предпосылками для отклонений от социотипического
стереотипизированного поведения являются социальная неоднородность
австралийской общины, включенность члена общины одновременно в разные
социальные группы с разными требованиями. Обращаясь к многочисленным
конкретным фактам, О. Ю. Артемова наглядно иллюстрирует зависимость
возможности выбора индивидуальных решений от места в социальной и
возрастной группах. Так, «лидеры» и мужчины, входящие в состав возрастной
группы «старших», обладают большими возможностями для проявления своей
индивидуальности. Из этнографических исследований образа жизни
австралийских аборигенов вытекает та мысль, что изображение этого образа
жизни как вечного, неизменного, скованного традициями, ритуалами и
обрядами вступает в противоречие с конкретными фактами. Было бы точнее
сказать, что власть традиций, большая жесткость и консерватизм социальных
норм более выраженно проявляются у аборигенов в сфере духовной жизни, чем
в зарождающейся сфере индивидуальной специализации в разных видах
профессиональной деятельности. Важно также подчеркнуть, что уже в
раннепервобытной общине член этой общины не только попадает в
конфликтные ситуации, вынуждающие его принимать свои индивидуальные
решения, не только оказывается из-за стечения внешних обстоятельств
случайно поставленным в ситуацию выбора. В самой социокультурной системе
содержатся активные механизмы по выработке неопределенности
(Ю. М. Лотман), в буквальном смысле обрекающие члена общины на выбор.
На исторической оси социогенеза личности такие механизмы
проявляются, например, в разных обрядах перехода, связанных с переменой
социальной позиции личности и обретением своего Я. При этом особо
показательным является тот момент, когда старая позиция члена общины уже
оставлена, а новая еще не родилась. Это явление в этнографии получило
название лиминальности. Оно детально описано в работах известного
общине. М., 1987. С. 166.
203
английского этнографа В. Тэрнера
152
. Лиминальность (limen — порог)
личности может выступить в различных формах.
Одна из этих форм проявляется в ситуациях жизненных переломов,
связанных с переходом индивида в другую возрастную категорию. В различных
культурах это нашло свое отражение в обрядах жизненного цикла: рождении,
достижении зрелости, вступлении в брак. Ярким примером лиминальности
может служить обряд инициации, который по своей психологической функции
выступает как обряд «посвящения в личность» и обретения самоидентичности.
В этих обрядах социальная группа побуждает посвященного пройти через
испытания, совершить деяния ради такого идеала, героя, уподобление с
которым позволяет найти свое Я.
Другая форма проявления лиминальности обнажается в ситуациях
жизненных переломов, связанных с изменением статуса личности в
социальной общности. Например, вступление в должность нового вождя у
африканского племени ндембу (Замбия) сопровождается следующим обрядом:
новоизбранный вождь и его старшая жена без пищи и одежды с грубыми
побоями и издевательствами препровождаются в жалкую хижину, где смиренно
должны сносить все, что ниспосылается на их голову. Каждый, кто почитал
себя обиженным в былые времена, считает своим долгом излить свое
негодование на вождя и его жену: их заставляют выполнять самую черную
работу, их морят голодом и т. д.
Подобные обряды являлись своеобразным «экзаменом на личность».
Только вождь, сдавший такой экзамен, оказывался способным выполнять свои
функции и осуществлять «вклады» в жизнедеятельность социальной группы и
ее членов.
Лиминальность также проявляется в ситуации жизненных переломов
личности, связанных с переходом ее в другую социальную общность — группу,
сословие, тайное общество и др.
С усложнением общественно-экономической структуры общества, его
стратификацией и усилением межэтнических связей увеличивалась
возможность перехода индивида из одной замкнутой социальной группы в
другую. Такие жизненные переломы в истории развития личности
сопровождались не менее драматическими обрядами, чем те, которые были
описаны выше. И если первые две формы отличаются тем, что в них член
племени как бы испытывается на прочность среди родного племени, сдает
экзамен на право быть индивидуальностью среди своих соплеменников, то в
третьем случае в результате обряда перехода член племени должен суметь
отстоять свое «Я» в новой социальной группе.
Описанные ситуации жизненных переломов личности и их выражение в
обрядах, обычаях, ритуалах обладают рядом общих особенностей. Во-первых,
для этих ситуаций характерна смена ролей «высших» и «низших»,
перевертывание статусов: находящиеся на самых низких ступенях
общественной иерархии приобретают временную власть и право диктовать
152
См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983.
204
свою волю вождю; новопосвященные, новички низводятся в самый низкий
ранг, фактически в этот момент оказываются лишенными какого-либо статуса.
Как отмечает В. Тэрнер, переход от низшего статуса к высшему лежит через
«пустыню бесстатусности». Во-вторых, в этих обрядах демонстрируется власть
общности над индивидом. Общность буквально осуществляет «вклад» в
индивида, строит его личность. В-третьих, в обрядах перехода происходит
нивелировка и деиндивидуализация личности — ее родовых и статусных
отличий. В-четвертых, с помощью этих обрядов осуществляется
воспитательная функция общности.
Таким образом, исторически субъектом индивидуализации выступала в
социогенезе социальная группа, которая побуждала члена общины пройти
через пороговые лиминальные ситуации. Процесс индивидуализации опирался
на внешние средства — «знаки», через которые субъект овладевал своим «Я».
Итак, на самых разных этапах человеческой истории в развитии культуры
ведут между собой нескончаемый диалог социотипическое и индивидуальное
поведение личности. Наличие этого диалога служит доказательством того, что в
истории не было безличного периода существования общества. Менялась лишь
степень выраженности влияния индивидуальных решений члена общества на
судьбу исторического процесса.
Вряд ли было бы правомерным стремление разместить взлеты и падения
степени выраженности индивидуальности, постулируя, как то вытекает из
одностороннего эволюционизма, неуклонное возрастание проявлений
индивидуальности от первобытности до современности. Так, например, в своих
исследованиях по типологии культуры Ю. М. Лотман показывает
относительную автономность конкретного человека средневековья от тех
«общественных функций-ролей», которые этот человек выполняет.
«Личностью, — пишет Ю. М. Лотман, — т. е. субъектом прав, релевантной
единицей других социальных систем (религиозной, моральной,
государственной) были разного типа корпоративные организмы. Юридические
права или бесправие зависели от вхождения человека в какую-либо группу (в
«Русской правде» штраф назначается за нанесение ущерба не человеку вне
социального контекста, а княжескому воину (мужу), купцу, смерду... Чем
значительнее была группа, в которую входил человек, тем выше была его
личная ценность)». В средневековье личность как бы сливалась с группой,
представляла группу как целое и тем самым прежде всего выражала
социотипическое поведение, выражающее общую тенденцию социальной
системы к сохранению. Особый интерес для понимания сложных
взаимоотношений между социальной ролью как фиксированной в культуре
формой передачи общественно-исторического опыта и индивидуальным
поведением личности представляют те эпохи в истории культуры, в которых
социальные роли как системные функциональные качества материализируются
через определенную символику, получают своих носителей. В социальных
системах с сословным делением функцию такого носителя роли фактически
иногда выполняет одежда. При резком делении сословий, ограниченной
мобильности личности человек, образно говоря, носит одежду, а одежда
205
«носит» его социальную роль. Так, например, в древнем Китае чиновникам
вменялось в обязанность носить головной убор с загнутыми вверх полями, а
ученым — головной убор, сзади похожий на нечто вроде двух крыльев; в
раннем средневековье сословные различия фиксировались не столько формой
костюма, сколько законодательно закрепленным качеством самой ткани и
набором ее украшений. В этом смысле высказывание «встречают по одежке»
психологически означает, что личность встречают и воспринимают по той
социальной роли, которая материализована в одежде, обозначающей позицию
личности. Понимание жизни и функции социальных ролей в разных
общественно-экономических формациях является одним из отправных
моментов при изучении социегенеза личности. Без исследования появления
ролей в социогенезе личности может возникнуть «ролевой фетишизм»:
социальные роли начинают казаться доставшимися личности от рождения, как
и индивидные свойства личности, смешиваемые с качествами ее
индивидуальности.
В условиях социально-исторического образа жизни двадцатого столетия
обостряется конфликт между ценностью «быть личностью», превращающейся в
мотивообразующий фактор социального образа жизни, и социотипическими
ролевыми проявлениями личности в разных социальных группах. Не случайно
в западных странах остро переживается не как трагедия отдельной личности, а
как трагедия общества кризис идентичности, связанный с нивелировкой «Я».
Ведущий советский ученый В. А. Энгельгардт, обсуждая глобальные вопросы
развития человечества на современном этапе, приводит модифицированную
схему «кризисов идентичности» японского психолога Сакамото.
Схема
Направленность проявления идентичности
Позитивная идентичность Негативная идентичность
Внешняя
В направлении
общества
Неопределенная
Внутренняя
В индивидуальном
направлении
соучастие
интеграция
апатия
индифферентность
покорность
самореализация
самовоспитание
самосовершенствование
агрессия
дискриминация
насилие
автономия
независимость
непринуждение
самообесценивание
обезличенность
аддикция (наркомания)
Ценность «быть личностью» становится в условиях социально-
исторического образа жизни в развитых странах мотивом, который
оборачивается порой духовными кризисами «идентичности». Вместе с тем эти
факты свидетельствуют о все большей выраженности тенденции к
изменчивости в историко-эволюционном процессе развития личности в разные
эпохи и в разных культурах.
206
Таким образом, обращение к социогенетическим истокам развития
личности показывает, что наряду с тенденцией к сохранению
эволюционирующей социальной системы, проявляющейся в социотипическом
поведении, в типовых программах разных культур всегда существовала и
тенденция к ее изменению, источником которой был социально-исторический
образ жизни. В любом социально-историческом образе жизни существует зона
неопределенности, в которой и проявляются индивидуальные системные
качества личности при встрече с непредвиденными ситуациями. В качестве
индивидуальности в истории культуры может выступить и отдельная личность,
и группа, и класс, когда приходится действовать в непредвиденных ситуациях.
Меняются лишь масштабы проблемно-конфликтных ситуаций, а
следовательно, и последствия действий в этих ситуациях, их роль в
историческом процессе.
Диспозиционная регуляция социотипического поведения личности
Изучение личности в историко-эволюционном процессе развития
общества связано с анализом того, что присваивается личностью В культуре и
обществе — социальные эталоны, нормы, фиксированные в языке черты
личности, типичные для данной группы, нации, культуры. Будучи присвоен
личностью, социокультурный материал, характерный для данного социально-
исторического обзора жизни, становится регулятором социотипического
поведения личности
153
.
Концептуальный мост между уровнями анализа личности в системах
«роль-для-всех» и «роль-для-группы» представляется возможным перебросить
благодаря разработанной В. А. Ядовым концепции диспозиционной регуляции
социального поведения личности
154
. Разрешающая сила этой концепции
позволяет создать социально-психологический портрет личности как
представителя определенной группы. Через всю концепцию В. А. Ядова
проходит идея о том, что, только двигаясь от специфических особенностей
деятельности индивида, реализующей его отношение к миру, можно выделить
социально-конкретные черты личности и предсказать систему ее поступков.
Можно ли прогнозировать поступки личности, исходя из учета конкретных
социальных обстоятельств, в которых она живет, и тех общественных функций,
153
В современной культурологии и социальной психологии проблемы роли культуры в
регуляции поведения широко представлены в целом цикле фундаментальных монографий.
См., например: Бобнева М. И. Социальные нормы и регуляция поведения. М., 1978;
Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976; Психологические
механизмы регуляции социального поведения / Отв. ред. М. И. Бобнева, Е. В. Шорохова. М.,
1979; Маркарян Э. С. Теория культуры и современная наука. М., 1983; Сарингулян К. С.
Культура и регуляция деятельности. Ереван, 1986.
154
См.: Ядов В. А. О диспозиционной регуляции социального поведения личности //
Методологические проблемы социальной психологии. М., 1975; Социально-
психологический портрет инженера / Под ред. В. А. Ядова. Л., 1979; Саморегуляция и
прогнозирование coциального поведения личности / Под ред. В. А. Ядова. Л., 1979.
207
которые она выполняет? Достаточно ли для прогнозирования поведения
личности даже самого четкого знания мотивационно-потребностной сферы
личности и ее индивидуально-природных особенностей? Факты часто
наблюдавшихся противоречий между намерениями, высказываниями людей и
их реальным поведением как бы доказывают всю тщетность попыток
предсказания поведения исключительно на основе учета лишь одного из
указанных видов детерминации поведения и толкают к поиску такой единицы
анализа личности, в которой бы в единстве существовали оба вида
детерминации. В качестве единицы анализа социального поведения личности
В. А. Ядов избирает диспозицию — предрасположенность субъекта к оценке и
определенному способу поведения, являющуюся психологическим выражением
взаимоотношения потребностей и конкретных условий деятельности. Вводя
такое понимание диспозиции, он опирается на классические работы по
психологии установки Д. Н. Узнадзе и таких его последователей, как
Ш. А. Надирашвили, разрабатывающих представление о существовании
различных установок на разных уровнях психической активности, а также на
развиваемое в школе А. Н. Леонтьева положение о том, что только
опредмеченная потребность может определить направленность деятельности
субъекта.
Целый ряд фактов, обнаруженных в социально-психологических
исследованиях установочных образований и ценностных ориентации, приводит
В. А. Ядова к концепции об иерархической структуре диспозиций личности.
Иерархические уровни диспозиций являются производными от двух
взаимодействующих между собой рядов — иерархического ряда условий
деятельности, в которых могут быть опредмечены потребности личности, и
ряда потребностей. Феномен иерархии потребностей описан в различных
психологических концепциях.
Наибольшие разногласия и споры по поводу этого феномена разгорались
всегда, когда речь заходила о выделении критерия классификации
потребностей, о принципе построения их иерархии. Таким принципом для
В. А. Ядова является принцип членения потребностей по направленности в
различные сферы активности, а критерием классификации — последовательное
расширение граней активности личности, источник которой со стороны
субъекта — потребность в достижении двух противоположных целей: слияния
с социумом и выделения своего «Я» в качестве автономной единицы
(Г. Г. Дилигенский).
В качестве критерия для установления иерархии условий деятельности
В. А. Ядовым принимается длительность времени, в течение которого
ситуацию деятельности можно рассматривать как относительно устойчивую.
В соответствии с этим критерием выделяются уровни предметных
ситуаций, группового общения, разных сфер социальной деятельности (труд,
досуг, семейная жизнь) и общих социальных условий образа жизни. При
взаимодействии потребностей и условий деятельности в личностной структуре
образуются следующие уровни диспозиций: элементарные фиксированные
установки, социальные фиксированные установки, общая направленность
208
интересов личности и системы ценностных ориентации на цели
жизнедеятельности и средства их достижения. Диспозиции разных уровней
предопределяют в свою очередь иерархию уровней поведения личности.
Фиксированные элементарные установки детерминируют простейшие
поведенческие акты, социальные установки — поступки, общая
направленность — поведение, ценностные ориентации — жизнедеятельность в
целом. То, какая же диспозиция предопределит поведение в актуальной
ситуации, зависит от стоящей перед субъектом цели.
В концепции В. А. Ядова выделена закономерность, свидетельствующая
об относительной автономности ситуативных социальных установок от
вышележащих диспозиционных образований. Так, например, выяснилось, что
ситуативные социальные установки не зависят от структуры ценностно-
ориентационных образований. Эти факты, казалось бы, вступают в явное
противоречие с таким требованием к иерархической диспозиционной системе,
как согласованность по содержанию диспозиций разных уровней. Однако это
«отклонение» от целостности диспозиционной системы как раз и является еще
одним доказательством реальности и действенности в поведении такой
системы. Оно наглядно иллюстрирует сформулированный Н. А. Бернштейном
принцип о предельной «неуступчивости» организма к изменению
существенных черт его поведения, присущих высшим уровням иерархии
управления и «уступчивости» по отношению к несущественным особенностям
поведения, которые поэтому всегда индивидуальны и неповторимо вариативны.
Подобная их вариативность обеспечивает гибкое приспособление к
сиюминутно изменяющимся условиям среды, носящее чисто реактивный
характер.
Трудной задачей при изучении динамики диспозиций высших уровней
является варьирование условий деятельности, актуализирующих эти
диспозиции, поскольку эти условия устойчивы во времени и стабильны. Однако
кризисы развития зрелой личности неизбежно сопровождаются перестройкой
системы ценностей. В связи с этим В. А. Ядов и В. С. Магун
155
обращаются к
стрессовой ситуации, ускоряющей изменение условий деятельности и тем
самым позволяющей проследить взаимосвязь между этими условиями и
сдвигом диспозиций. Так, данные, полученные при исследовании
онкологических больных, подтверждают положение о координирующей роли
высших диспозиций.
Концепция о диспозиционной регуляции социального поведения
личности выступает одновременно в двух ипостасях: как объяснительный
принцип, с помощью которого анализируется проблема соотношений между
диспозициями и поведением, и как предмет исследования, поскольку при
анализе данной проблемы уточняются представления о характере
функционирования диспозиционной системы. Изучение взаимоотношения
между диспозициями и реальным поведением личности приводит к
155
См.: Магун В. С. Потребности и психология социальной деятельности личности. Л.,
1983.
209
обсуждению вопроса о причинах рассогласования между диспозициями и
поведением. В. А. Ядов вводит чрезвычайно важное и эвристическое
различение диспозиций по основанию их связи с поведением: реально
регулирующие поведение диспозиции и «называемые» при опросе диспозиции.
В связи с этим расчленением видов диспозиций предлагается рассматривать
всю проблему диспозиционно-поведенческих соотношений в рамках двух
моделей — «парадигмы реализации» и «парадигмы осознания и
коммуникации» (между испытуемым и исследователем). Необходимость
подобного расчленения не вызывает сомнений. Оно опирается на фактический
материал психологических исследований, в которых вскрыто различие между
реально действующими и только «знаемыми» мотивами. В пользу такого
разведения говорит факт расхождения между скрытыми от сознания мотивами
действий и мотивировками, которые представляют собой проявление защитных
механизмов личности.
Концепция В. А. Ядова в будущем обещает стать надежной основой для
изучения социального характера личности как уровневой системы диспозиций.
Но этот подход имеет известные ограничения. При работе исследователей в
пространстве между уровнями анализа личности в системах «роль-для-всех» и
«роль-для-группы» деятельность и общение, в процессах которых реализуются
отношения личности в обществе, выступают как относительно автономные,
абстрагированные от личности социальные сферы функционирования — сфера
труда вообще, сфера досуга вообще, сфера семейной жизни вообще и т. п.
Подобное понимание личности накладывает вполне определенный
отпечаток на изучение процесса коммуникации, проводимое в системе «роль-
для-всех». Большинство исследователей коммуникативного акта
придерживаются известной «формулы Лассуэла»: «кто? что, кому, по какому
каналу, с каким эффектом?». В этой схеме опущен сам процесс общения. В ней
есть «кто» и «что», но недостает «как» — способа предъявления текста. В
результате рассекается естественная связь между коммуникатором и
реципиентом, коммуникатором и сообщением. Сообщение превращается в
«мертвый» текст, а сообщающий — в абстрактную социальную роль. «В этом
методическом приеме, — пишет А. У. Хараш, — как раз и обнаруживается
содержание трансформации, которую претерпевает представление о
коммуникаторе в сознании эмпирика: вместо коммуникатора — конкретного
человека или сообщества людей, группы, коллектива — подставляется
«ролевое наименование», в котором коммуникатор отождествлен с абстрактной
социальной ролью, институтом, организацией. Его-то эффект... а вовсе не
влияние коммуникатора как такового, т. е. человека, вступившего в контакт с
реципиентом, и изучается на самом деле в означенных эмпирических
исследованиях. Схема «коммуникатор — сообщение — реципиент»
подменяется схемой «ролевое наименование — текст — реципиент»
156
. Текст
же всегда деиндивидуализирован, сам по себе безличен. Если текст
156
Хараш А. У. Восприятие человека как воздействие на его поведение // Психология
межличностного познания. М., 1981,
210