Гаррис Р. Школа адвокатуры
Подождите немного. Документ загружается.
Образцом этого умения могут служить некоторые отрывки из речи лорда Лоборо по
законопроекту Фокса о распространении противоправительственных произведений (Fox Libel
Akt 1792г. См. I.Stevens, Hist. of the Crimin. Law, II, 298 и след. Слово Libel переведено здесь в том
значении, которое соответствует частному случаю), предоставившему присяжным решение
вопроса о составе преступления в делах этого рода. Судьи были против проекта,
ограничившего в известной доле присвоенную им власть. Лорд Лоборо сказал: «В борьбе
председателя и присяжных за право судить о составе преступления они забывают вопрос о
вине или невиновности подсудимого, и присяжные легкомысленно выносят оправдательное
решение, чтобы показать судье, что они сильнее его. Необходимо предоставить им право
входить в обсуждение цели печатного произведения: иначе всякое свободное рассуждение о
политических предметах и даже о текстах Св. Писания может быть подведено под понятие
противоправительственного произведения... Неужели судьи должны сказать присяжным: "Вы
должны признать подсудимого виновным, ибо доказано, что рассматриваемое произведение
напечатано им, а когда мы будем объявлять приговор, вы узнаете, есть ли в его деянии состав
преступления..."? Вы говорите, присяжные не в состоянии различить истинный характер
произведения, признаваемого преступным, и этот вопрос должен быть предоставлен
просвещенной оценке судей. В суде Old Bаilеy альдермен г. Лондона заседает в составе
присутствия рядом с верховным судьей Королевства. Мало того, дела этого рода в графствах
разбираются помощниками, сведущими только в борзовой охоте, без всякого участия
настоящих судей. Одна нелепость влечет за собой другую; всем известно, что в числе
присяжных особого состава, которых вы признаете непригодными, большая часть — те же
судьи, и вы хотите отнять у них всякую власть на скамье присяжных, предоставляя им за
судейским столом и решение о виновности, и приговор о наказании».
«Не повторяйтесь». Это хорошее правило. Еще лучше: устраняйте себя из дела вообще.
Но необходимо повторять ваши соображения, пока присяжные не усвоят их. Это надо делать,
меняя выражения и оборот мыслей. При этих условиях повторение будет приятно, а не
утомительно. Нет ничего привлекательнее разнообразия, ничего более занимательного, как
обозрение интересного предмета с разных сторон, особенно когда вы хотите составить себе
общее представление о нем, заслонив вместе с тем некоторые его части.
Но, позвольте, скажет встревоженный читатель, как могу я узнать, поняли присяжные
или нет? Ответить нетрудно: следите за поплавком!
Что может быть скучнее, как ехать по давно знакомой дороге? Уже второе путешествие
теряет интерес и оставляет гораздо более слабые впечатления, чем первое. Но как же
повторять, не повторяясь? Подражайте великим мастерам и, когда хотите высказать
существенное положение, ведите к нему присяжных. Подготовьте слушателей к тому, что
хотите запечатлеть в их представлении. Надо задержать их внимание, задеть их ожидание,
оживить воображение, поддразнить любопытство; и этого мало; вы должны одарить их
приятным ощущением удивления. Но как же сделать все это? Иной раз — одним вопросом; в
другой раз — возгласом, паузой, жестом, изменением голоса. Как — это не важно; лишь бы
было достигнуто нужное впечатление; а раз оно произведено, оно уже не требует повторения.
Не теряйте времени на несущественные подробности; «терзая неохотное ухо сонного
человека», вы можете только вызвать в нем раздражение и сделать его неспособным ко
вниманию, когда перейдете к существенному. Вы не в силах пробудить его ослабевшее
внимание, и дело, которое могло быть выиграно при умелом его ведении, будет проиграно из-за
несоблюдения азбучных требований искусства.
«Грациано говорит бесконечное количество пустяков... Его рассуждения похожи на два
зерна пшеницы в двух четвериках отрубей; ты будешь целый день искать, пока найдешь их, а
когда нашел, увидишь, что не стоило их искать» (Шекспир. Венецианский купец, I, 1).
Говорить о ненужных подробностях — большая ошибка; еще хуже вызывать ненужных
свидетелей, ибо это опасная ошибка. Они могут впасть в противоречие между собой, а
противоречие в пустяках оставит в присяжных такое же впечатление, как если бы оно касалось
существенных обстоятельств; они бросят тень сомнения на все дело. Замечу, что, разбирая
показания свидетелей противника в первой речи или в возражении, часто бывает
целесообразно идти от последнего к первому, при том условии, конечно, что они были
представлены им суду в известной логической последовательности. Можно заранее сказать,
что последний свидетель даст сильное показание против вас и произведет известное
впечатление на присяжных. Он в некотором роде замок свода. Начинайте же с него. Торопитесь
уничтожить произведенное им впечатление; всякий удачный удар против него будет иметь
большое значение; он иногда поможет справиться и с другими, а вместе с тем, по мере хода
вашей речи, грозное показание будет все более теряться из виду, пока, наконец, при успешном
развитии ваших рассуждений, не исчезнет совсем. Мне часто приходилось видеть, как адвокат
напоминал присяжным улику, забытую его противником. Это плохая тактика.
Что прошло, то прошло; никогда не следует останавливаться на обстоятельствах, не
затронутых противником и не требующих опровержения. Вы можете тем самым безо всякой
нужды придать им кажущееся значение.
121
Предположим, что в деле было несколько свидетелей второстепенной важности. Если
вы станете разбирать их показания порознь, вы подтвердите за каждым некоторую долю
значения. Скажите: «О прочих свидетелях не стоит говорить; они ничего не доказывают, а если
бы и доказывали что-нибудь, их слова не стоят спора».
Не говоря уже о красноречии Эрскина, нельзя не восхищаться некоторыми особыми
приемами в его речах. Возьмем для примера дело Томаса Гарди, судившегося в Лондоне за
государственную измену в 1794 году.
Чтобы постепенно подготовить присяжных к своему требованию об оправдании
подсудимого, он говорит:
«Государственная и правительственная власть страны опирается на всех подданных; я
надеюсь, что мне никогда впредь не придется выслушать перед лицом суда, что мирное
разъяснение народу его законных преимуществ есть посягательство против власти государя.
Те, кто говорит это,— худшие враги короля. Нельзя не назвать в высшей степени опасной ту
государственную теорию, которая утверждает, что верховной власти грозит крушение всякий
раз, когда народ слышит правду о своих правах, что, созывая граждан для обсуждения этих
прав, те, кто это делает, ведут к неизбежной гибели монарха».
В этом отрывке, как и во всех других рассуждениях оратора, основная мысль
повторяется не повторением слов, а новыми изящными оборотами, и благодаря этому вместо
одной мысли в словах его как будто слышны две или три.
В другом месте он говорит:
«Г-да присяжные. Я не обязан отстаивать каждое слово. Некоторые выражения нельзя
не назвать неуместными; это опрометчивые, зажигательные выражения; но, рассматривая все в
целом, допуская даже, что это написано подсудимым, я не вижу ничего, что изобличало бы в
нем какие-либо преступные намерения».
По этим примерам можно видеть, с каким старанием и умением готовил свои
защитительные речи великий адвокат. Вот настоящее искусство.
Считаю нелишним привести здесь одно место из «Жизнеописаний канцлеров»
(сочинение лордf Дж.Кемпбелла «The Lives of Chancellors», касающееся речей, вызова
свидетелей и перекрестного допроса. Автор говорит о защите лорда Георга Гордона,
обвинявшегося в государственной измене («State Trials»c-cофициальный сборник).
«Выбор первого защитника,— говорит лорд Кэмпбелл,— был неудачен. Г-н Кеньон
(впоследствии лорд Кеньон), будучи вполне сведущим в тонкостях вещного права и в практике
гражданского процесса, не обладал ораторским талантом и совсем не знал конституционных
законов. Возражая обвинителю, он произнес безукоризненно честную, но малоубедительную
речь; когда он кончил, друзья лорда Георга были в отчаянии. По установившемуся обычаю,
Эрскин должен был говорить немедленно за ним; но он, ссылаясь на один прецедент из
"Государственных процессов"', просил разрешения отложить свою речь до представления
доказательств. Суд согласился; было допрошено множество свидетелей, но их показания о
действиях подсудимого были значительно ослаблены перекрестным допросом о
действительном характере беспорядков».
Привожу следующий отрывок ради контраста:
«Эрскин начал речь около полуночи и, разогнав мгновенно усталость присяжных, судей
и всех присутствовавших, точно вдохновил их какой-то особой высшей жизнью; они слушали,
как будто его устами говорил небесный разум, снисшедший на землю, чтобы разъяснить им
дело».
Далее автор рассказывает, как оратор изложил действующие законы не для того
только, чтобы передать их содержание, но и для того, чтобы «искусно приспособить
выдвинутые им положения к тем фактам, о которых ему предстояло говорить».
Правда, это говорится о талантливейшем из адвокатов, когда-либо выступавших в
английском суде; но я привожу эти отрывки не ради таланта оратора. Я хотел только показать
на его примере и подтвердить ссылкой на высокий авторитет лорда Кэмпбелла, что умение,
искусство представить обстоятельства дела имело здесь еще больше значения, чем даже
несравненное красноречие оратора. Это умение Эрскин мог, конечно, приобрести только
тщательным изучением великих мастеров, особенно Цицерона и Бурка. Чему научился Эрскин,
тому могут научиться и другие; а те, кто не обладает каким-либо сверхъестественным
ораторским талантом, могут, если только не вовсе лишены способностей, усвоить достаточную
легкость речи для своих более скромных задач, изучая со вниманием те приемы, которыми он
пользовался с таким успехом.
В заключение можно напомнить, что среди всех трудностей, окружающих адвоката,
сдержанность будет его лучшим спутником, а здравый смысл — надежнейшим руководством.
122