Гришина Н.В. Психология конфликта хрестоматия

Подождите немного. Документ загружается.

сильного оппонента, провоцируя тем самым продолжение борьбы до

полного истощения сил.

Приведенный пример показывает тесную связь между тем или

иным исходом борьбы и специфическими целями ее участников.

Чем ограниченнее их устремления, чем меньше жертва, требуемая от

оппонента, тем больше вероятность, что побежденная сторона будет

готова уступить свои позиции. Следует постепенно подводить

проигравшего соперника к решению, что заключение мира будет для

него более выгодно, чем продолжение войны. Подобное решение

значительно облегчается в тех случаях, когда требования победителя

не выглядят чрезмерными. Если желания последнего строго

ограничены, как, например, в случае русско-японского конфликта

1905 г. или испано-американской войны, то процесс примирения

оказывается относительно легким. Как только японцы преуспели в

своем намерении приостановить продвижение русских на Дальний

Восток, их цель была достигнута и они смогли позволить себе

предпринять первые шаги в сторону мира, обратившись к Рузвельту

с просьбой о посредничестве. Аналогичным образом США, разбив

испанский флот и овладев Кубой, не были заинтересованы в

дальнейших военных действиях против Испании на материке.

И все-таки независимо от действий потенциального побе-

дителя, способствующих скорейшему завершению конфликта,

последнее слово остается за побежденным. Что же в таком случае

заставляет проигравшего признать свое фиаско? Здесь решающую

роль играет не только объективная ситуация, но и соответствующее

ее восприятие, так как только оно может принести столь желанную

констатацию проигрыша. Как пишет Клаузевиц, если мы хотим

подчинить соперника нашей воле, нам следует поставить его в такое

положение, которое покажется ему более тягостным, чем требуемая

нами жертва. Это элегантное изречение тем не менее лишается

смысла, если не будут определены критерии, руководствуясь

которыми противник сможет в действительности оценить ел

сжившуюся ситуацию. Разные противники могут иметь разные

мнения по поводу тяжести своего положения или цены требуемой

жертвы. Оценки подобного рода крайне трудны и не сводимы

исключительно к рациональным соображениям или расчету. Их

выбор значительно облегчается, если под рукой есть доступные

символические ориентиры, позволяющие овладеть ситуацией.

Во всех тех случаях, когда война строго локализована (как,

например, военные действия в XVII в.), то или иное очевидное

событие — штурм крепости, преодоление естественного барьера и т.

п. — служит для соперников символом успешной реализации

намерений одного из них. Последующие уступки потерпевшей

стороны означают полное и окончательное разрешение спорного

вопроса. Если же нет таких ориентиров, доступных восприятию

обоих противников, завершение конфликта осложняется.

Природа символических ключей-ориентиров может суще-

ственно варьироваться. Следовательно, вероятный победитель

должен располагать точными сведениями о том, какие именно

символы его оппонент расценит как свидетельства своей неудачи.

Если столица государства олицетворяет для его граждан само

существование нации, то падение столицы будет воспринято как

поражение с последующими уступками победителю. Так, падение

Парижа в 1871 и в 1941 гг. символизировало для большинства

французов окончание войны, несмотря на то, что Гамбетта собрал

новые значительные силы в провинции, а де Голль призывал к

продолжению борьбы из Лондона. Только относительно небольшое

число французов отказалось принять падение Парижа как знак

военного поражения нации. Менее централизованные народы, для

которых столица не обладает столь большим символическим

значением, не воспринимают захват главного города страны как

решающее событие войны. Претория и Блумфонтен сдались

англичанам в 1900 г. Тем не менее, к большому удивлению

британцев, сопротивление буров не прекращалось еще в течение

двух лет. Британцы не могли понять, что для буров, занятых

преимущественно сельским трудом, именно обширные

сельскохозяйственные угодья, а не города, являются символом

нации. Для буров война закончилась лишь тогда, когда постоянная

нехватка фуража, тяжелые условия и грабежи противника

уничтожили их лошадей. Для человека, выросшего в седле, утрата

лошади с неизбежностью означает поражение. Точно так же

разграбление Вашингтона в 1812 г. не воспринималось

американцами как свидетельство национальной катастрофы:

символом национальной независимости, с их точки зрения, являлась

не федеральная столица, а бескрайние просторы Америки. В других

случаях символ неудачи вообще может быть не связан с захватом

территории, а ассоциироваться, например, с гибелью или пленением

харизматического вождя.

В структуре неприятельского лагеря указатели-ориентиры

представлены как значимые символы поражения и победы. Поэтому

для обеих сторон чрезвычайно важно обладать более подробными

сведениями об отличительных особенностях социальной структуры

и символах противника. Когда в кромешной тьме сталкиваются две

абсолютно незнакомые армии, их обоюдное невежество мешает им

договориться, прежде чем силы обеих окажутся на пределе.

Способность использовать в схватке символические знаки

поражения или победы оппонента зависит не только от знания его

организационной структуры, но и от внутренней динамики своего

собственного лагеря. Внутренняя борьба может послужить

препятствием для признания той или иной совокупности событий в

качестве недвусмысленного символа неудачи. Даже в том случае,

если факт поражения признается большинством, вполне вероятно,

что меньшинство будет по-прежнему отстаивать возможность

дальнейшего сопротивления. Отдельные группы могут прийти к

заключению, что лидеры, принимающие решения и согласившиеся

положить конец конфликту, предали общее дело. Обширный

материал для разногласий внутри каждого из враждующих лагерей

содержит также условия заключения мира, тем более что в

зависимости от переменчивой фортуны эти условия получают новые

и новые трактовки на разных этапах развития конфликта. Партии

могут принципиально расходиться в оценке того или иного события

как имеющего решающее или случайное значение для исхода

борьбы. Противоборство внутренних группировок будет тем глубже

и ожесточеннее, чем менее интегрирована социальная структура. В

интегрированных структурах внутреннее несогласие возбуждает и

усиливает энергию групп, но если расхождения по поводу

адекватности тех или иных действий затрагивают глубинные пласты

общих верований, символы победы и поражения также могут

оказаться различными для разных групп.

В крайне поляризированных социальных системах, где внут-

ренние конфликты разных типов накладываются друг на друга,

единое прочтение ситуации и общность восприятия событий всеми

членами системы вряд ли вообще возможны. В условиях, когда

группа или общество раздираемы враждой лагерей вне всякой

объединяющей цели, заключение мира становится почти

невозможным, так как ни одна из внутренних партий не желает

принять определение ситуации, предложенное другими.

В подобных обстоятельствах предпосылкой для заключения

внешнего мира является урегулирование внутренних споров, а также

пересмотр и окончательное определение баланса сил между

враждующими группировками. После Февральской революции в

России Временное правительство, находясь под постоянным

давлением крепнувшей партии большевиков, было не в состоянии

ни продолжать войну, ни достойно завершить ее. Как только

большевики захватили власть, возобладало их понимание ситуации,

и мир в Брест-Литовске стал реальностью.

Если социальная структура не подвергается столь сильным

потрясениям и расколам, то и в этом случае для нее будет харак-

терно неизбежное размежевание сил, а именно расхождение между

социальной перспективой лидеров и точкой зрения масс.

Несовпадение позиций подчинения и авторитета требует от сто-

ящего во главе значительных усилий для того, чтобы массы со-

гласились с его интерпретацией событий. На первых этапах кон-

фликта лидер призван убедить идущих за ним в оправданности их

жертвы, т. е. в том, что борьба ведется во имя будущего благо-

получия всех слоев общества, а не только его верхушки. Точно так

же в дальнейшем лидер должен доказать своим соотечественникам,

что признание проигрыша продиктовано интересами всего

общества, а не только соображениями вождей. Чтобы сделать

поражение приятным, требуется, видимо, не меньше усилий, чем для

того чтобы стала желанной война.

Характерное отличие лидеров от ведомых не Исчерпывается

разным качеством их социальной перспективы; оно включает также

уровень оценочных суждений, так как лидер обязан быть более

рациональным в своей интерпретации последствий конфликта и

относительных преимуществ своей стороны; Вождь, который

предвидит неудачу раньше, чем она станет достоянием массового

сознания, должен разработать специфическую стратегию убеждения

своих соотечественников: выгоднее будет такое толкование

проигрыша, которое представит его как по крайней мере частичную

победу. Достаточно часто возникает необходимость остудить пыл

тех, кто следует за вождем, доказав им, что пережитое ими как

поражение есть «на самом деле» частичная победа.

Разногласия внутри вражеского лагеря по поводу адекватного

определения ситуации снова выдвигают на первый план важность

символических ориентиров. Если лидер хочет облегчить тяжесть

поражения, он должен призвать на помощь свое умение

манипулировать системой символов, посредством которой массы

ориентируются в текущих событиях. Например, в конфликтах между

рабочими и администрацией многие со- • бытия, которые кажутся

несущественными постороннему наблюдателю, могут нести

высокий эмоциональный заряд для его участников. Возобновление

работы несколькими забастовщиками или, наоборот, успех

демонстрации, или поддержка официальных лиц и органов печати,

выражающих общественное мнение, — все эти события могут иметь

символическое значение для участников конфликта, т. е.

способствовать возвращению к работе либо, напротив, укреплению

надежды на скорую победу. Вот почему так важно для лидера умело

оперировать символами, которые формируют массовое восприятие

событий. Организатор забастовки доложен знать, как закончить

борьбу в удобный момент. Однако это знание окажется беспо-

лезным, если он не сумеет передать его рядовым участникам

забастовки. Этот процесс нередко означает преимущественное

разъяснение массам сути одержанных ими частичных побед, с тем

чтобы отвлечь их внимание от переживания относительно неудач.

Из подобных действий и складывается компромисс. В дей-

ствительности компромисс, который многим рядовым участникам

борьбы видится как «предательство вождей», обусловлен иной

структурной позицией лидера по сравнению с ведомыми —

позицией, которая позволяет воспринимать ситуацию во всей ее

целостности, недоступной массам. Более того, роль лидера требует

постоянных манипуляций внутригрупповыми точками напряжений,

для того чтобы сохранить единство группы в неблагоприятных

обстоятельствах. Эти манипуляции лидера будут оправданы даже в

том случае, если достижение общегрупповой цепи потребует

жертвы. Используя терминологию Парсонса, можно сказать, что

«поддержание системы» может иногда осуществляться путем

снижения качества исполнения задачи.

Большинство конфликтов действительно оканчивается

компромиссом, где достаточно трудно определить относительные

преимущества той или иной стороны. Следовательно, необходимо

различать между собой желание заключить мир и готовность

признать себя побежденным: очень часто в наличии оказывается

только первое. Стремление сторон к миру может быть вызвано

очевидной невозможностью достичь цели или непомерной ценой

успеха, или, в более общей форме, осознанием меньшей

привлекательности продолжения конфликта по сравнению с его

мирным исходом. Во всех этих ситуациях противники вряд ли будут

склонны признать свое поражение несмотря на явные усилия найти

выход из такого положения, при котором никому не удается

полностью одержать верх. В таком случае соперники вынуждены

испробовать путь компромисса. Обсуждение возможности

компромисса, который положит конец призрачной погоне за

победой, предполагает адекватную оценку наличного положения

вещей. Такой оценке, в свою очередь, будет способствовать

наглядность и доступность показателей взаимного соотношения сил,

о которых шла речь выше. С этой точки зрения одна из ключевых

функций посредника состоит в облегчении доступности этих

показателей для враждующих сторон. Способность соперников

вести переговоры зависит от того, насколько совпадают присущие

им системы символов; общность символов обеспечивает тождество

оценок в сложившихся условиях. Таким образом, символы победы и

поражения самым непосредственным образом связаны с процессом

преодоления ситуаций, когда в равной мере невозможны ни полный

выигрыш, ни абсолютный проигрыш.

До тех пор пока соотношение сил участников конфликта не

получило своей оценки, трудно дать соответствующую харак-

теристику потенциалу каждого из них. Если же такая оценка

достигнута, взаимное согласие становится возможным. Пере-

осмысление сложившейся ситуации в ходе борьбы нередко

высвечивает такие ее аспекты, которые прежде оставались в тени.

Соглашению сторон способствуют четкие критерии оценки текущих

условий. Возможность такого мира, который лишит обоих

соперников преимуществ победителя, зависит также от единства

мнений по вопросу о взаимном соотношении сил. Не меньшую роль

играет здесь умение договаривающихся сторон красиво подать

новое понимание ситуации своим соотечественникам. Так, во время

корейской войны США не только избрали своим символическим

рубежом Корейский перешеек, но сумели убедить и противника, и

собственных граждан в своей решимости удержаться там, во что бы

то ни стало. Когда было пролито достаточно крови и обеим

сторонам стало ясно, что победа любой из них будет стоить

слишком дорого, противники сели за стол переговоров. Они

стремились к компромиссному решению, которое было бы основано

на реальном балансе политических и военных сил и выглядело

убедительным в глазах обоих народов. Как отметил Б. X. Миддел-

Харт, мир как выход из тупиковой ситуации, когда оба оппонента

отдают должное силе друг друга, всегда предпочтительнее мира,

заключенного вследствие обоюдного истощения ресурсов.

Таким образом, сопоставительная оценка потенциалов про-

тивников действительно очень часто становится возможной только в

ходе конфликта. Тем не менее, период взаимных мучений будет

гораздо короче, если в распоряжении сторон имеются наглядные

свидетельства-символы, которые позволяют четко обозначить тот

или иной исход борьбы и соотношение ресурсов ее участников.

Когда процесс применения этих символов

высокоинституализирован, продолжительность и интенсивность

конфликта уменьшаются. Поэтому изучение символов, которые

побуждают к компромиссу или даже признанию своего краха, не

менее ценно, чем осмысление символических стимулов к войне.

Л. А. Козер

РЕАЛИСТИЧЕСКИЙ И НЕРЕАЛИСТИЧЕСКИЙ

КОНФЛИКТ

«Если конфликт вызван объектом, желанием что-либо иметь

или держать под контролем, гневом или местью,., он может ха-

рактеризоваться тем, что, в принципе, любой результат может быть

достигнут более чем одним средством. Желание обладания или

подчинения себе и даже уничтожения врага может быть

удовлетворено не только через открытое столкновение. Когда

конфликт является средством достижения высшей цели, нет причин

ограничивать или избегать его, особенно если он может быть

замещен другими средствами, которые имеют перспективы успеха.

С другой стороны, когда он вызывается исключительно

субъективными чувствами, когда существует внутренняя энергия,

которая может быть удовлетворена только через борьбу, его

The function of social conflict // Sociological theory: A book of readings / Coser L. A., Rosenberg B. - N. Y.:

Macmillian, 1957. - P. 48-55. (Перевод H. В. Гришиной)

замещение другими средствами невозможно; он сам является своей

целью и содержанием...» (Зиммель)

Зиммель утверждает, что конфликты, возникающие из-за

столкновения интересов или личностей, содержат элемент огра-

ничений, поскольку борьба является только средством достижения

результата; если желаемый результат может быть в той же мере или

даже лучше достигнут другими средствами, эти средства могут быть

использованы. В таких случаях конфликт есть только одна из

нескольких функциональных альтернатив.

Однако существуют случаи, когда конфликт возникает ис-

ключительно из-за агрессивных импульсов, которые ищут вы-

ражения вне связи с объектом, когда выбор объекта в конфликте

совершенно случаен. В таких случаях никаких подобных

ограничений не существует, поскольку речь идет не о достижении

результата, а о проявлении агрессивной энергии, являющейся

причиной взрыва.

В дифференциации между конфликтом как средством и

конфликтом как самоцелью подразумевается наличие критерия, с

помощью которого конфликты подразделяются на реалистические и

нереалистические. Конфликты, которые возникают от фрустрации

специфических требований в отношениях или от оценок выигрышей

участников и которые направлены на предполагаемый

фрустрирующий объект, могут быть названы . реалистическими

конфликтами, поскольку они являются средствами достижения

конкретного результата. Нереалистические конфликты, с другой

стороны, хотя и предполагают взаимодействие между двумя или

более персонами, вызываются не соперничающими целями

противоборствующих сторон, а потребностью в снятии напряжения,

по крайней мере у одного из них.

В этом случае выбор противников не направлен на достижение

конкретного результата и зависит от факторов, которые прямо не

связаны со спорным вопросом.

Эльза Френкель-Брунсвик, обсуждая «этноцентрическую

личность», указывала на это, когда писала: «Ее ненависть мобильна

и может быть направлена с одного объекта на другой». К этому типу

нереалистических конфликтов приложимо и изречение Джона Дьюи:

«Люди стреляют не потому, что существуют мишени, но они

выбирают мишени таким образом, чтобы броски и выстрелы были

более эффективными и значительными».

Так, антисемитизм, за исключением случаев, когда он вы-

зывается конфликтами интересов или ценностей между евреями и

другими группами или индивидами, может быть назван

нереалистическим, поскольку он является первичным ответом на

фрустрации, при котором объект кажется наиболее удобным для

проявления агрессии. Являются ли этим объектом евреи, негры или

какие-то другие группы — имеет для агрессора второстепенное

значение.

Нереалистический конфликт, вызванный потребностью в

реализации агрессивного напряжения одного или более взаи-

модействующих лиц, является менее «стабильным», чем реали-

стический конфликт. Лежащая в его основе агрессивность может

быть легко переведена в другое русло, именно потому, что она

прямо не связана с объектом, который может быть мишенью в силу

«сложившейся ситуации». Она, вероятно, будет проявляться в иной

форме, если конкретный объект более недоступен.

Реалистический конфликт, в свою очередь, будет прекращен,

если участник найдёт равно удовлетворяющие его альтернативные

пути достижения своей цели. В реалистическом конфликте

существуют функциональные альтернативы как иные средства. Эти

средства, в зависимости от оценки их действенности, всегда

потенциально доступны участникам. В дополнение надо заметить,

что в реалистических конфликтах также всегда есть возможности

выбора между различными формами противостояния, и такой выбор

также зависит от оценки их инструментальной адекватности. В

нереалистическом конфликте, с другой стороны, существуют только

функциональные альтернативы как иные объекты.

Различение этих особенностей должно помочь избежать

ошибочных попыток объяснения социального феномена реали-

стического конфликта полностью в терминах «ослабления на-

пряжения». Например, рабочий, вовлеченный в забастовку в целях

увеличения заработной платы или своего статуса, и тот, кто

проявляет агрессию против начальника, перенося на него свой

эдипов комплекс, относятся к разным социальным типам.

Ненавистная фигура отца может быть замещена любым подходящим

объектом — хозяином, полицейским или сержантом. Экономическая

борьба работников против своего хозяина, с другой стороны,

основана на их конкретных позициях и ролях в экономической и

политической системах. Они могут выбрать отказ от конфликта и

достичь соглашения, если это окажется возможным; они могут

также выбрать иные средства его проведения, чем забастовка, такие

как коллективные сделки, переговоры и т. д.

Антагонистические действия части работников против руко-

водства, или наоборот, могут быть названы реалистическими в

случае, если они являются средствами достижения результатов

(более высокий статус, усиление власти, более высокий доход);

когда целью работников или руководителей является достижение

этих результатов, а не просто выражение враждебности, такой

конфликт вряд ли будет иметь место, если для достижения цели

можно прибегнуть к альтернативным средствам.

Выделение двух форм конфликтов может способствовать

прояснению дискуссии о социальном контроле и социальной

девиации. Девиантная личность не обязательно «иррациональна»

или лишена реалистической ориентации, что имплицитно

предполагается во многих теоретических рассуждениях. Девиантное

поведение, которое анализирует Мертон в своей «Социальной

структуре и аномии» (поскольку оно представляет усилия достичь

культурно предписанных целей через культурно табуированные

средства), представляет собой один из вариантов реалистической

борьбы. Если выделенные автором типы девиантов могут иметь в

своем распоряжении законные средства достижения той же самой

цели, они с меньшей вероятностью будут демонстрировать

девиантное поведение. Девиация, в этом случае, имеет более

инструментальный характер, чем экспрессивный. Другие типы

девиантности, однако, могут служить способом снятия напряжения,

аккумулированного во время процесса социализации и в результате

фрустрации и депривации взрослых ролей. В этих случаях для

девианта агрессивное поведение представляет ценность само по

себе; объект, против которого оно направлено, имеет

второстепенное значение. Удовлетворение напряженной

потребности первично, и поэтому действие не является средством

достижения конкретной цели. В подобных случаях сложнее

уравновесить мирными средствами агрессивные, так как

удовлетворение ищется именно в агрессивных средствах, а не в

результате.

Неспособность провести указанное различие во многом

объясняет смешение «напряженности» и «агрессии» в большинстве

современных исследований. Представления, полученные при

исследовании нереалистических конфликтов, переносятся на

область международных отношений, невзирая на тот факт, что

конфликты в этой области по преимуществу имеют реалистический

характер борьбы за власть, интересы или ценности и что

нереалистические элементы, которые могут примешиваться к этой

борьбе, зависят от обстоятельств и играют, в лучшем случае,

подкрепляющую роль. Как сказал Алвин Джонсон, «распространено

представление, что антипатии между людьми... играют важную роль

в возникновении войн. История предлагает исключительно мало

доказательств для обоснова' ния такой точки зрения. <...> Такие

антипатии, похоже, являются скорее результатом, чем причиной

войны». Психолог, который изучает механизмы замещения,

правомерно рассмотрел бы, прежде всего личность

предубежденного индивида, тогда как объект агрессивного

побуждения интересует его лишь, между прочим. Но в исследовании

конфликтной ситуации, в которой главный интерес представляет

взаимодействие, социолог должен исследовать конфликтные

отношения и взаимоисключающие ценности или дивергентные

интересы, преследуемые противостоящими сторонами. В отношении

ситуации конфликта не существует оправдания априорным

утверждениям типа заявления, что «центр Земли сделан из

варенья»-. Так, социологические исследования международной

политики хотя и могут обоснованно касаться напряженности,

возникающей от различных фрустраций внутри национальных

социальных систем, не достигнут своей главной цели, если не будут

анализировать реалистические конфликты за власть, вокруг которых

возникают схемы союза и антагонизма.

Подобно этому исследования в индустриальной социологии,

начало которым положили работы Элтона Мейо, проде-

монстрировали непризнание существования реалистического

конфликта или его функций. Поведение, которое является ре-

зультатом конфликтной ситуации, почти исключительно рас-

сматривалось как нереалистическое поведение. Они противо-

поставили логику фактов, «логику стоимости и логику эффек-

тивности» (т. е. «факты», которые имеют в виду выгодные для

руководства результаты) «логике чувств», тем самым лишая

требования работников их реалистической основы. «Вывод, который

возникает, независимо от того, имелся он в виду или нет, состоит в

том, что администраторы руководствуются логикой разума, тогда

как работники по большей части — чувствами и эмоциями». Акцент

на «чувствах» скрывает существование реалистического конфликта.

Действительно, эти исследования демонстрируют странное

отсутствие чувствительности к борьбе за власть или деньги, которые

возникают в промышленности.

Исключая возможность реалистического конфликта, инду-

стриальные социологи естественно приходят к вопросу о том,

«какого типа должен быть человек, которому может прийти в голову

такая идея, и вместо того, чтобы направить свое внимание на

изучение конфликтной ситуации, ищут «терапевтические средства».

Будучи приверженными той точке зрения, что источник конфликта

скорее должен быть найден в чувствах, которые разрушают

отношения, чем в природе самих этих отношений, они

рассматривают все конфликты как «социальную болезнь», а их

отсутствие — как «социальное здоровье». Центром их внимания

являются не источники фрустрации или вопросы, затронутые в

споре, а влияние фрустрации на индивида. Говоря словами Дейла

Карнеги, они пытаются «сделать другого человека счастливым с

помощью того, что вы ему предлагаете», направляя чувства

враждебности по «безопасному» руслу. Так, Ретлисбергер и Диксон

с восхитительной откровенностью писали о системе

консультирования: «Этот тип не авторитарной службы имеет своей

целью управлять теми человеческими процессами в индустриальной

структуре, которые неадекватно контролируются другими службами