Карсавин Л.П. Философия истории
Подождите немного. Документ загружается.
потому общественный идеал легко утрачивает всякую санкцию. В то же самое время
подрывается и сама идея общества — она ничем не оправдана — и на смену социализму
приходит анархический индивидуализм.
Общественный идеал появляется в западно-европейской культуре еще во второй,
надорганический период ее развития (§ 38). Он выражается в мечте о Граде Божьем на
земле, в попытках осуществить христианскую империю или папскую теократию. Но,
будучи религиозным идеалом, он, при всей направленности европейского духа на
эмпирию и ее устроение, носит консервативный характер и понимается как наилучшее
устройство временной жизни в юдоли земных испытаний. Лучшее общество мыслится как
улучшение существующего, не как замена его другим. Впрочем, уже в XII веке
обнаруживаются чисто-мирские тенденции, религиозно не осмысляемые. В XIII веке,
наряду с теоретическим выражением средневекового общественного идеала, появляются
первые признаки нового понимания общественности, секуляризации и демократизации
идеала. Еще характернее в этом смысле политические теории Воз-
8 Карсавин Л Π
==225
рождения и Реформации, хотя только в XVIII веке достигает расцвета новая теория
общества, осмысляющая переход от надорганического периода к органическому,
совершившийся в XV—XVII веках. Тогда же исчезает и понимание земной жизни как
средства для достижения небесной. Абсолютная, т. е. по основному замыслу западно-
христианской культуры «потусторонняя», цель сначала отступает на второй план и
бледнеет, заменяясь эмпирическою, потом и совсем отрицается. Пафос стремления к
идеалу переносится в эмпирию, сплетаясь с разъединением общества, с борьбою.
Справедливый общественный строй начинает рационалистически толковаться как
уравнительно-демократический; общественная справедливость — как равенство. Этим
дано основание и положено начало собственно социалистическому идеалу, сперва
утопическому, религиозному и спиритуалистическому, затем, вместе с дальнейшим
разъединением и материализацией жизни, и следовательно со все большим отрывом от
Абсолютного, атеистическому и материалистическому. И атеистически-
материалистический социализм неизбежно должен индивидуализироваться в двух
тенденциях: в прогрессивно-революционной и в «научной», т. е. объясняющей развитие
по типу естественно-научных законов. В абсолютировании разъединенности заключается
подчинение разъединенному, неисторическому, т. е. природному, бытию и его «законам».
Однако обе тенденции должны привести к саморазложению и разочарованию как в них,
так и в самом идеале, абсолютная значимость которого стоит в непримиримом
противоречии с относительностью эмпирии. Возможна, конечно, попытка нового
религиозного осмысления идеала. Но эта попытка в рамках западно-христианской
культуры выхода дать не может; более же широкая религиозно-философская концепция,
намечающаяся в культуре восточно-христианской или русской, должна быть родственнее
ранне-средневековой, хотя от нее и существенно отличной (ср. §§ 3, 18, 20, 21, 34).
43. Раскрываемое нами понимание исторического процесса предполагает, некоторую, по
крайней мере, равноценность всех его моментов (§ 9, 10). —Раз в процессе обнаруживает
себя всеединый субъект, всякий момент его развития неповторим и абсолютно важен.
Одинаково важны все культуры, все эпохи и моменты в развитии данной культуры,
данной науки, данной идеи. Можно говорить о недостаточном совершенстве того либо
иного момента развития в смысле недостаточной его раскрытости, но это не будет
возражением против равноценности его с другими по качеству и основанием для того,
чтобы им пренебречь (§ 7).
За последнее время принято противопоставлять современную историческую науку в
качестве генетической прежней — «прагма-
==226
тической» или «нарративной». И в самом названии и в даваемых ему разъяснениях
подчеркивается значение начал процесса, его происхождения, «origines 131». Но что-либо
из двух: или «начало» важно само по себе, вне связи его с «концом» и «серединою», или
оно важно как объясняющий дальнейшее развитие источник. Термин законен и, пожалуй,
даже ценен, поскольку в нем содержится отказ от ограничения исторического
исследования одним, хотя бы и наиболее богатым в раскрытии своем моментом развития,
моментом апогея. Он ценен также постольку, поскольку метафорою рождения
исключается механистическое истолкование процесса и подчеркивается момент
движения. Но с термином «генетическая история» связаны и весьма опасные ассоциации.
Зарождение заставляет предполагать нечто зарождающееся. Что же такое зарождается? —
Очевидно, не сам процесс развития, непрерывный, не внешний по отношению к своим
«origines», a их продолжающий. Зарождается, скажем, субъект развития, и зарождение его
не что иное, как первый хронологически из всех известных нам моментов. Но если так, то
нет никаких оснований предпочитать первый хронологически момент десятому,
двадцатому и т. д.; напротив, есть как будто все основания предпочитать моменты
наибольшего раскрытия субъекта. Во всяком случае, не зная как раскрыл себя
развивающийся субъект, я ничего не сумею понять в первом моменте его развития. Из
того, что у Пушкина была няня Арина Родионовна, рассказывавшая ему русские сказки,
не вытекает еще понимания Пушкиным русской стихии. Наоборот, только познав второе,
мы поймем значение и смысл детских впечатлений поэта. Без них образ Пушкина менее
полн. Но это значит, что всякий момент связан с другими и по-своему необходим: больше
ничего. Есть и еще одна опасность в термине «генетический». Его совершенно
противоестественным образом сочетают с попытками причинно-следственного
объяснения. А в этом случае неизбежно разъединять, атомизировать процесс, т. е.
уничтожать само существо исторического метода. Наконец, в применении так
называемого генетического истолкования забывают о том, что никогда и нигде мы не
наблюдаем самого возникновения: новое всегда появляется из небытия — иначе оно не
было бы новым. И вместо того, чтобы осознать этот факт, принимаются описывать
«обстановку» рождения, воображая, будто описывают рождающееся (ср. §§ 5, 7, 27).
Всякое генетическое объяснение предполагает уже знание о том, что объясняется, знание,
если не апогея, то некоторого расцвета зарождающегося. К этому расцвету или апогею и
направлена мысль воспроизводящего развитие историка. Иначе говоря, историк
применяет схему прогресса, которая приводит к обесценению всех моментов, кроме
одного — момента апогея, расцвета, ясного обнару-
==227
жения и т. п. Генетическая история по существу своему есть отрицание генезиса, по
крайней мере — его ценности и смысла.
Впрочем, для нас в данной связи существенно не столько то, как историки осмысляют
свой метод, сколько то, каким методом фактически они пользуются.
Историк изображает ту либо иную эпоху развития, например — эпоху Юстиниана,
падение Западной Римской Империи, Революцию или какую-нибудь «сторону» жизни в ту
либо иную эпоху, например — школьную жизнь в XIII—XIV в., положение русского
крестьянства в половине XIX в. и т. д. В обоих случаях он является тлстоушаом-статиком:
старается дать как бы разрез процесса, описать «состояние», а не само развитие или
движение во времени. Но рядом с этим он (или другой историк) ставит себе задачею и
описание развития, изображая, например, «ход революции». Тогда он историк-динамик.
Принципиальной разницы между статическим и динамическим пониманием истории нет,
и оба одинаково необходимы и естественны. — Всеединый субъект развития
осуществляет себя не только в последовательном, но и в одновременном раскрытии своих
моментов. И только предвзято-ограниченный подход к истории позволяет не осмыслить
этого в теоретическом построении. Если не считать историей и статического описания,
придется признать неисторическими многие классические труды, другие же подвергнуть
серьезной вивисекции. Однако отсюда не следует, что преобладание в данном
исследовании статического или динамического метода неизбежно или что они друг другу
противоречат. Они вполне совместимы и объясняются общим понятием развития. И в
существе есть только один метод — динамический; статический же применяется (но
необходимо применяется) лишь там, где последовательность моментов во времени
неуловима, объективно знанию не дана. Неуловимостью, неданностью временного
последования (т. е. умаленностью бытия) оправдано применение статического метода (§
53).
Исторический процесс принято делить на культуры, что, как мы знаем, имеет свои
серьезные основания и нисколько не противоречит идее всеобщей истории (§ 17). Точно
так же всякую культуру подразделяют на эпохи или периоды. Это с особенною ясностью
сказывается в изучении европейской культуры, наиболее разработанной. Здесь почти
каноническим стало подразделение ее на раннее средневековье, на позднее средневековье,
на возрождение, эпохи реформации, католической реакции, абсолютизма, просвещения,
революции и «новейшей истории». С более общей точки зрения, всю западно-
европейскую историю противопоставляют «древней», как «среднюю, новую и
новейшую». Против такой периодизации часто возражают и, на мой взгляд, не совсем
справедливо. Вероятно,
==228
и пресловутый Христофор Целларий не считал, что древняя история точно оканчивается в
476 г.131'3 А с другой стороны, сомнительно, чтобы самый ярый приверженец
непрерывности не придавал Французской Революции значения некоторого поворотного
пункта. Борьба с традиционной периодизацией истории представляется мне в
значительной мере пустословием, не выигрывающим оттого, что обставляется она ученым
аппаратом. И тем не менее, несколько уяснить ее нужно.
С точки зрения всеобщей истории, для которой ценно подчеркнуть непрерывность
развития, важно отметить хронологическую последовательность культур и поэтому
полезно деление исторического процесса на древнюю, среднюю и новую истории. Вполне
справедливо, с другой стороны, желание подчеркнуть своеобразие древности, усмотреть в
ней свое культурное единство. Но ведь это нисколько приведенной периодизации не
мешает. Напротив, стремление наметить в развитии античности те же периоды древней,
средней и новой истории нередко грешит смешением двух разных принципов
периодизации. Античная культура, подобно всякой, и подобно европейской, имеет свои
периоды развития, но периоды развития определяются не хронологическим признаком и
характеристика их, применимая к частному историческому процессу, не может без всяких
оговорок переноситься на общий. Иначе получается очень легко устанавливаемая, но и
очень грубая социологическая схема, только мешающая восприятию действительности.
Вызывает некоторые сомнения и периодизация в пределах европейской культуры. —
Девятнадцатый век или, шире, «новейшая» история, раннее и позднее средневековье
определяются чисто хронологически, хотя каждый из этих периодов обладает своими,
только ему присущими особенностями и известною целостностью. Возрождение,
реформация и реакция, абсолютизм, просвещение и революция различаются не столько
хронологически (хронологически они частью совпадают и «находят» друг на друга),
сколько по содержанию. Таким образом, в самой периодизации европейской культуры мы
встречаемся с двумя принципами: хронологическидинамическим и статическим. Это
нисколько не опорочивает периодизации. Более того — во всякой периодизации,
необходимой для понимания и изображения исторической действительности, неизбежны
оба момента.
Изучая культуру в целом или в одном из ее моментов, историк рассматривает ее в
движении. Но он не отказывается от характеристики изучаемого в разрезе, от
статического рассмотрения. И в самом динамическом методе более или менее ясно всегда
обнаруживается и статический. — Процесс развития в целом может быть понят только из
его идеи, а идея в диалектической раскрытости
==229
своей, в своей системности не всегда выразима в последовательном становлении своих
моментов, заставляя (хотя бы и условно) предполагать одновременное их становление; в
актуализованности своей, даже стяженной, она превышает движение. Лишь только
историк берет культуру в отношении ее к другим, как она предстает уже перед ним в
своей статичности. Ему уже не важно «внутреннее» ее движение, важное при другом к
ней подходе. Он пытается уловить иное, высшее движение — переход одной культуры в
другую и превышающее время становления в обеих высшей личности, отвлекается от
временной последовательности. То же самое происходит при изучении «эпохи» или
какого-нибудь из моментов ее.
Изучается ограниченный процесс — развитие духовной мирской культуры в XIV—XVI
вв., так называемое Возрождение. Сначала оно познается динамически, и статическое в
нем не усматривается; но приходит пора большего осмысления — у Мишлэ и Буркхарда
132 — и появляется «общая характеристика» Ренессанса. Ренессанс определяется из его
идеи. И диалектика идеи усматривается уже не столько в хронологической
последовательности моментов развития, сколько в их внутреннем взаимоотношении.
Динамика сменяется статикою. Но статически познаваемое Возрождение, определенное
изнутри диалектикою его идеи, выдвигает новые проблемы. — Как оно возникло из
культурного процесса, в котором его еще не было? Как и когда оно зародилось? —
Историк начинает искать Возрождение в прошлом. Но благодаря этому прошлое берется
только по связи его с Возрождением, т. е. обедняется: в прошлом оставляется без
внимания все, что не связано с Ренессансом, а все связанное с ним оказывается
Ренессансом в малой степени. Таким образом мы приходим к схеме прогресса, хотя
прогресса и условного. Условен же он в двояком смысле. Во-первых, более или менее
чуткий историк знает, что Возрождение только один из моментов эпохи, в которой есть и
«реформация», и «католическая реакция», и «абсолютизм»; знает, что, если Возрождение
превосходит прошлое раскрытием своего, специфически-ренессансного качества,
прошлое может превосходить его в другом отношении. Во-вторых, историк знает, что
даже в специфически-ренессансном прошлом есть нечто свое, не повторенное в эпоху
ренессансного расцвета. Но в данном, изучаемом качествовании ренессансное прошлое
«меньше» того ренессансного, к которому оно относится, и мыслимо только ранее его.
Совершенно ясно, что перед нами оценочное построение развития Ренессанса и что
оценка связана с познанием внутренней, не хронологической связи моментов и в то же
самое время хронологическую последовательность их объясняет. Оценочное построение,
будучи развернутым во времени, дает схему прогресса. Про-
К оглавлению
==230
должая изучать Ренессанс далее, в XVI—XVII вв., мы точно так же обнаружим умаление
его, т. е. применим схему регресса.
Схема прогресса-регресса — схема, выражающаяся во временном становлении. Но
связана она со статическим пониманием развития. Естественно, что она выступает и в том
случае, когда историческая действительность познается чисто-статически. — Историк
постигает культурное состояние эпохи как нечто целое, как единое, выражаемое во
многих моментах. Он воспроизводит историческое всеединство изучаемого им момента в
виде системы диалектически сопряженных его индивидуализации. И в системе он
неизбежно устанавливает между индивидуализациями некоторое иерархическое
соотношение. Одни из них он признает полнее и лучше выражающими момент, другие —
выражающими его беднее и хуже. Он может и остановиться на таком понимании
(статическом); может двинуться далее — в сторону динамического понимания.
Применение в динамическом познании развития схемы прогресса-регресса
обосновывается оценкою моментов в статическом познании того же развития. Можно
допустить, что всякая система условна в выборе главного ее момента, что все моменты ее
равноценны и, следовательно, она может быть заменена неопределенно большим, если не
бесконечным количеством других систем. Тогда условною будет и всякая схема прогресса
или регресса и, пользуясь ею, мы всегда должны признавать ее неизбежною фикцией. Но
можно допустить, что в каждом моменте есть объективно-преимущественные
индивидуализации и что мыслимо общеобязательное систематическое его понимание и
построение. В этом случае, возможен объективно-обязательный переход к динамическому
пониманию, возможна некоторая объективная схема если не прогресса, то движения,
некоторый «закон» или схема развития. Мы уже предвосхитили второе решение
проблемы (§§ 37, 38), не выяснив до конца всех трудностей. Трудности же сводятся к
незбежному обесценению, обезличиванию всех моментов, кроме главного, т. е. к
опасности для самой теории всеединства.
44. Анализ всякого исторического построения легко вскрывает лежащую в основе его
схему прогресса или регресса. Без труда обнаруживаются также и оценочный характер
схемы и условность оценки. Для историка революции, сосредоточившего внимание на ее
политической стороне, апогей ее не совпадает с тем моментом, который является апогеем
для историка ее социальной или культурной стороны. Историк, высоко оценивающий
развитие индивидуума и ставящий ниже индивидуума государственное и национальное
бытие, естественно признает эпоху Ренессанса прогрессом по сравнению с XII—XIII
веками. Но историк, ценящий национально-го-
==231
сударственное бытие Италии, видит в разъединяющем ее индивидуализме Ренессанса не
прогресс, а регресс. Равным образом, если я считаю индивидуализм Возрождения злым и
греховным отрывом человека от Божества, я признаю эту эпоху не началом возрождения,
а началом вырождения человечества.
Схема прогресса обусловлена оценкою разных моментов развивающегося субъекта. Мы
знаем (§ 37), что моменты различествуют по качеству и по степени близости их к идеалу, а
близость к идеалу может быть охарактеризована как степень интенсивности или степень
формального подобия всеединству. Расценка моментов по качеству и по формальному
признаку предполагает некоторые абсолютные критерии, современной научной «мыслью»
признаваемые «субъективными». В поисках объективности историография (и социология)
обращаются к интенсивности, но умаляют интенсивность в количественность, к которой
применимы понятия «меньше» и «больше», а в идеале — даже измерение. Пока
исследование сосредоточено в границах одного качествования, дело идет сравнительно
легко, и трудности, хотя и существуют, все же себя не обнаруживают. Кажется
бесспорным: аграрные меры Учредительного Собрания, улучшая положение крестьян по
сравнению с прошлым, менее целесообразны и хуже, чем меры, проведенные Конвентом и
т. д.133 Нужен более внимательный, более глубокий и широкий анализ, чтобы в
законодательстве Конвента по аграрному вопросу усмотреть наряду с прогрессом и
некоторый регресс. Но лишь только мы переходим к сопоставлению различных
качествований, твердая почва уходит из-под наших ног. Что важнее: политическое или
социальное? Для ответа на этот вопрос необходимо подняться к единству социального и
политического качествований и в нем найти критерий их относительной оценки. Само по
себе единство двух качествований такого критерия не даст. И если мы хотим его найти,
нам надо или обратиться к находящимся в самом единстве абсолютным нормам,
предполагая, что они в нем действительно находятся, или прибегнуть к какой-нибудь
внешней скале, допуская, конечно, что применение ее правомерно.
Если установлено, что есть Бог, внешний миру, но давший этому миру законы,
повелевший предпочитать духовные потребности душевным и телесным, — Божьи
законы и явятся критерием для сравнительной оценки всего относительного по качеству.
Тогда мы в состоянии будем сказать, приближается ли к абсолютно-установленным
нормам человечество или от них удаляется, какое качествование, какая индивидуальность
лучше. Надо только заметить, что «Божьи законы» должны быть уяснены с
исчерпывающею полнотою, предусматривать все конкретные случаи. Чтобы служить
основанием для оценки и построения исторической действитель-
==232
ности, система абсолютных норм должна быть конкретным всеединством, идеальным
всеединым миром. А сверх того применение подобной системы требует веры в
трансцендентного Бога и становится невозможным вместе с необходимым ее
исчезновением, неизбежным потому, что в трансцендентное нельзя даже верить.
Как же без веры в Бога произвести сравнительную оценку моментов эмпирии, к чему
неослабно влечет первичная, хотя и смутная интуиция? — Допуская единство всех
сопоставляемых моментов, историография понимает это единство как отвлеченное общее
и «повторяющееся» в качестве такового во всех моментах. Качественное своеобразие
каждого из них отбрасывается; остается различие по интенсивности, отожествляемой с
количественностью и относимой к внешнему, количественно-измеримому, т. е.
пространственно-материальному миру. — Ближе всего к материальному бытию
историческое в том, что оно связано с природою, с материей и пространством. Поэтому
вполне понятно, что в основу построения должно положить элементарнейшие, животные
потребности человека. Таким образом, попытка обосновать применение схемы прогресса-
регресса к исторической действительности приводит, вне теории всеединства, к
материалистическому пониманию истории. Исторический материализм, полагающий в
основу исторической действительности хозяйство, т. е. связь человечества с природою,
является самою законченною попыткою последовательно обосновать применение к
истории схемы прогресса-регресса, понимаемой как схема количественного нарастания
или накопления. Но в более или менее неясной форме понятие накопления, и накопления
количественного, лежит в основе всякого истолкования исторического развития как
прогрессивного.
Однако из применения схемы прогресса-регресса не вытекает еще характерного для
историографии XIX—XX вв. идеала прогресса. — A priori одинаково возможно, что
наибольшее количественно лежит не в конце, а в середине или в начале исторического
процесса. Стоит только помнить, что всякое накопление сопровождается и растратою и
что память, особенно в материально-пространственном понимании ее как пустого мешка,
не обладает неограниченной вместимостью: принимая в себя новое, растеривает старое.
Античность тоже прилагала к историческому развитию схему прогресса-регресса. Но это
применение приводило к идеалу «золотого века», лежащего в начале исторического бытия
и безвозвратно удалившегося. Чуждая пафосу преображения эмпирии, античность видела
в истории человечества регресс, падение. И подобный же взгляд характерен для
христианства, поскольку оно живет концепцией начинающего историю райского бытия и
не занято эмпирией. Отголоском этого взгляда являются философско-религиозные теории
пер-
==233
вично-совершенного состояния (в немецком идеализме) или, как повелось говорить за
последнее время, «теономной» 134 культуры. Наконец, тот же взгляд всплывает перед
нами в эпохи кризисов культуры. Он слышится в жалобах на ухудшение жизни, в
уверениях, что при дедах жилось лучше, в теориях упадка культур, неизбежного их
умирания и пессимистических прогнозах. Собственно говоря, и теория «гибели Европы»,
-развитая Шпенглером, не что иное, как один из видов «теории золотого века».
Теория регресса или золотого века психологически связана с отрицательным отношением
к современности и эмпирии вообще, с пассивным их неприятием и отсутствием
эмпирически выразимого идеала. Напротив, самосознанию культуры в эпоху ее расцвета
соответствует склонность, если и не отожествлять идеал с современностью, то, по крайней
мере, видеть в современности начало идеального состояния. Такой психологией и
идеологией отличаются эпохи Ренессанса и Просвещения, эпоха раннего христианства с
его ожиданием немедленного наступления Царства Божьего на земле. В области
религиозных чаяний указываемая идеология принимает характер хилиазма,135
преодоленного христианством только в III веке. Существенно отличается от этого
применения схемы накопления к истории идеал прогресса, типичный для европейской
культуры нового времени, идеал, еще не характерный для XVI-XVIII вв., но уже
высказанный на заре XIX в. Кондорсэ 136 и с самого начала связавший себя с
социалистической мыслью (ср. § 42). — Прогресс не отожествляется с современным
состоянием и современность не признается началом идеального бытия. Идеальное
состояние или переносится в неопределенно далекое будущее, вызывая ослабление
эсхатологизма, или мыслится как непрерывно становящееся, т. е. подменяется идеалом
дурной бесконечности совершенствования.
Все три намеченные приложения схемы прогресса к историческому развитию отличаются
тем, что идеальная полнота бытия полагается ими в одном из моментов времени, т. е.
признается вполне эмпирическою. Не представляет исключения и идеал^ бесконечного
прогресса, так как бесконечность только утверждается в формуле, само же идеальное
состояние невольно мыслится эмпирически-ограниченно: потенциальная бесконечность
приближения к идеалу сочетается с неопознаваемым релятивированием идеи
бесконечности актуальной. В неизбежном релативировании идеала — основной порок
всех трех концепций, в разной степени в каждой из них очевидный. Он настолько
очевиден во второй, пытающейся отожествить идеальное состояние с настоящим, что она
в чистом виде и не выражается: настоящее признается началом идеального состояния.
Нельзя отрицать несомненную недостаточность эмпирии. Но когда идеал переносится в
отдаленное прошлое, голос эмпи-
==234
рически-ограниченного бытия замолкает. Идеал кажется возможным на границе эмпирии,
где смешиваются относительное и абсолютное. Религиозная мысль откровенно
останавливается на земном рае; позитивная пытается открыть Атлантиду, которая при
первой же конкретизации ее неожиданно оказывается таким же
эмпирическиограниченным бытием, как и известное нам. Стремление примирить науку с
религией приводит к построению первичной «теономной культуры», познаваемой лишь
«мифологически». Но во всех трех случаях идеальное состояние понимается как
превышающее эмпирию и в то же время эмпирически ее начинающее. Этим идеал уже
релативирован, ибо ийаче нет оснований помещать его в начале
временного процесса.
Те же черты свойственны и перенесению идеала в будущее. В категориях теистической
религиозности идеальное состояние мыслится как тысячелетнее царство, в эмпирических
качествованиях теряя абсолютное содержание. Близко к концепции тысячелетнего
земного царства стоят магометанские и вульгарно-христианские представления о рае. При
этом надо помнить: поскольку христианство есть религия Боговоплощения и,
следовательно, усовершения, а не отмены эмпирического бытия, оно не может в
построении идеального состояния забыть об эмпирии. Христианская концепция идеала
должна быть или хилиастической или теорией конкретного всеединства. В современной
европейской культуре идеал переносится в будущее, но, в принципе, конструируется
позитивно — как эмпирический. Тем не менее, постольку, поскольку он является идеалом,
в нем выступают сверхэмпирические черты. — Верующие в прогресс, в частности,
идеологи социализма, забывают, что временно и пространственно ограниченное
идеальное бытие не может считаться идеальным. Оно — для немногих: для избранной
части человечества, для «избранного народа». Оно не обьемлет ни прошлого ни
настоящего. И нет ни малейшего основания предпочитать эмпирическое будущее
эмпирическому настоящему, жертвовать благом ныне живущих во имя еще не
родившихся и нам неизвестных. Это совершенно очевидное соображение не приходит в
голову идеологам прогресса или не производит на них впечатления лишь потому, что в
обольщающем их идеальном состоянии их увлекают и сверхэмпирические его черты.
Некоторых они приводят к фантастическим надеждам на бессмертие будущих людей, на
магическое воскрешение мертвых. Более трезвые «умы» надеются на возможность
неопределенно удлинять жизнь, на естественно возникающее желание умирать и
безболезненную старость. Чего не достигнет «наука»! Но и в самих позитивных
построениях проскальзывают совсем не позитивные гипотезы о прыжке из царства
необходимости в царство свободы, который и оказывается настоящим «salto mortale» для
позитивной теории прогресса.
==235
Истинный мотив теории прогресса (и регресса), объясняющий неизбежность ее во всех
исторических построениях, лишь в том, что историческая действительность не существует
и не познаваема вне отношения ее к идеалу или усовершенности. А усовершенность
истории (и не отделимое от усовершенности иначе, как логически, усовершающее, т. е.
Абсолютное), является, с одной стороны, источником, с другой — целью исторического
бытия. Усовершенное состояние человечества и каждой из индивидуализации его, будучи
для эмпирии целью и заданием, позволяет познавать смысл самой эмпирии, возможное и
должное ее развитие. В Абсолютном и в усовершенном дана абсолютная ценность, дан
абсолютный критерий, на основе которого можно, без впадения в субъективизм и
релативизм, оценивать все относительное.
В корне ошибочно мнение, будто историк не оценивает фактов и будто он может их не
оценивать. Можно ли что-нибудь познавать без «любви» к познаваемому? Познание
всегда есть любовь, а любовь, «Оу !дау», «dilectio», всегда — предпочтение, выбор и
оценка.137 Если запретить историку оценивать, он перестанет познавать. Но отсюда вовсе
не следует, что всякая оценка субъективна и относительна (т. е. — относительна в
пределах относительности). Конечно, не мало историков, которые объясняют выбор своих
тем субъективными своими склонностями или своим произволом. Но субъективная
склонность как некоторый момент всеединства, во всеединстве нужна и обладает
абсолютною ценностью. Утверждая свою склонность, как свой произвол, историк
ошибается лишь в том случае, если отвергает ценность иных «склонностей»; признавая ее
чисто «субъективной», он ошибается в том, что считает ее свойственной только
ограниченному своему я, а не укорененною в Абсолютном. Так называемая
«субъективность» лишь периферия, индивидуализация оценки, и даже не
индивидуализация, а ограниченность индивидуализации: существо всякой оценки в
Абсолютном. И абсолютная ценность, абсолютный критерий не существует без
индивидуализации. Конечно, Моммзен «субъективен» в оценке Юлия Цезаря или
Цицерона. Но надо ничего не понимать в истории, чтобы не видеть в характеристиках
Моммзена нового и абсолютно-истинного.
Предлагают спасти «объективность» истории, т. е. водворить в ней покой кладбища,
посредством весьма хитроумной меры: с помощью замены «оценки» «отнесением к
ценности». Но ведь сами-то «ценности», хотя бы и абсолютные, оцениваются. Почему-
нибудь они да признаются нами «ценными» и «ценностями». Мы можем признать их
ценными лишь в том случае, если сами выше их и делаем их ценными или если они,
будучи выше нас, в то же время и сами мы, а потому сами в себе и в нас себя утверждают.
Они —
==236
неоспоримо, абсолютно ценны потому, что являются самооценкою Абсолютного в Нем
самом и во всякой Его теофании, т. е. и в нас. Они существуют во мне и в качестве меня
самого оценивающего, т. е. вернее, я существую в них со всеми моими конкретными
оценками. И если я существую, не могут не существовать они, меня содержащие и
превышающие. Говорят, будто «ценность» есть то, к чему я «отношу» данное изучаемое
мною явление. Но если «ценность» — мое построение, она ни на какое абсолютное
значение притязать не может и «labor meus frustra est» 139, как говорили в Средние века.
Если «ценность» абсолютно отделена от эмпирического, к ней «относимого», — а она
отделена от него, раз она не обладает, по крайней мере, тою же степенью бытия (на самом
деле, большею), раз она трансцендентна или трансцендентальна — она не может быть в
эмпирии ведома. Тогда — даже при допущении какой-то ведомости ее мне — непонятно,
почему я отношу к ней именно это эмпирическое. Почему, в самом деле, относить к
«философской истине» Риккерта и не относить крокодила? Чувствуя это, более
осторожные риккертианцы, склонны (на мой взгляд, несколько поспешно) отказаться от ·
самого термина «ценность», говорят об «укорененности» явления в ценности. Но что это
за укорененность? — Хвостик явления в ценности, а голова наружу? — Если голова не
отрезана от хвостика ножом трансцендентального метода, я от нее до хвостика доберусь.
Но тогда окажется, что «ценность» есть конкретно-всеединая ценность, содержащая
некоторым образом в себе и все ею оцениваемое и мое оценивание или «отнесение» к ней
познаваемого мною.
Когда ценностями называются такие исторические моменты как религия, право,
государство и т. п., не сразу ясно, что в «отнесении» к ним заключается и оценка. Это
происходит оттого, что указанные моменты берутся в отвлеченной форме, и оттого, что
изучаемое и относимое к ним явление познается недостаточно. — Два историка изучают
болыпевицкое движение в России, «пытаются» объективно познать болыпевицкую
революцию. Оба «относят» ее к некоторой «ценности», скажем, к бытию и благу России,
как к чему-то, в свою очередь, ценному чрез отношение к ценностям абсолютным. Один
из них оценивает большевизм отрицательно, другой положительно. Конечно, сама оценка