Михайлов А.В. Языки культуры

Подождите немного. Документ загружается.

558

Раздел II

обретаем в подлинных творениях греков, воплощенным в наиблагород-

нейшем материале, с самым достойным содержанием, с исполнением

верным и законченным, то нас поймут, если мы всегда исходим оттуда

и всегда указываем туда»

, — т. е. на Грецию. Но именно потому, что

греческое стало внутренним свойством и внутренним идеалом и те-

перь независимо от обстоятельств любой эпохи, для Гёте Рафаэль — это

настоящий грек, в противоположность Леонардо да Винчи и Микеланд-

жело:

«Он нигде не подражает грекам (grazisiert nirgends), но он ощущает,

мыслит и поступает совершенно как грек»

, однако не только Рафаэль —

грек, но и в школе Карраччи, и в Рубенсе, и в нидерландцах XVII в.

заключено то, что «способно восхищать нас»

Поэтому когда Гёте завершает все эти мысли о живописцах слова-

ми:

«Каждый пусть будет, по-своему, греком! Но только пусть будет»

, —

то эти слова в очень большой степени неопределенны; им только еще

предстоит определиться в новой обстановке, и нельзя сказать, чтобы какое-

либо «постклассическое» начинание XIX в. в отношении античности,

будь то стилизованное «эллинство» искусства, будь то преданная Гре-

ции,

но несколько остраненно-книжная филология, будь то прекрасно-

душная или педантичная гимназически-гуманистическая античность, —

чтобы все это не имело касательства к призыву позднего Гёте. Произне-

си он эти свои слова в 1790-е годы, и их относительно узкий и в то

время еще неисторический, т. е. отвлекающийся от исторического дви-

жения, смысл был бы однозначно ясен. Теперь же античное, греческое

должно подниматься из глубин истории, из средоточия личности, долж-

но реконструироваться и реставрироваться в своей точности, конкрет-

ности, подлинности и должно быть оправдано именно как «греческое».

И все равно оно уже вобрало в себя грусть разочарования — отказ от

былого идеала жизненной цельности.

•к "к

Установление в новоевропейской живописи прямой перспективы

не означало, как это иногда представляют, победы субъективизма во взгля-

де на мир, но только создавало почву для известного антропоцентризма,

вернее, соответствовало некоторой антропоцентрической переориента-

ции мироотношения. Только в самом общем и целом, — и для того,

чтобы во взгляде на мир, как воплощается он в искусстве, сказывался,

проявлялся или даже побеждал субъективизм, должны были сначала

Goethe J.

Antik und modern

[1818].

Berliner Ausgabe. Bd. 20. Berlin — Weimar, 1974,

S. 222—223.

Ibid., S. 221.

Ibid., S. 222.

Ibid., S. 223.

Идеал

античности и изменчивость культуры...

559

произойти определенные процессы с самим «антропосом», коль скоро

уж он выразил желание находиться в центре мироздания. Эти процес-

сы рождают существенные результаты к самому рубежу XVIII—

XIX вв. — вполне осязаемо в субъективизме философии Фихте и не

менее красноречиво в остробеспокойной реакции на нее, «Ключе к Фих-

те» (1800) Жан-Поля, где с гротескно-трагическим юмором приводит-

ся к абсурду положение — как бы ни дблжно было его мыслить — о том,

что Я порождает мир. Оно приводится к абсурду, а вместе с тем и осваи-

вается как мыслительная возможность. Кажется, что дальше процессу

субъективизации уже некуда продолжаться, однако европейской куль-

туре, которая словно ужаснулась таким крайностям, заискрившимся на

кончике ее мысли, безудержно устремленной вперед, предстояло еще,

как бы обтекая крайности, насытить мир и насытить человеческий

субъект невиданным и неслыханным до тех времен психологизмом,

психологическим содержанием. Тончайшие и непрерывные движения

усмотрены в человеческой душе, в ее * проникновенности», усмотрены

бездны, которым нет дна, — и все это, все эти движения, веяния и их

неуловимые оттенки, перенесено в мир, в его бездны. Между Я и миром

установился психологический «раппорт» и атмосфера как бы ненару-

шимого взаимопонимания. Для такой психологизированной атмосферы

показательны слова поэта: «То, что вечно, — человечно»

, — которые

недавно напомнили нам по поводу выдающегося события, причем у

поэта вовсе не возникает потребности как-либо истолковать и проана-

лизировать то, что тут у него «сказалось» в столь ответственном и фило-

софски-формульном виде. Напротив, в форме как бы дополнения к это-

му стихотворению, можно в другом задуматься о звездах («Среди звезд»,

1876) и от их имени обратиться к себе, причем звезды у Фета обнару-

живают вполне прямое и непосредственное сочувствие к человеку, про-

никаются его думами, обнаруживают самое

интимное

знакомство с ними

и выражают все это по-человечески, с интимной близостью внутреннего

соучастия и заведомо гася космическую дистанцию между собой и че-

ловеком

. Звезды в некотором смысле — тоже факт внутреннего мира

человека, прежде всего именно это.

Но на рубеже XVIII—XIX вв. — только многообразные подходы к

этой будущей психологизации, где отдельные тенденции не собрались

еще в целое. Зато в это время совершается самое важное — то, что все и

определило на дальнейшее, — человек и мир переустраиваются относи-

тельно друг друга, заново определяют свои отношения, словно бы деля,

что принадлежит человеку, что — миру. Только что итог получается не

очень ясный, поскольку оказывается, что в конце концов всё все равно

принадлежит человеку, — будь то даже столь отдаленные вещи, как

Фет

А. А.

Полное собрание стихотворений. Л., 1959, с. 497.

Там же, с. 97.

560

Раздел II

звезды. При таком переделе-переустройстве все время задеваются и

так или иначе осмысляются всякого рода крайние позиции — не толь-

ко тогда, когда речь идет о философском Я и противостоящем ему мире.

Так это происходит и в искусстве, и здесь процесс по своей внутренней

сути не менее философичен. Искусство мыслит в своих формах, внутри

себя и, быть может, как никогда напряженно, — а при этом осмысляется

и переосмысляется и сам характер такой художественной мысли. Фи-

лософское — в том, что перед мыслью, взором и чувством самого же

искусства встает граница видимого и невидимого, явления и сущности, —

и вот суть именно этой границы требуется осмыслить, относительно ее

определить свои задачи. Искусство должно так или иначе понять и,

будучи искусством, наглядно представить, изобразить эту границу. Это,

как видно, совершается у Джона Флексмена, и хотя это художник не

самого высокого класса, а может быть, поэтому, он берет на себя сме-

лость сойти к самым основаниям и графики, и пластики и нарисовать,

словно на экране, схемы сводимого к самому минимуму «явления».

Живопись в какой-то момент должна изобразить то, что можно было бы

назвать героической наготой стены, и оказывается, что, освобожденная

от любого декора, стена может становиться экраном для «метафизиче-

ского», для того, что идет из «потустороннего» или тает в нем. Так в

«Умирающем Марате» — «смелая пустота верхней половины карти-

ны», по словам Ланкхейта, «полна выразительности», по характеру своей

освещенности связана с караваджизмом, а как «открытость в вечное»

«несет на себе отсвет небесной славы с барочных образов мучеников»

П. Фейст в связи с тем же фоном писал о «рационально не объясни-

мом освещении» верхней правой части полотна, об освещении, которое

уходит «внутрь безгранично расширяющегося, неопределенного, вневре-

менного пространства»

. В. С. Турчин рассматривает фон картины как

«окно в иной мир, уже удаленный от земного» и «обозначающий суб-

станцию вечности»

Героическая обнаженность стены обнаруживает связь с тем, как

ощущается и понимается античность, с античной «простотой», и даль-

нейшие переосмысления стены-фона не независимы от осмысления ан-

тичности. А сама судьба античности не независима от достигаемых в

искусстве крайностей — как бы «нулевых» позиций, где все лишнее

снимается и открывается граница как граница, раздел между «посю-

сторонним» и «потусторонним» и т. д. Все это затрагивает даже оформ-

ление интерьера и моду, потому что, например, и стены дома не могут

не принять — без ведома домовладельцев — участия в символическом

перераспределении весов и делении пространства на «то» и «это», на

LankheitP. Jacques-Louis David: DerTod Marats. Stuttgart, 1962, S. 17.

Feist P. H. Op. cit., S. 84.

Турчин В. С. «Марат» Ж.-Л. Давида: образ, стиль, иконография //

Советское искусствознание '82. М., 1983, № 1, с. 86.

Идеал

античности и изменчивость культуры...

561

видимое и невидимое, внутреннее и внешнее, посю- и потустороннее и

т. д. Художникам интерьера, которые обитателей и владельцев дома

поселяют внутри произведений искусства, приходится в какой-то мо-

мент мыслить голую стену — снять и содрать с нее все лишнее, а уже

потом заново украшать ее: в стиле ампир, как писал Бён, стены •бес-

цветны», но тот же ампир борется «со скукой гладкой, голой стены», —

либо расписывая ее, либо занавешивая тканью

. Гладкая и голая стена

воспринимается здесь как первичное, а ее декор — как вторичное, нала-

гаемое на голое, обнаженное («роскошная простота» Ф. Вигеля). И само

пространство интерьера надо сначала очистить от лишнего и упорядо-

чить просто и симметрично, прежде чем оно вновь наполнится всякими

предметами и, постепенно утрачивая стиль, набьется всякой всячиной.

И это будет вновь не просто выставка роскоши, но такое «набитое» ве-

щами пространство, которому генетически присущ символический ха-

рактер: все «окна» из невидимого в наш мир и из нашего мира в поту-

стороннее тут старательно заделаны, так, чтобы не видно было даже и

тех мест, где могли быть эти окна. Искусство, взаимоустроившее челове-

ка с его миром, стало совсем земным и здешним, и если впоследствии

в нем опять как-то появляется мысль об ином, то она никогда не прихо-

дит на готовое — ей приходится всякий раз расшатывать и переделы-

вать устроенное и самыми разными средствами, даже самыми насиль-

ственными, искусственными или консервативными, находить брешь в

густой и самоуверенной материальности земного, пролагать пути к небу —

и с большими усилиями достигать того, что художнику былых времен

просто и естественно являлось в бытии и проявлялось в произведении.

Занавес «Сикстинской мадонны» ненавязчиво маркировал границу, ко-

торую проходить легко в обе стороны, сколь бы ни была она существен-

на для бытия. Теперь же вместо занавеса каменная стена.

Такие же процессы внутреннего размежевания (или передела, или

перераспределения пространства) присущи на рубеже XVIII—XIX вв. и

рельефу, где опять же соединяются, сталкиваются и испытывают общую

судьбу графическое и пластическое, живописное и скульптурное, посю-

стороннее и потустороннее и где опять же все художественное в искус-

стве ставится под вопрос и оказывается в критическом состоянии. Что

пластическому здесь пришлось очень трудно и что вслед за приобщением

к антично-пластическому художественному мышлению наступил пере-

лом и резкое падение такого мышления, общеизвестно. Это же происхо-

дило,

более скрыто, и в круглой скульптуре, наименее податливой для

проявления внутренних процессов переосмысления; именно потому здесь

и можно было очень долго работать по инерции, что суть происходящего

часто оставалась тайной для художника. В той мере, в какой скульпту-

ра не просто располагается в пространстве, так или иначе осмысляемом,

Boehn M. von. Op. cit., S. 379—381.

562

Раздел II

но собирает в себе пространство, его смысл и притязает на «самостоя-

ние», она скрывает свои кризисы или же выдает их через немилосерд-

ное падение качества.

Но поскольку скульптура так связана с античностью, а мышление

телом — с усилиями восстановить античность и «греческое» состояние

умов,

то скульптура в этой всеобщей переделке рубежа веков (вместе со

всеми ее последствиями) причастна к живой философии истории, в ко-

торой соучаствуют все современники тех процессов. Мысль эпохи слов-

но заглядывает внутрь скульптуры, чего буквально сделать вовсе невоз-

можно, и, заглядывая, выводит наружу скрытое и показывает все при

большом увеличении. То время — это эпоха «скульптурного мифа»,

как назвал его Роман Якобсон, даже скульптурных мифов, — в котором

собираются и сводятся в непременное целое многочисленные мотивы и

фабульные нити, идущие из традиции. В этих литературных «скульп-

турных мифах»

скульптура оживает и оживляется; она призвана быть

носителем огромного смысла — ив подобном литературном отраже-

нии подобна в своей роли самой же античной скульптуре в ее значении

для своего времени. Статуя заключает в себе живую силу — это может

быть злая сила, а может быть абсолютная сила красоты и совершенства;

живое окаменевает, будучи внезапно потрясенным, — и так «скульптур-

ное» связано с уничтожением времени в самом же земном мире, живое

заключает в себе статуарность оцепенения и через то приобщается к

сокровенному.

Древний Пигмалион вдохнул жизнь в свое творение; с языческой

древностью соотнесен целый смысловый слой по сути дела всех прозаи-

ческих сочинений романтического поэта Йозефа фон Эйхендорфа — и

оба его романа («Предчувствие и действительность», 1815; «Поэты и их

спутники», 1837), и среди новелл в особенности «Мраморная статуя»

(1819).

В сравнении с настоятельностью скульптурного мифа Эйхендор-

фа, у которого он воспроизводится вновь и вновь, бледной тенью прохо-

дят его отражения Л. Тика и в сумятице мотивов Ахима фон Арцима. У

Эйхендорфа же статуям античных богинь присуща не потухшая еще

магическая сила соблазна и искушения. Они способны оживать и сму-

щать души людей. Вообще язычество живо как культурный слой, спо-

собный некой магией проникать в христианский мир, и как хтониче-

ская сила, живущая жизнью природы и через природное связанная с

человеком. В романах Эйхендорфа появляются образы дев-воительниц —

сильных духом красавиц и охотниц, обреченных трагическому койцу; с

их таинственным происхождением, с их прекрасным телом и душой

См.:

Fink

G.-L.

Pygmalion

und

dasbelebte

Marmorbild:

Wandlungen eines Marchenmotivs

von Friihaufklarung bis zur Spatromantik // Aurora. Kahrbuch der Eichendorff-Gesellschaft.

Bd.

43. Wurzburg, 1983, S. 92—123; Манн Ю. В. «Скульптурный миф» Пушкина^и

гоголевская формула окаменения // Пушкинские чтения в Тарту. Таллин,

1987, с.

18—21.

Идеал

античности и изменчивость культуры... 563

слишком женственной и слишком могучей, они, словно восставшие к

жизни статуи, принадлежат иному, не христианскому миру. И это —

тоже совсем своеобразная форма прощания с античностью, свойствен-

ная именно позднеромантическому поэту-католику; он создает миф,

предельно чуждый какой-либо нарочитости и литературщины, — в нем

античной Венере уже мало пребывать в отвлеченной, оторванной от сво-

их культурных корней красоте скульптурного тела, и она обретает реаль-

ность, овеянную невыразимым богатством новой, романтической эмо-

циональности.

ГЁТЕ И ОТРАЖЕНИЯ АНТИЧНОСТИ

В НЕМЕЦКОЙ КУЛЬТУРЕ НА РУБЕЖЕ

XVIII—XIX ВВ.

Та историческая пора, которая названа в заглавии статьи, была чрез-

вычайно неспокойна и богата событиями (наполеоновская эра!), и в исто-

рии культуры она характеризуется редкостной густотой — идеи тес-

нятся, и разнородные явления встречаются на самом узком пространстве.

Это объясняется переходной сутью эпохи — уходившее в историю еще

не разрушилось и не уступило место новому, а нарождающееся новое

еще существенно не потеснило отходящее, — происходит полная дра-

матизма встреча традиции и нарастающего нового, часто направленного

против традиции. Мера густоты идей измерялась тем, какой историче-

ской глубины и давности исторические пласты встречались и сталки-

вались здесь — один из них уводит нас прямо-таки в седую старину (по

своим начетам и истокам). Драматизм встречи, столкновения объяс-

няет резкость противостояния разных культурных феноменов, но он же,

в виде редких, счастливых и в первую очередь значимых для искусства

исключений, предопределяет возможность синтеза — появления такого

искусства, которое, как всякое настоящее искусство, поднимается на

исторически заданных противоречиях и подчиняет их своему художе-

ственному итогу, — становится благодаря этому не просто фактом искус-

ства, но и регшьным фактором истории. То, о чем может только мечтать

и к чему только может стремиться искусство и поэзия.

Ниже речь отчасти пойдет и о конкретном наполнении этого дра-

матического переходного времени, о том, что собственно составляло суть

его конфликта идей, о существенных его проявлениях. Именно о тех,

которые так или иначе связаны с античностью, с ее традицией и ее

осмыслением. А это, кстати, позволит лишний раз убедиться в том, что

античность выступает в исторической драме рубежа веков в качестве

живого действующего лица — отнюдь не как некий отдаленный объект

знания или культурно-типологическая отвлеченность. И в самом не-

посредственном смысле живой участник этой драмы — Гёте, в творче-

стве и личности которого сама густота и теснота идей эпохи обретает

вполне отчетливые черты, причем во всей своей полноте! Личность столь

необыкновенного размаха, что при всей своей уникальной субъективно-

сти (вовсе не лишенной своих капризов и минутной пристрастности)

она вмещает в себя эпоху — как огромное поле, на котором денно и

нощно, между гигантских человеческих энергий, разыгрываются ост-

рейшие конфликты культурной истории человечества. Оба названных

персонажа всей этой драмы — Гёте и античность — с самого начала

пребывают в закономерной и глубокой сопряженности. Такая сопря-

Гёте

отражения

античности...

565

женность, взятая как тема — «Гёте и античность», — совершенно неис-

черпаема, бесконечна по материалу. Нижеследующие заметки — это

попытки выйти к самому общему через совсем конкретные — отдель-

ные моменты связи.

«...Но как же обманывались люди! Нет ничего менее сентимен-

тального, чем природа Италии, — восклицает писатель середины XIX в.,

разочарованный, разучившийся, с большинством современников, заме-

чать реальность поэтического в самой реальной жизни. — Кто переехал

через Альпы, тот не увидит больше леса, священной рощи с ее шумом, —

одни сады и деревья, посаженные человеком. Вообще все страны по

берегам Средиземного моря не знают мощного роста деревьев, чему дает

объяснение Гумбольдт... Плодовые деревья, покрывающие землю, уже

сами по себе не ведают роста вольного и могучего, а вяз, заросший плю-

щом,

приобретает какие-то фантастические, угловатые очертания... Вместе

с лесами и певцы леса, птицы, остались по ту сторону Альпийских гор...

В Италии день и ночь не разделяются сумерками — часом, когда испы-

тываешь неопределенные мечты, и не бывает здесь пробуждения весны,

когда все точит соки, и торопится, и идет в рост... Ночи — без бурь,

туманов и кошмаров, и звездное небо, привычное и близкое, кажется

лишь милым украшением, так что, конечно, никогда не погружается в

созерцание его взор, упоенный бессмертием и бесконечностью...»

Долина Тибра еще в древности считалась местностью нездоровой,

болотистой. «Тибр и теперь остается речкой с желтой грязной водой;

его берега осыпаются...»

Все это написано спустя не так уж много лет после смерти Гёте —

в 1844 г. (Гёте умер в 1832 г.) — и написано человеком, который впослед-

ствии стал известен тонким прочтением стихотворений Гёте

. Но вре-

мя порой сильнее пристрастий и умений: так и автор, озабоченный

естественнонаучной характеристикой итальянского ландшафта, едва ли

отдавал себе отчет в том, какие трагические расставания, разочарования

какой силы совершаются и звучат в его ясных и точных строках. Но

ведь и Гёте отвергал романтическую расплывчатость и едва ли проте-

стовал бы против естественнонаучной точности описания! Сам стре-

мившийся к универсальной классической гармонии, которая не доволь-

Hehn

Uber die

Physiognomie

der

italienischen Landschaft.

Der

Humanismus.

Riga, 1908,

S. 81—83.

Ibid., S. 82.

Виктору Хену (1813—1890), долгие годы проведшему в России, принадле-

жат две книги о Гёте, пользовавшиеся большой известностью: «Gedanken iiber

Goethe» (В., 1887) и «Uber Goethes Gedichte» (Stuttgart; В., 1911).

566

Раздел II

ствовалась бы видимостью гармонически-примиренного, а на деле соеди-

няла бы мир и человека, не упуская из виду противоречия существую-

щего,

Гёте иногда отдавал предпочтение классицизму более старому,

традиционному, перед новыми, классическими синтезами. Так, напри-

мер,

в живописи — старательному Филиппу Хаккерту перед по-мике-

ланджеловски мощным, кипучим и строгим Асмусом Якобом Карстен-

сом,

за считанные годы сгоревшим в гостеприимном Риме. Но даже и

Хаккерт, художник, любимый Гёте, и совсем не гениальный (Гёте обра-

ботал и издал его биографические записки в 1811 г.), — как же рисовал

Италию Хаккерт! Уроженец Бранденбурга, чуждый излишних востор-

гов,

он писал Италию в воздушной и просторной прозрачности, как цар-

ство благодати и природного порядка; языческие боги древности стали

кротко-милосердными, они осеняют эту природу своим присутствием.

Не романтические настроения, которых не бывало, верно, у художника, а

сама верность природе Италии, схваченная сухим глазом, ученым, варьи-

рующим живописные мотивы взглядом, способна была пробудить и про-

буждала глубокие и почти романтические настроения. «Итальянская

природа — не музыкальна, а пластична и архитектонична, — пишет

Виктор Хен. — Вместо органической жизни с ее движением даже в

самой растительности — архитектонические линии: кипарис подобен

обелиску, пиния — куполу... Формы и краски — тоже скорее минераль-

ные и напоминают руды и химические растворы»

. Под куполами пи-

ний с их написанной по академическим правилам зеленью гнездились,

однако, своего рода романтика, не порывавшая с истиной, но и бескрай-

няя,

и бесконечность чувства. Среди вполне реальной Италии ширился

тогда ландшафт поэтической Аркадии с ее идиллиями и с ее оставляю-

щей горький след, побывавшей и здесь смертью

. Великий немецкий

поэт на языке великого русского поэта (песня Миньон «Ты знаешь

край?»):

Ты знаешь край, где мирт и лавр растет,

Глубок и чист лазурный неба свод,

Цветет лимон, и апельсин златой

Как жар горит под зеленью густой?..

Ты был ли там?

Действие гетевского романа «Годы учения Вильгельма Мейстера»

(1795—1796) развертывается в Германии, но его смысловой центр и

сюжетный исток лежат в Италии. Неразрешимая таинственность про-

Hehn V. Op. cit., S. 84.

Новолатинское выражение: «И я был в Аркадии» — в конце XVIII в.

переосмысляли: произнесенное от имени Смерти, — не миновавшей и этой идил-

лической местности, — его начали относить к себе — получался сложный ак-

корд чувств, в котором господствовало элегическое воспоминание об утрачен-

ном золотом веке, о невосстановимой жизненной полноте.

Тютчев Ф. И. Лирика. М.; 1965, т. II, с. 133.

Гёте и отражения античности...

567

бивает в романе Гёте пресную поверхность обыденной жизни: как вяз-

кий налет пошлости, связывающий людей паучьими тенетами, такая

пресная поверхность обыденного у Гёте только и изображается как вся-

чески нарушаемая, пробиваемая, сотрясаемая и действием, и характера-

ми;

одно из средств нарушить ее покой — таинственность сюжетных

начал. Жан-Поль в те годы сожалел о том, что Гёте, изложив предысто-

рию Миньон и арфиста, обнажил сюжетные корни романа, раскрыл ме-

ханику происходящего

, — однако не случайно предыстория уводит

читателей в Италию, и не случайно такое неизбывное томление звучит в

песне Миньон, положенной на музыку Шубертом, Шуманом, Вольфом,

Чайковским.

Песня Миньон «Ты знаешь край?..» была сочинена Гёте еще в

1783 г. — до путешествия в Италию. Томление Миньон — это и томле-

ние Гёте, и всякий читатель, ощутив в себе сходное настроение, понимает,

как велико оно и как всеобъемлюще — к неосуществимости того, что

вложено в душу каждого и все равно как бы задано ему. У Гёте такова

мечта об идеальности в самой живой человеческой истории, о полноте

природного и человеческого. Гёте находит в истории хотя бы отраже-

ние такой идеальности, к ней стремится и ее восстанавливает и утверж-

дает в своей поэзии, как родственный ему художник — в живописи.

Несопоставимый с гетевским по уровню своему ландшафт Хаккерта

историчен; на нем отпечатлелись миф и история, смешиваясь и разъеди-

няясь, — подобно тому как почти незримо отпечатлелись в этих видах

юга зрение и кисть северного, заальпийского художника. И вид Ита-

лии,

написанный современным Гёте живописцем, уже историчен и по-

тому, что уносит взгляд не просто в даль, но в даль, отмеченную необо-

зримой глубиной и овеянную преданием: сама природа делается

эпизодом исторического предания. Для контраста полезно еще раз при-

слушаться к голосу «разочарованного» реалиста: «Мы не склонны счи-

тать восхищение итальянской природой совершенной нелепостью, но

мы лишь считаем, что это восхищение пошло по совершенно ложному

пути,

подсказанному традиционным самообманом, и имело своим пред-

метом нечто совершенно отклоняющееся от истины... Так что ясно

само собою, что романтики и энтузиасты, совершавшие паломничество в

Италию и восхищавшиеся всем ее великолепием, предавались ужасно-

му самообману и вместо Юноны заключали в свои объятия облако»

Становится видно, чтб исчезало вместе с эпохой Гёте, — исчезала

преемственность исторического предания, ощущение непрерывности

исторического потока и стремление раскрыть для себя и узреть его нача-

ла.

Научно описанный ландшафт терял ту поэтическую безбрежность —

устремленность в историю, какую вносил в природу думающий глаз и

Жан-Поль. Приготовительная школа эстетики. М., 1981, с. 76.

Hehn

Op. cit., S. 79, 88.