Михайлов А.В. Языки культуры

Подождите немного. Документ загружается.

598

Раздел II

ле.

Однако если не представлять себе поэтическую интуицию каким-то

иррациональным «прочувствованием» неведомых и вовсе недоступных

вещей, то нас прежде всего должны занимать механизмы поэтической

интуиции, те рациональные пути, которыми она могла идти, коль скоро

добивалась не случайных, не поверхностных, а глубоких результатов, и

то состояние самой европейской культуры, в условиях которого поэти-

ческая интуиция могла вообще «работать», приобщаясь к смыслам да-

лекого и, в сущности, малодоступного материала.

Единство мусульманского мира позволяло Гёте плавно перейти от

арабов к персам. На культуре персидской прежде всего было сосредото-

чено внимание поэта в «Западно-восточном Диване», этом уникальном

создании позднего Гёте. Персия — это третий регион Востока в его

творчестве. По существу же — первый. Персия — это родной дом Гёте

на Востоке. Сюда он проник глубже всего, дух персидской поэзии он

усвоил наиболее тонко, без конца обдумывая все близкое и все чужое

себе в культуре Персии. Очень правильно говорить о «синтезе» запад-

ного и восточного начал в гетевском «Диване» (И. С. Брагинский), о

неповторимом соположении немецкой и персидской поэзии и взаимо-

проникновении, слиянии их принципов. Как осуществляется такое со-

положение родного и незнакомого — это вновь вопрос о том, как дей-

ствует в творчестве Гёте и, шире, в тогдашних культурных условиях

поэтическая интуиция, — она, преодолевая все препятствия, обращает

незнакомое и недоступное в свое, родное, близкое и привычное.

В «Западно-восточном Диване» Гёте говорит об арабах, евреях, пер-

сах. Он молчит о Китае. Китай — это четвертый регион Востока, каким

заинтересовался Гёте, по увлеченности же и творческой возбужденно-

сти,

какую вызвали эти занятия, — круг второй, после Персии. К Китаю

Гёте обратился намного позднее «Дивана», и это обращение принесло

не менее замечательные плоды, чем Персия в «Диване». Гёте и Китай —

эта тема именно в последнее время стала предметом специальных скру-

пулезных исследований

, давших первые надежные результаты. С лю-

бой стороны это весьма благодарная тема.

И наконец, пятый регион — это Индия. Небесстрастный индолог

будет покороблен гетевским отношением к Индии: Гёте в Индии пер-

вым делом бросается в глаза «извращенность» религии и «безобразие»

языка искусства; так он видит Индию, как бы ни старался расширить

свой воспитанный на античной пластике художественный взгляд. По-

этому, даже восхищаясь великолепными созданиями индийской поэзии,

прежде всего Калидасой, Гёте склонен выводить ее не из совокупности

исторических и культурных обстоятельств времени, — что отвечало бы

См.:

Wagner-Dittmar

Ch. Goethe und die chinesische Literatur // Studien zu Goethes

Alterswerken / Hrsg. von E. Trunz. Frankfurt a. M, 1971, S. 122—228; см. также примеч.

32.

Debon G. Goethes Chinesisch-Deutsche Jahres- und Tageszeilen // Euphorion, 1982,

Bd.76,S.27—57.

Гёте

и поэзия Востока

599

гердеровско-гетевскому «органицизму» в подходе к культурным фа-

зам развития, — но объясняет ее как возникшую вопреки культурно-

историческим предпосылкам эпохи

Итак, всего пять культурных регионов Востока, каких творчески

коснулся Гёте, но из этих пяти наиболее важны три — библейский,

Персия, Китай. Так, как понимал их Гёте, — это весьма независимые

друг от друга области, которыми и заниматься можно было достаточно

обособленно. Так это и происходило у Гёте.

За любыми западно-восточными связями в творчестве Гёте стоит

принципиальность творческих позиций, определяющих их смысл и

состав.

В лирике позднего Гёте царит поразительное жанровое многообра-

зие — в «Западно-восточном Диване» он и находит ту подходящую для

себя форму, в какой есть место любому жанру и любой манере выраже-

ния — от проникновеннейшей любовной лирики до кратких речений,

которые не привыкшему к ним слуху представляются чрезмерно сухо-

ватыми и скупыми на слова. Первое словно вынуждает предполагать

такую степень непосредственно-жизненной, не поэтической искренно-

сти,

что за стихами вырисовывается любовный роман, который остается

лишь детально и с воодушевлением реконструировать

, — гетевские

Когда Гёте говорит о персидских поэтах, он всегда отдает себе отчет в

том,

что им приходилось творить в трудных условиях, в борьбе с враждебны-

ми поэзии силами времени: «...мы будем вынуждены всячески восхвалять

природные задатки позднейших поэтов Персии, на все лады восхищаясь ими,

ибо,

вызванные к жизни благоприятным стечением обстоятельств, они суме-

ли побороть немало неблагоприятствований времени, избегали их воздей-

ствия, а то и преодолевали их в себе» (2, 26). Совсем иное соотношение

благоприятных и неблагоприятных обстоятельств — в Индии: «...индий-

ская поэзия... заслуживает восхищения, поскольку берет верх в конфликте с

самой туманной философией, с одной стороны, и с самой чудовищной религией,

с другой, благодаря счастливейшей натуре поэтов, и от философии и религии

заимствует не более того, что необходимо для внутренней глубины и внешне-

го достоинства» (ВА 18, 130; 1818 г. — дата по ВА 18, 745). Более того, все

индийское в глазах Гёте столь антипоэтично, что уже позаимствованной в

Индии шахматной игры в соединении с так называемыми «Баснями Бид-

паи» («Калила и Димна») «достаточно... чтобы положить конец всякому поэ-

тическому чувству» (2, 25—26). А. В. Шлегель замечает в письме С. Буассере

(26.1.1822): «Забавно, что старый господин намерен похвалить индийскую

поэзию, но при этом упрямо стоит на том, что индийская мифология никуда

не годится» (Goethe in vertraulichen Briefen seiner Zeitgenossen. B. — Weimar, 1979,

Bd.

Ill, S. 110). «В индийских сказаниях заключена бесконечная мудрость... —

говорил Гёте Сульпицу Буассере (сентябрь 1815 г.), — только, читая их,

нельзя смотреть на индийские изображения, потому что они сейчас же унич-

тожают и губят фантазию» (Goethes Gesprache / Hrsg. von F. Biedermann. Leipzig,

1909,

Bd. II, S.

343;

Boisseree

Sulpiz Stuttgart, 1862, Bd. I, S. 281—282).

Упомянем прекрасную книгу Ганса Пирица о Гёте и Марианне фон

Виллемер; эта книга соединяет исследование фактов с вдохновенным конст-

руированием — пример плодотворного заблуждения, какое уже не придется

повторять другим:

PyritzH.

Goethe und Marianne von Willemer. 3. Aufl. Stuttgart, 1948.

600

Раздел

недвусмысленные разъяснения (в прозе того же «Дивана»), что поэт не

обязан сам буквально пережить и испытать то, о чем «поет» (2, 52),

совсем уж не принимаются тогда во внимание захваченным исследовате-

лем,

— вторые же, речения мудрости или возмущенного негодующего ума

(который тоже творит стихи), кажутся чем-то рационалистически-одно-

сторонним; самое же важное, подобную интеллектуалистическую взвол-

нованность трудно сочетать с лирикой откровенно-искренней, лирикой

как бы открытого, равного себе чувства.

Отметим следующее: немецкие поэты XIX в. после Гёте всегда

одностороннее его, и внутренний мир их монотоннее, однозначнее; если

их поэзия и не ограничена всего лишь одним жанром и настроением,

то жанры эти поставлены на разные места, ценностно различены, у Гёте

же равноценны, равнозначны и, как таковые, совершенно равноправны

—

они складываются в единство одного собрания («Дивана»). У поздней-

ших — послегетевских — поэтов весь внутренний мир души поставлен

под знак чувства, причем от поэтического слова требуется, чтобы оно

находилось в предельно прямом, наименее опосредованном контакте с

чувством; вообще говоря, человеческое чувство если не единственный

предмет, то по меньшей мере исключительный медиум всего искусства

середины XIX в., через который это искусство добирается до любой

проблемы. Решительно все окрашивается тогда в общечеловеческие и

индивидуально-личностные тона, средоточием же человеческого считает-

ся чувство — эмоциональное и душевное переживание вообще. Такое

«чувство» поэт может передавать, конечно, с предельной сложностью,

так что в этой сфере окажутся и всякое колебание, сомнение, и беспрес-

танный эмоциональный переход; можно ввести сюда и ироническое

самоотрицание чувства, можно, наконец, и играть самим чувством, его

искренностью и откровенностью, получая тогда то мнимую сложность

поэтически отображенной личности, то некие мертвенные сколки жи-

вого движения души. Искренность переживания и его правдивость —

здесь, однако, поэтологическая (и просто жизненная) презумпция, так

что послегетевский поэт имеет на своей стороне слитность внутренне-

го мира, проникновенность (Innerlichkeit), где он получает возможность

соединять, сплавлять, спаивать все самое разнородное: личность может

быть теперь одновременно или почти одновременно чувствительной, реши-

тельной, героической, иронической, смеющейся, скорбящей, доверчивой,

скептической, взволнованной, раздосадованной, возмущенной, равнодуш-

ной,

скучающей и т. д., причем и все близкое, и все противоположное

можно соединять, сближать. Напротив того, такой поэтический жанр, ко-

торый будет, например, только сатиричным, только ироничным, только по-

лемичным, который будет отходить в какую-либо сторону от центра лич-

ности, т. е. от ее искреннего и откровенного чувства и переживания,

займет более скромное положение и будет ставиться ниже на шкале

ценности. Чем дальше в XIX век, тем выше расценивается поэтому

Гёте

и поэзия Востока

601

чистая поэзия чувства — в ней внутренний мир человека выговаривает

себя доверительно, полно и правдиво. Слитность внутреннего мира вле-

чет

за собой, однако, его суженность, ограниченность: разнообразится —

во вторую очередь — то, что сведено уже к центру «внутренности»,

проникновенности, к субъективности, к «точке» человеческого субъек-

та—к порождающему единство и тождество личности моменту.

Все совсем иначе у Гёте, в том числе и у позднего. Здесь нет ни

этой слитности, ни этой суженности. Само поэтическое «я» — иное, а

следовательно, совсем иначе истолковывает себя и эмпирическое, жиз-

ненное «я». Вот каково оно: ему никогда не сказаться полно и до кон-

ца, т. е. нет такого поэтического жанра и, общие, нет такого способа

обращения со словом, которые обеспечивали бы полноту выражения,

полноту присутствия «я». Та же ситуация с несколько иной стороны:

нет такого жанра и нет такого способа обращения со словом, которые

были бы направлены на воссоздание полноты, единства, тождества «я».

Не ради этого делается здесь поэзия, и соответственно не создается в

ней той ауры душевности, чувства, которая царила бы в стихотворении

как глубоко личностное настроение, как полнота индивидуально-конк-

ретного чувства, и только чувства. Если смотреть на личность с этой

стороны, то у позднего Гёте она рассыпается, и ее надо собирать — из

разных проявлений. Но в этом не мог бы преуспеть и сам Гёте! Начало

личности здесь проявляется мощно, могуче — но оно не фокусируется в

точку центра, а развертывается — рассыпается в многообразие, в целый

спектр. Не концентрируется в чувстве как средоточии личности, а скла-

дывается в особый мир. Это, безусловно, мир личности, притом чрезвы-

чайно яркой — но столь же далекой от «концентрированной субъек-

тивности». Чтобы все же выразить себя, такой личности приходится

пользоваться различными жанрами, однако ни в одном из них она не

выступает в своей полноте, хотя сами жанры чужды риторической за-

данности и несут на себе печать личности (гений устанавливает прави-

ло,

а затем следует ему); тем не менее они установлены не для самовы-

ражения личности.. Тут — иной способ встречи человека и мира. Между

личностью и миром утверждается связь особого рода. Еще нет лично-

сти субъективно-проникновенной, сосредоточившейся на себе, «точеч-

ной». Гёте схватил определенные стороны сопряженности своего «я» и

мира, и когда говорил, что его произведения — это исповедания его

внутреннего мира

, и когда говорил, что все его стихотворения в некото-

ром смысле написаны «на случай»

, стало быть, произведены на свет

Свою поэзию Гёте называет «фрагментами великой исповеди» («Поэзия

и правда», кн. VII; ВА 13, 307).

См. в «Разговорах с Эккерманом», 18 сентября 1823 г.: «Все мои стихо-

творения созданы на случай, они вызваны действительностью, и в ней — их

почва и основа»

(Goethes Gesprache mit

Eckermann.

В.,

1955,

62).

Разъяснения в «Поэзии

и правде» (ВА 13, 307) помогают преодолеть кажущееся противоречие.

602

Раздел II

поводом внешним. Эти взаимоисключающие определения освещают

самую основу гетевского лирического творчества.

Нам сейчас, как того требует тема, предстоит обратиться не к эле-

ментарным образцам гетевской лирики, а к предельно сложным, т. е.

вопреки естественному порядку начинать не с простого — не с начала, а

с конца.

С годами лирический дар Гёте не слабел, а креп. Удивительна

упоенность бытием, безотчетным счастьем существования, которая са-

мую позднюю лирику Гёте соединяет с самой ранней. Вот как выражает-

ся в его стихах «самочувствие» поэта: старение как физический про-

цесс, с немощами и болезнями, в прямом виде никак не передается, а

подспудно влияет на то, как что говорится в стихах, влияет на форму и

в итоге изменяет — лучше сказать, укрепляет, усложняет прежнее вос-

приятие и осмысление природы; «самочувствию» как эмпирическому

состоянию совсем нет места — зато можно говорить о существенной и

подробной передаче «самочувствия» природы во «мне». Восклицание из

ранней «Майской песни» (1771) Гёте: «Wie herrlich leuchtet mir die Natur> —

буквально: «Как великолепно сияет мне природа!» (ВА 1, 51), пожалуй,

совсем неопосредованно; разве что латинское слово, вошедшее в оби-

ходную речь, влечет за собой в гетевском творчестве многочисленные

натурфилософские и теолого-философские импликации

, которые поч-

ти неприметно присутствуют в ранних стихах; но «я» в этих ранних

стихах — лишь отблеск природы, столь великолепно ему светящей, —

«субъект» замечательного поэтического красноречия, это «я» само в

себе столь же малосущественно, как какая-нибудь грамматическая ус-

ловность. Не так в поздней поэзии; слова «Сверхблаженна эта ночь»

(«Uberselig ist die Nacht», BA 2, 109), какими заканчивается одно из стихо-

творений, к которым мы обратимся сейчас, — уже не восклицание, ра-

достный вопль души, а восторженный и вдохновенный итог пережива-

ний и осмыслений, итог целого ряда отражений, в которых то «я»

перелагает себя в природу, то природа и все природное перелагает себя

в «я», так что обе стороны зависимы друг от друга и «сверхблаженство» —

это блаженство ночной природы и блаженство погруженного в ночь

«я»: состояние небывалой широты, раскованной пространности «я» и

природы. И «я» в этом стихотворении уже не столько красноречиво,

Между более непосредственно-лирической «Природой-Натурой» и «На-

турой», осмысляемой естественнонаучно и философски («Может ли обрести

человек в жизни большее, нежели что Бог-Природа откроется ему?» — из

стихотворения 1826 г.; ВА 1, 548), — в гетевском творчестве непрерывный

переход: о том, какое богатство полнокровных материально-стихийных дина-

мических интуиции заложено было с самого начала в гетевской «Природе»

благодаря широко и внутренне свободно воспринятой герметической традиции,

можно теперь судить благодаря новаторскому исследованию Р. К. Циммер-

мана:

Zimmermann

R. Chr. Das Weitbild des jungen Goethe. Studien zur hermetischen

Tradition des deutschen 18. Jahrhunderts. Munchen, 1969—1979, Bd. 1—2.

Гёте

и поэзия Востока

603

сколько, напротив, молчаливо: в постоянном со-отражении своем с при-

родой оно выступает не как слово перед лицом бытийной полноты, а

как взаимозависимая с ней полноправная и полновесная сторона.

Три лирических шедевра выделим сейчас в поздней лирике Гёте —

одно стихотворение 1827 г. и два, написанных в августе и сентябре

1828 г. Первое стоит на восьмом месте среди 14 стихотворений, со-

ставляющих цикл «Китайско-немецких времен года и дня»; два дру-

гих тематически к нему примыкают — «Восходящей Луне» и «Дорн-

бург. Сентябрь 1828 года»; тема в двух стихотворениях — восход Луны,

в «Дорнбурге» — восход Солнца. Стихотворения весьма близки друг

другу и по смыслу — тем, что показаны в них существенные измене-

ния природных состояний, и тем, как они показаны. Стихотворения эти

можно расположить в определенном порядке — от более традиционно-

го к менее традиционному. Хронология при этом нарушится, посколь-

ку стихотворения выстроятся в таком порядке: 1) «Восходящей Луне»;

2) стихотворение из «китайско-немецкого» цикла; 3) «Дорнбург».

Тут надо договориться о двух вещах. Первое — о том, как пони-

мать традиционность. Здесь скрыт свой парадокс, потому что более тра-

диционное и в этом смысле более простое, более доступное для разуме-

ния привычно соотносится по инерции с послегетевским типом такой

чистой лирической поэзии, в которой все подчинено «чувству», в кото-

рой оно, слитное и суженное, вызывает к себе величайшее доверие, в

которой все мыслительное, интеллектуальное, напротив, оттеснено, так

что с этой стороны от стихов ждут немногого и спрашивают с них не

строго. Если задаваться вопросом о подобной «традиционности», уста-

новившейся в середине XIX в., то для стихотворения Гёте быть тради-

ционным будет значить в известной степени примыкать к такой на-

правленности поэзии, не нарушать (по возможности) связанных с ней

ожиданий. Это — искажение перспективы, но оно может быть полезно

тем, что позволит установить верный взгляд на эти стихотворения —

способом от противного. В таком отношении стихотворение «Восходя-

щей Луне», конечно, наиболее «традиционно» — зато такая предположен-

ная «традиционность» позволит прочитать стихотворение более адекват-

но,

увидеть его специфическую «нетрадиционность», т.е. несоответствие

господствующим тенденциям лирики XIX в. Но и это для нас не само-

цель.

«Нетрадиционное» в поздней лирике Гёте поможет обнаружить

запечатленный в языке и стиле элемент «незнакомого», который под-

сказан поэту органическим движением его мысли и переживания и

который он как поэт стремится осознать, оформить и закрепить в своем

творчестве. Этот элемент назовем восточным — сам Гёте связывал его

с Востоком, и сам же, стремясь его уловить, непрестанно обращался к

Востоку.

Следует еще сказать, что наше чтение этих поздних лирических

стихотворений Гёте противоположно тому, какое были характерно для

604

Раздел II

нескольких поколений историков литературы, — кончая таким блестя-

щим литературоведом, как Эмиль Штайгер, — именно для тех поколе-

ний,

которые опирались на сложившееся в течение XIX в. осмысление

поэзии, ее жанров и видов, в частности, на идеальный образ чистой лири-

ки,

который Э. Штайгером обрисован столь убедительно и достоверно

. В

позиции таких историков литературы заложено гуманистическое благо-

родство — их внимание всегда было направлено на общечеловечески-

общезначимое в произведениях литературы. Казалось бы, что может быть

лучше? На деле же оказывается, что за общечеловеческим упускается

из виду конкретность смысла этих произведений — их смыслообразую-

щая логика. О стихотворении из цикла «Китайско-немецких времен

года и дня» виднейший историк литературы Герман Август Корфф

(1882—1963) еще относительно недавно писал так: «Из совсем немно-

гих совершенно чистых стихотворений, передающих настроения при-

роды,

какие создал Гёте, — это несомненно самое совершенное и пре-

красное. Так что оно едва ли нуждается в пояснениях. Ибо то, что оно

принадлежит к странной группе „Немецко-китайских времен года и

дня"

столь незаметно по нему, что факт этот можно спокойно оставить

без рассмотрения. Факт этот объясняет лишь то, что вследствие такого

неудачного расположения это откровение гетевской музы известно не

так хорошо, как оно того заслуживает по своей художественной ценно-

сти»

. Г. А. Корфф не сказал, собственно, ничего неверного: конечно

же,

нужно по-настоящему пережить и понять это стихотворение, нужно

воспринять его как целое, и такое восприятие, основываясь на культур-

ных предпосылках самого читающего, вовсе не должно считаться с тем,

что тут от Востока и что — от Запада. Однако если повнимательнее

всматриваться в эти стихи, заглядывая в «механизм» построения их

образов и картин, они от этого приобретают особую прелесть конкретно-

сти,

переставая, правда, быть «чистыми настроениями природы».

Теперь приведем эти стихотворения в оригинале, а также в стихо-

творных или подстрочных переводах.

I. Dem aufgehenden Vollmonde

Willst du mich sogleich verlassen?

Warst im Augenblick so nah!

Dich umfinstern Wolkenmassen,

Und nun bist du gar nicht da.

В посвященном лирике первом разделе его «Основных понятий поэти-

ки» (Staiger E. Grundbegriffe der Poetik).

Так у Корффа вместо правильного «китайско-немецкие». Цикл этот

как целое Корфф оставляет без внимания.

KorffH.A. Goethe im Bildwandel seiner Lyrik, Bd. II. Leipzig, 1958, S. 331.

Гёте

и поэзия Востока

605

Doch du fiihlst, wie ich betrubt bin,

Blickt dein

Rand

herauf

als

Stern!

Zeugest

mir,

daB

ich geliebt bin,

Sei das Liebchen noch so fern.

So hinan

denn!

hell und heller,

Reiner

Bahn,

voller Pracht!

Schlagt

rnein Herz auch

schmerzlich schneller,

Uberselig ist die Nacht.

(БА2,109)

(«Хочешь ли меня сейчас оставить? Был вот только что так близок!

Мрачные громады туч застилают тебя, и вот тебя и нет. Но ты чувст-

вуешь, как я печален, когда край твой смотрит, как звезда! Ты мне

свидетельствуешь, что я любим, пусть любимая и столь далеко. Так выше

же!

Светлее, светлее — по чистому пути, во всем великолепии! Если

сердце мое и бьется, с болью, все быстрее, — сверхблаженна эта ночь».)

II.

Dammrung senkte sich von oben,

Schon ist alle Nahe fern;

Doch zuerst emporgehoben

Holden Lichts der Abendstern!

Alles schwankt ins Ungewisse,

Nebel schleichen in die Hoh:

Schwarzvertiefte Finsternisse

Wiederspiegelnd ruht der See.

Nun im ostlichen Bereiche

Ahn ich Morgenglanz und -glut,

Schlanker

Weiden

Haargezweige

Scherzen auf

der

nachsten Flut.

Durch bewegter Schatten Spiele

Zittert Lunas Zauberschein,

Und durchs Auge schleicht die Kuhle

Sanftigend ins Herz hinein.

(BA 2,106)

Сумрак опустился долу,

В мгле далекой тает близь;

Но сперва, сияя вволю,

Геспер, в небо подымись!

Все колышется, призраки

Ввысь, туманные, плывут;

Черные зиянья мрака

Отражая, дремлет пруд.

А теперь в восточной доле

Чаю лунный блеск и пыл,

606

Раздел II

Над рекой

густом подолье

Шепот тонких ив застыл.

На игру скользящих теней

Трепетный льет свет Луна,

Катит

душу, катит

зренье

Хладной кротости волна.

III.

Dornburg.

September 1828

Friih,

wenn

Tal,

Gebirg und Garten

Nebelschleiern sich enthiillen,

Und dem

sehnlichsten Erwarten

Blumenkelche

bunt sich

fiillen;

Wenn der

Ather,

Wolken tragend,

Mit dem klaren Tage

streitet,

Und ein

Ostwind, sie verjagend,

Blaue Sonnenbahn bereitet;

Dankst du

dann,

Blick

dich

weidend,

Reiner Brust der

GroBen,

Holden,

Wird die

Sonne,

rotlich scheidend,

Rings den

Horizont vergolden.

(БА2,109—110)

(•Рано

утром, когда долина, горы и сады открываются туманным

покрывалам и чашечки цветов пестро заполняются навстречу страст-

ному ожиданию; когда эфир, неся на себе облака, спорит с ясным днем

и восточный ветер, изгоняя их, готовит голубизну пути Солнцу; <тог-

да> возблагодаришь ли, упоенный взором, с душою чистой Великое, бла-

госклонное <Солнце>, Солнце, расставаясь в розовых лучах, покроет зо-

лотом весь небосвод окрест».)

Нескладность вынужденных переводов такова, что иногда она иска-

жает смысл, иногда же, при нескладности, точнее передается задуман-

ное.

Отметим точно переданные места. Вот последнее стихотворение — в

нем целая система взаимных благодарений, одариваний, соответствий в

малом и большом. Страстное, томительное ожидание — в ответ чашеч-

ки цветов заполняются нектаром; «долина, горы, сад открываются ту-

манным покрывалам»

, т. е., по-видимому, по мере того как светает,

туманы, покрывающие всю местность, поднимаются из общего ночного

мрака и становятся видны — и, разумеется, сама местность становится

видимой, покрытая туманами, среди туманов. Взаимное одаривание —

Nebelschleiern. См.:

MiillerJoa.

Zum letzten Dornburger Gedicht //

Miiller

Joa.

Der

Augenblick ist Ewigkeit. Goethestudien. Leipzig., 1960, S. 189.

понимании двух послед-

них строк как вечера (стихотворение охватывает тогда, через отдельные мо-

менты-состояния, весь день) см.: Kommerell Max. Gedanken iiber Gedichte. 3 Aufl.

Frankfurt

M, 1956, S.

131—132;

Muller

Joa.

Zum

letzten Dornburger

Gedicht,

S. 191.

Гёте

и поэзия Востока

607

и господство дательного падежа! Господство абсолютное и доходящее

как бы до невнятности смысла (как это — «открываться туманным

покрывалам, покровам»?); есть и логические затруднения — почему

чашечки заполняются «навстречу страстному ожиданию», т. е. в ответ

на ожидание, а что же будет, если никто не ждет, и кто же, собственно,

ждет? Вопросы не праздные, поскольку в стихотворении господствует

своя непростая логика — никто не вправе проходить мимо затрудне-

ний, словно мимо «лирического нечто», неопределенного и не рассчи-

танного на вдумчивость читателя. Тут есть своя логика, которая повто-

ряется и в бблыних масштабах, в синтаксисе целого: во временную

конструкцию («когда — тогда») введен условный оборот

— на месте

ожидаемого главного предложения, вследствие чего синтаксис целого

делается непроглядным, — тем более что грамматически условность

выражена самыми минимальными средствами, поначалу только угады-

вается.

Но не в этом трудность, трудность лишь по видимости граммати-

ческая — на деле отражение смысловой: весь комплекс временных,

причинных, условных связей в нагромождении придаточных (в прота-

сисе) вовсе не увязан с главным (аподосисом); схематически это будет

выглядеть так: «рано утром... когда эфир спорит с ясным днем, <тог-

да> если ты возблагодаришь солнце, то оно покроет золотом небосвод».

Вот эта связь «когда — тогда» и обнаруживает свою полнейшую фик-

тивность: пока придаточное успело развернуться, время действия ре-

шительно сместилось, между придаточным и главным — полное смыс-

ловое несоответствие; первые восемь стихов с их «утром» не получают

логического продолжения, а последнее четверостишие с его особенной

внутренней жизнью — это вывод из недосказанного и выпущенного.

Но есть же в этом стихотворении такой очевидный смысл, который

позволяет ему подниматься над грамматической несостоятельностью и

эту уникальную несвязность уверенно обращать в твердую свою опору!

Один из основных принципов теории лирики Э. Штайгера гласит:

«С лирическим содержанием стихотворения нельзя вступать в дискус-

сию.

Оно или захватывает нас, или оставляет холодными»

, — но вот

действительно редкий пример прекрасного лирического стихотворения,

которое при первом чтении как будто захватывает всех, но которое при

более пристальном вчитывании в него заставляет задуматься над тем,

что же, собственно, захватывает в нем нас, и заставляет разбираться в

цельном и едином впечатлении, производимом этой поэзией. Такое

обстоятельство, своеобразная рефлективность лирического, — выливаю-

щаяся в неизъяснимоеть поэтического смысла, — его логическая за-

И. Мюллер почему-то не заметил этой конструктивной тонкости, а де-

сять первых стихов считает одним придаточным предложением (Ibid., S. 189).

StaigerE.

Grundbegriffe der Poetik. Munchen, 1972, S. 39.