Ушинский К.Д. Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии

Подождите немного. Документ загружается.

предмете и излиться па него...

Та же зоркая наблюдательность, которая побудила Аристотеля признать особое

чувство доброты как антагониста гневу, побудила и другого великого знатока

человеческих страстей, Руссо, сделать следующую заметку: «Злость происходит

от слабости: дитя зло (следовало бы сказать сердится) только потому, что оно

слабо; сделайте его сильным, и оно будет добрым: тот, кто мог бы сделать все,

никогда не сделал бы зла» ***. Если мы заменим в этих словах Руссо слово злость

словом гнев, то мысль его явится прекрасным подтверждением нашей мысли:

злоба же, как мы увидим дальше, есть уже продукт извращенной душевной

деятельности, а не элементарное чувство. Вся эта заметка Руссо говорит только,

что тот, кто чувствует себя сильным сделать все, не может испытывать гнева.

Еще яснее

* Rhеtorika. В. II, Сар. 2, § 13.

** 1 Ь i d., § 30.

*** Emile. Paris, 1866, p. 44.

выражается та же мысль Руссо, когда он, не находя, конечно, возможности

сделать человека всесильным, указывает возможность сделать его добрее,

уменьшив его потребности. «Тот, чья сила превосходит его потребности, будь это

насекомое, червяк, есть существо сильное; тот же, чьи потребности превосходят

силу, будь ото слон, лев, будь это победитель, герой, будь это бог, есть существо

слабое»*. Это положение является едва ли не главнейшим во всей

воспитательной системе Руссо, и его можно выразить немногими словами: «Вы не

можете удовлетворить всех потребностей человека, уменьшите же но

возможности число этих потребностей, так чтобы человек удовлетворял им без

труда, и вы сделаете его разом и счастливее и добрее». Мы увидим далее всю

односторонность этой мысли и что Руссо, высказывая ее, забыл, что не от

человека зависит не умолкающее в нем требование сознательной деятельности,

которое при своем удовлетворении расширяется все больше и больше. Но здесь

для нас важно только подкрепить свое мнение и наблюдательностью Руссо. В его

словах ясно выражается та наша мысль, что чувство доброты появляется, когда

силы наши превышают требовательность стремлений, хотя эта мысль и не

сформулирована Руссо в психологический закон...

Чувство доброты точно так же, как и чувство гнева или чувство любви, само по

себе ни хорошо ни дурно в нравственном отношении, но, осложнившись с

представлениями и другими чувствами, оно может быть источником как

нравственных, так и безнравственных психических явлений: оно может вести к

щедрости, по также ведет и к бестолковой расточительности; оно может

способствовать развитию человечественпых отношений между людьми, но оно же

ведет к той поблажке всему дурному, от которой общество столько же страдает,

если еще не более, как и от развития желчного направления в людях. Вот почему

если воспитатель должен заботиться о том, чтобы не сделать душу гневною, но

воспитать так называемого желчного человека, ищущего везде и во всем пищу

своему гневу, то точно так же должен он заботиться и о том, чтобы не воспитать

души бестолково доброй, изливающей свою доброту на что попало и чаще на зло,

чем на добро, потому что зло хитрее добра: умеет подстерегать добрые минуты

человека и пользоваться ими. Словом, если воспитатель не должен развивать

желчного настроения в воспитаннике, то он должен также позаботиться, чтобы не

воспитать в нем той пряничной души, в которой также нет никакого нравственного

достоинства.

* I Ь i d., p. 59.

Страх и смелость

...Страх, происходящий от того или другого состояния организма, а не от какой-

нибудь сознанной нами опасности, мы называем инстинктивным или

органическим в отличие от душевного.

Первая ступень душевного страха имеет много общего с удивлением, однако же

существенно от него отличается. В удивлении мы относим неожиданное для нас

явление только к умственному нашему процессу, в страхе же мы еще не знаем,

как придется новое явление к нашим жизненным стремлениям, а отсюда

возникает то сердечное беспокойство, которое соответствует умственному

беспокойству или сомнению. Вот почему Спиноза и смешал сомнение и страх. На

этой ступени мы можем назвать страх сердечным беспокойством или сердечным

сомнением.

Если же нет уже более сомнения в том, что новое явление представляет какое бы

то ни было препятствие для нашей жизненной деятельности и, следовательно,

для удовлетворения тех стремлений, которыми она обусловливается, тогда

возникает в нас или прямо порыв преодолеть препятствие, сказывающийся в

душе чувством гнева, или, если почему бы то ни было препятствия покажутся нам

превышающими наши силы, мы испытаем вторую степень страха. Такой страх

еще борется со смелостью или с уверенностью души в достаточности ее сил для

преодоления препятствий. Если эта уверенность души основывается на

собственных ее силах или тех, которые находятся в ее распоряжении, как, напр.,

силы физические, то это называется самоуверенностью; если же уверенность,

борющаяся со страхом, основывается на чем-нибудь, не находящемся во власти

души, то это называется надеждою.

Еще одну ступень в своем развитии делает страх, когда мы уже не пытаемся ни

преодолеть предстоящих нам опасностей, ни избежать их, но еще сомневаемся,

насколько они могут остановить нашу жизненную деятельность и преградить путь

к удовлетворению наших жизненных стремлений. При этом страх возрастает до

чувства невыносимой тоски. Но высшая ступень страха будет та, когда мы уже

сознаем неизбежность опасности и ее беспредельность в отношении всех наших

жизненных стремлений, словом, когда она неизбежно грозит жизни нашей или

тому, что дороже для нас самой жизни. На этой высшей ступени страх называется

уже ужасом.

Ужас в крайней степени не может оставаться долго в душе: он или убивает

человека внезапно, или доводит его до помешательства, или повергает в

беспамятство, или, наконец, сменяется отчаянием, хотя и вновь сменяет его. Это

два самые страшные тирана человеческого сердца, и они-то, по большей части,

поселяются в душе преступника по выслушании смертного приговора, если какое-

нибудь высокое чувство не поддержит его. Но какая разница между ужасом и

отчаянием? По внешнему проявлению громадная: один леденит кровь, другое

волнует ее, один выражается оцепенением тела и полным бессилием, другое

страшными порывами, один отымает голос, другое вырывается воплями.

Психической же разницы по теории, противополагающей страх надежде, отыскать

нельзя; и ужас и отчаяние будут одинаково высшей степенью безнадежности.

Дело же решается тем, как несчастный глядит на предстоящее ему несчастье:

если он измеряет его величину, то испытывает отчаяние, если же он измеряет его

приближение, то им овладевает ужас. В обоих случаях он страдает, но от

различных причин: в отчаянии — от самого несчастья; в ужасе — от его

неизбежности и его приближения, перед которыми силы слабеют, как бы уходят

внутрь души, и кровь стынет в жилах. В этой крайней степени страдание и страх

выдают свои особенности: первое есть болезненное чувство препятствия, второе

- бегство сил души перед препятствием.

Трудно решить, как возникает в нас первый раз чувство страха: отчего силы

нашей души, если можно так выразиться, вместо того, чтобы рваться вперед и

стремиться к преодолению препятствия или просто страдать от него, вдруг как бы

побегут от него назад, оставляя тело без своей поддержки. Вероятно, что прежде

всего человек знакомится с органическим страхом или с испугом, зависящим

просто от быстрого и внезапного потрясения нервов. «Неокрепшая нервная

система дитяти,— справедливо замечает Бэн,— есть легкая добыча страха» *. Но

как испуг, этот органический страх, переходит в страх душевный? Отчего

рождается первое ощущение, что сил не хватит для преодоления препятствия?

Отчего колеблется врожденная смелость души человеческой? Может быть, что

чувство гнева, развивающееся в душе при борьбе с препятствиями, истощают,

наконец, силы тела в мускульных напряжениях до того, что это физическое

истощение уже само отзывается в душе органическим чувством страха, так как

многие патологические наблюдения показывают, что истощение сил тела

уменьшает смелость человека. С тех же пор, как человек почувствовал, что есть

препятствия, которых он преодолеть и обойти не может, он делается доступен

страху.

Имея в виду душевный, а не органический страх, мы не только не признаем детей

боязливыми по природе, но, напротив, заметим в них много смелости. Некоторые,

как, напр., Рид и отчасти Руссо, ду-

* The Emotion, p. 81.

Rhotorika. В. II, Сар. 2, § 13. ** 1 Ь i d., § 30. *** Emile. Paris, 1866, p. 44.

мают, что дети уже по природе боятся темноты, но мы скорее согласны с Бэном.

отвергающим ату боязнь. Темнота, скрывая от нас окружающее, может сильно

способствовать развитию в нас всякого рода страхов, которые зависят уже от

других причин, но сама по себе темнота едва ли может быть причиною страха.

Вероятно, случаи в темноте, как, напр., ушибы, причины которых мы не знаем,

повторяясь несколько раз, могут связаться в нас с представлением темноты, и в

таком случае испуг или страх органический превратится в страх душевный.

Вообще трудно решить, есть ли в природе предметы, внушающие страх человеку

и животному даже и тогда, когда они видят эти предметы в первый раз. Кажется,

что такие предметы есть для животных: голубь, никогда не видевший змеи,

выказывает все признаки сильного страха, когда она наведет на него глаза свои.

Но есть ли такие предметы для человека — мы не знаем. Кажется, мы можем

принять за истину, что человек не боится ничего, пока собственные опыты или

рассказы других не покажут ему, что у него не всегда станет сил для преодоления

препятствий, и не познакомят его с душевным страхом, с чувством силы,

отступающей от препятствий, вместо того чтобы кинуться на них...

Воплощение страха очень характеристично, а между тем в описаниях этого

воплощения, которое мы встречаем у психологов и физиологов, много

запутанности и противоречий. Это без сомнения, происходит оттого, что

наблюдают проявление страха в различных его степенях. Вот почему, вероятно,

мы встречаем в описании этого воплощения то судорожное напряжение мускулов,

то, напротив, их полное распущение. Когда человек пытается еще бороться с

опасностью или даже бежать от нее, то это еще не высшая степень страха, и

проявляющаяся при этом напряженность мускулов едва ли может быть приписана

влиянию страха. Услышав же безгранично страшную для него новость, человек не

может двинуться с места, не испускает ни одного крика, из рук его выпадает и то,

что он держал, нижняя челюсть опускается, мускулы дрожат, как быстро

отпущенные струны, дыхание приостанавливается, сердце замирает, слова не

идут с языка, слюна перестает отделяться, ощущается ослабление в желудке,

кровообращение замедляется, лицо бледнеет, зеленеет, приобретает особенный

трупный оттенок, руки дрожат, колена подгибаются, все физические силы тела как

будто скрываются из него!..

Страх такое отвратительное чувство, что не, удивительно, если некоторые

психологи приписывают ему только дурное влияние. Однако же мы назовем

чувство страха также и спасительным, если примем во внимание, от скольких

опасностей предохраняет нас это чувство и как умудрила людей боязнь

опасности. Но в то же время мы считаем ошибочным мнение Бэна. что будто

страх имеет возбуждающее действие на волю... Всякий из нас, наблюдая над

самим собою, может убедиться, что во всяком предприятии страх заметно

оказывает ослабляющее влияние на волю: страх заставляет человека быть

осторожным, но только смелость дает ему силу и энергию. Бэн думает, что

предметы, внушавшие нам страх, сильно врезываются в нашу память, но мы

знаем, что это свойство всех аффективных образов, каким бы сердечным

чувством они ни были проникнуты. Если же в Англии, как говорит Бэн, точно так

же, как и у нас, мальчиков секли на меже с тою целью, чтобы они тверже

запоминали границы полей, то это, без сомнения, потому, что вообще легче и

менее убыточно поколотить дитя, чем его обрадовать. При этом следует еще не

упускать из виду, что если сам пугающий образ, как, напр., вид межи, на которой

ожидает мальчика наказание, укореняется в памяти, то из этого никак нельзя

выводить, что учитель, например, может криками и угрозами заставить ребенка

твердо запомнить объясняемый урок. Дитя твердо запомнит только гневное лицо

учителя, его пугающие жесты и слова, но не содержание урока, которое, напротив,

побледнеет при соседстве с такими яркими образами. Для того чтобы какой-

нибудь образ глубоко залег в памяти, надобно, чтобы чувство возбуждалось

самим отим образом, или, по крайней мере, чтобы запоминаемый образ

находился в тесной связи с тем, который проникнут чувством, и притом все равно,

какого бы рода это чувство ни было: страх, любовь, гнев, стыд или удивление. Но

какая же связь гневного лица учителя с латинскими вокабулами или укоризн и

угроз, расточаемых законоучителем по тому поводу, что мальчик не заучил

нагорной проповеди, с самым смыслом этой проповеди? Если и есть связь, то

разве связь противоположности, но надобно, чтобы дитя обратило внимание па

эту противоположность, а едва ли это придется учителю по вкусу. Приписывать

же страху, как это делает Бэн, какое бы то ни было, хотя и не всегда успешное,

влияние на возбуждение памяти есть большая ошибка. Напротив, в страхе мы

забываем даже и то, что хорошо помнили, и слова науки, сопровождаемые

угрозами, менее всего способны улечься в памяти. Если же иной учитель

заставляет детей строгостью выучивать уроки, то это уже не действие страха, а

действие реакции, им вызываемой: действие напряжения воли, порывающейся

освободиться от мучений страха. Вот почему грозный учитель различно действует

па детей одного и того же класса, и если одни из них действительно начинают

учиться лучше, то зато другие, слабые и нервные, совершенно перестают учиться.

Уча урок, они не могут сосредоточить свое внимание на том, что учат: перед их

глазами упрямо стоит грозный образ учителя и сулимые им наказания. Сам по

себе страх, независимо от реактивных попыток отделаться от него, положительно

подавляет силу души, это поразительно заметно на детях, воспитателем которых

был только один постоянный страх.

Педагогическое действие страха очень сомнительно: если и можно им

пользоваться, то очень осторожно, всегда имея в виду, что смелость есть

жизненная энергия души. Библейское же выражение: «Страх божий есть начало

премудрости», столь любимое воспитателями и наставниками, охотниками до

дешевого средства внушать страх, имеет глубокий смысл, редко понимаемый

теми самыми, кто часто употребляет это выражение. Они не подумают о том, что

здесь не говорится, что всякий страх есть начало премудрости, а только страх

божий. Если человек достигнет до той нравственной высоты, что боится только

одного бога, то, значит, он боится одной своей собственной совести — и больше

ничего в мире не боится. Осталась ли эта совесть в своем естественном

состоянии, раскрыта ли она учением «откровения», во всяком случае, она для

человека голос божий, и если человек, не внимая никаким угрозам и приманкам

света, начнет внимательно прислушиваться только к этому голосу, то и откроет в

нем источник премудрости, т. е. нравственности или высшей практической

мудрости. Но как жалко злоупотребляют этим глубоким библейским изречением

различные любители задать страху детям. Они прикрывают им свое неуменье

сдерживать гнев, неуменье, которое должно бы вычеркнуть их из списка

воспитателей, и внушают детям не страх божий, а страх учительский, из которого

родятся ложь, притворство, хитрость, трусость, рабство, слабость, ничтожество

души, а не премудрость.

Из того, что мы уже сказали, само собою понятно, что страх увеличивается

неопределенностью опасности. В этом отношении Бэн совершенно справедливо

замечает, что ничто так не унижает и не портит человека, «как рабский страх,

именно оттого, что раб не знает пределов власти своего господина, который

может с ним сделать все, тогда как гражданин страны, управляемой законами, а

не произволом, всегда знает, что его ждет» *. Но напрасно Бэн называет рабский

страх «особым видом страха». Всякий страх, теряя пределы, становится

беспредельным, и если «пушечная лихорадка проходит у солдат», то не от

привычки, а по мере того, как солдат замечает, что не всякое ядро убивает и что

можно простоять целые часы под огнем и выйти из него невредимым. По мере

того как пределы опасности определяются, и страх уменьшается. «Гляди страху

прямо в глаза,— говорит русская пословица,— и страх смигнет». Но к свойству

страха именно относится расширение пределов опасности, как это выражается в

другой пословице: «У страха глаза велики», намекающей, может быть, и на

особое расширение глаз при чувстве страха.

* The Emotion, p. 81.

Как только началось ясное сознание пределов страха, так и рождаются попытки

избавиться от этого мучительного чувства, а попытки эти, окрепнув, могут

вытеснить из души страх, заменив его гневом, как раз соразмерным силе

вытесненного страха. Вот чем объясняется ярость человека против тиранов,

которых он долго трепетал. У животных также очень часто цепенящий ужас

сменяется бурною яростью. Но эта буря поднята не страхом, а борьбою со

страхом, с этим самым ненавистным угнетателем нашей душевной деятельности.

Действие страха именно потому и ужасно, что он, останавливая деятельность

души, в то же время приковывает ее внимание к предмету страха. В эти минуты,

по меткому выражению народной психологии, мы «ни живы ни мертвы»: мы не

живем потому, что деятельность нашей души остановлена, а деятельность есть

жизнь души, мы не умерли еще потому, что чувствуем во всей силе эту страшно

мучительную остановку жизни. Страх смерти, как справедливо замечает Бэн, есть

венец страха, но в этом мы также не видим никакого особенного вида страха.

Собственно говоря, как заметил еще Декарт, всякий страх есть страх смерти, т. е.

такая боязнь прекращения душевной деятельности, что деятельность души

действительно приостанавливается, как только же мы начинаем бороться с

опасностью, так и страх начинает проходить.

Так как причиною страха может быть все, что угрожает посредственно или

непосредственно нашей жизни или жизни людей, нам близких, а

неопределенность опасности значительно увеличивает страх, то и понятно, что

образование уменьшает число опасностей, угрожающих нашей жизни, уменьшает

число причин страха и, давая возможность измерить опасность и определить ее

последствия, уменьшает напряженность страха ввиду этих опасностей. В этом мы

вполне согласны и с Бэном * и с Боклем. Но мы думаем, что эти писатели

слишком уже преувеличивают обеспечение современного человека в отношении

страха. Мы точно так же, как и предки наши, не знаем причины самых опасных для

нас явлений: ни чумы, ни тифа, ни холеры, ни появления трихин, и если не

приписываем их вмешательству неведомых сил, то не потому, чтобы мы знали

причину этих явле-

* The Emotion, p. 85.