Черепанова Е. Философия конфликта. Хрестоматия

Подождите немного. Документ загружается.

в этом выражается узаконенное и даже организованное усилие, наступающее на

права Другого, препятствующее его автономии даже в малой, оговоренной

сфере жизни. В сверхразвитых странах все большая часть населения

превращается в одну огромную толпу пленников, плененных не тоталитарным

режимом, а вольностями гражданского общества, чьи средства развлечения и

создания душевного подъема принуждают Другого

разделять их звуки,

внешний вид и запахи.

Имеет ли право общество, неспособное защитить частную жизнь личности даже

в четырех стенах его дома, разглагольствовать о своем уважении к личности и о

том, что оно - свободно? Разумеется, свободное общество определяется более

фундаментальными достижениями, чем личная автономия. И все же отсутствие

последней делает

недействительными даже наиболее заметные институции

экономической и политической свободы, так как отрицает ее глубинные

основания. Массовая социализация начинается в домашнем кругу и задерживает

развитие сознания и совести. Для достижения автономии необходимы условия,

в которых подавленные измерения опыта могут вернуться к жизни, но

освободить эти последние нельзя, не ущемив гетерономные нужды и

формы

удовлетворения потребностей, организующие жизнь в этом обществе. Чем

более они становятся личными нуждами и способами удовлетворения, тем

более их подавление кажется почти роковой потерей. Но именно в силу такого

рокового характера оно может создать первичные субъективные предпосылки

для качественного изменения, а именно - переоценки потребностей (redefinition

of needs).

Приведу один (к сожалению, выдуманный

) пример: простое отсутствие

всех рекламных и всех независимых средств информации и развлечения

погрузило бы человека в болезненный вакуум, лишающий его возможности

удивляться и думать, узнавать себя (или скорее отрицательное в себе) и свое

общество. Лишенный своих ложных отцов, вождей, друзей и представителей, он

должен был бы учить заново эту азбуку.

Но слова и предложения, которые он

сможет построить могут получиться совершенно иными, как и его устремления

и страхи. Разумеется, такая ситуация была бы невыносимым кошмаром. Пока

люди могут поддерживать продолжающееся создание ядерного вооружения,

радиоактивных веществ и сомнительной пищи, они не смогут (именно по этой

причине!) смириться с лишением развлечений и форм обучения, делающих их

способными воспроизводить меры, необходимые для своей защиты и/или

разрушения. Отключение телевидения и

подобных ему средств информации

могло бы, таким образом, дать толчок к началу того, к чему не смогли привести

коренные противоречия капитализма - к полному разрушению системы.

Создание репрессивных потребностей давным-давно стало частью общественно

необходимого труда - необходимого в том смысле, что без него нельзя будет

поддерживать существующий способ производства. Поэтому на

повестке дня

стоят не проблемы психологии или эстетики, а материальная база господства.

В ходе своего развития одномерное общество изменяет отношение между

рациональным и иррациональным. В сравнении с фантастическими и

безумными сторонами его рациональности, сфера иррационального

превращается в дом подлинно рационального - тех идей, которые могут

"способствовать искусству жизни". Если установившееся общество

управляет

любым нормальным общением, делая его существенным или несущественным в

соответствии с социальными требованиями, то для ценностей, чуждых этим

требованиям, вероятно, не остается другого средства общения, кроме

"ненормального", т.е. сферы вымысла. Именно эстетическое измерение по-

прежнему сохраняет свободу выражения, позволяющую писателю и художнику

называть людей и вещи своими именами -

давать название тому, что не может

быть названо другим способом.

Истинное лицо нашего времени показано в новеллах Сэмюэла Беккета, а

его реальная история написана в пьесе Рольфа Хоххута "Наместник". Здесь уже

говорит не воображение, а Разум., говорит в том мире, который оправдывает все

и прощает все, кроме прегрешений против его духа

. Действительность этого

мира превосходит всякое воображение, а потому последнее отрекается от нее.

Призрак Освенцима продолжает являться, но не как память, а как деяния

человека: полеты в космос, космические ракеты и ракетные вооружения;

"подвальные лабиринты под Закусочной"; аккуратные, чистые, гигиеничные, с

цветочными клумбами электронные заводы; отравляющий газ, который "в

общем-то" не вреден для людей; атмосфера секретности, которой мы все

способствуем. Такова реальность, окружающая великие достижения

человеческой науки, медицины, технологии; единственное, что дает надежду

этой катастрофической действительности - это усилия сохранить и улучшить

жизнь. Своевольная игра фантастическими возможностями, способность

действовать с чистой совестью contra naturam* (*против природы (лат.). -

Примеч. пер.), экспериментировать с людьми и вещами, превращать иллюзии в

действительность и выдумку в истину - все это свидетельствует о том,

насколько Воображение превратилось в инструмент прогресса. Как и многое

другое в существующем обществе, оно стало предметом методического

злоупотребления.

Определяя движение и стиль в политике, сила воображения по умению

манипулировать словами, обращая смысл в бессмыслицу и бессмыслицу в

смысл, оставила далеко позади Алису в Стране Чудес.

Под воздействием техники и политики происходит слияние ранее

антагонистических сфер - магии и науки, жизни

и смерти, радости и страдания.

Красота обнажает свой пугающий лик, когда сверхсекретные ядерные

установки и лаборатории превращаются в "Индустриальные Парки" с приятным

фоном; штаб гражданской обороны демонстрирует "роскошное убежище от

радиоактивных осадков" со стенами, увешанными коврами ("мягкими"),

шезлонгами, телевизорами и надписью: "проект предусматривает совмещение

семейной комнаты в мирное время (sic!) с семейным

убежищем на время

войны"* (* Согласно "Нью-Йорк тайме" за 11 ноября 1960 года, представление

происходило в Нью-Йоркском городском штабе Гражданской Обороны, на

Лексингтон-авеню и 55-й улице. - Примеч. авт.) И если такие произведения не

будят в человеке ужас, если это воспринимается как само собой разумеющееся,

то только потому, что эти достижения (

а) совершенно рациональны с точки

зрения существующего порядка и (b) служат признаками человеческой

изобретательности и силы, которые превосходят традиционные пределы

воображения.

Непристойное слияние эстетики и действительности опровергает всякую

философию, противопоставляющую "поэтическое" воображение научному и

эмпирическому Разуму. По мере того как технологический прогресс

сопровождается прогрессирующей рационализацией и даже реализацией

воображаемого, архетипы ужасного и радостного, войны и мира теряют

свой

катастрофический характер Их проявление в повседневной жизни человека уже

не выглядит проявлением иррациональных сил, ибо современным воплощением

последних теперь служат элементы и атрибуты технологического господства.

Сократив и едва не упразднив романтическое пространство воображения,

общество вынудило его искать для своего утверждения новую почву, на

которой образы переводятся в исторические возможности

и проекты. Но этот

перевод будет таким же плохим и искаженным, как и осуществляющее его

общество. Отделенное от сферы материального производства и материальных

потребностей, воображение было просто игрой, не принимаемой всерьез в

сфере необходимости и связываемой лишь с фантастической логикой и

фантастической истиной. Но технический прогресс упраздняет это разделение и

наделяет

образы своей собственной логикой и своей собственной истиной,

урезывая свободные способности сознания. Однако он тем самым сокращает

также разрыв между воображением и Вазумом. Соприкасаясь на общей почве,

эти две антагонистические способности становятся взаимозависимыми.. Не

является ли в свете возможностей развитой индустриальной цивилизации всякая

игра воображения игрой с техническими возможностями, которые

могут быть

проверены в смысле возможности их реализации? Тем самым романтическая

идея "науки Воображения", по-видимому, приобретает все более эмпирические

очертания.

Научный, рациональный характер Воображения давно признан в

математике, в гипотезах и экспериментах естественных наук. Точно так же он

признан в психоанализе, который представляет собой теорию, основанную на

допущении* специфической рациональности иррационального; познание

превращает воображение, меняя его направление, в терапевтическую силу. Но

эта терапевтическая сила способна на гораздо большее, чем просто лечение

неврозов. Вот перспектива, нарисованная отнюдь не поэтом, а ученым: Полный

материальный психоанализ... может помочь нам излечиться от наших

образов

или по крайней мере ограничить власть этих образов над нами. А впоследствии

можно надеяться, что мы будем способны сделать воображение толь-' ко

счастливым, примирить его с чистой совестью, предоставив ему полную

свободу в развертывании всех его средств выражения, всех материальных

образов, возникающих в естественных снах, в нормальной деятельности

сновидения.

Сделать воображение счастливым, высвободить все его богатство -

означает именно сообщить воображению его истинную функцию как

психологического импульса и силы* (*Bachelard, Gaston. La Materialisme

rationnel. Paris: Presses Universitaires, 1953, p. 18. (Курсив Башляра). - Примеч.

авт)

Воображение не остается невосприимчивым к процессу овеществления.

Наши образы владеют нами, и мы страдаем от своих собственных образов. И

это явление, и его последствия хорошо известны психоаналитикам

. Однако

"давать волю воображению в средствах выражения" было бы регрессом.

Искалеченные во всех отношениях (включая и способность воображения)

индивиды способны и организовывать и разрушать даже в большей степени,

чем им позволено сейчас. Такое высвобождение было бы неослабевающим

ужасом - не катастрофой культуры, но разгулом ее наиболее репрессивных

тенденций. Рационально то воображение

, которое может стать a priori

реконструкции и перевода производительного аппарата в русло

умиротворенного существования, жизни без страха. Но это не может быть

воображение тех, кто одержим образами господства и смерти.

Освободить воображение и вернуть ему все его средства выражения

можно лишь через подавление того, что служит увековечиванию репрессивного

общества и что сегодня пользуется свободой. И такой переворот - дело не

психологии или этики, а политики в том смысле, в котором этот термин

использовался в данной книге: практика, развивающая, определяющая,

сохраняющая и изменяющая основные социальные институты. Эта практика -

дело индивидов, независимо от того, как они организованы. Таким образом,

необходимо еще раз

поставить вопрос: как могут управляемые индивиды,

которые превратили процесс своего увечения в свои собственные права,

свободы и потребности, воспроизводимые в расширяющемся масштабе,

освободить себя от самих себя и от своих хозяев? Представимо ли вообще,

чтобы этот замкнутый круг был разорван?

Как это ни парадоксально, но основную трудность при ответе на

этот

вопрос составляет вовсе не понятие новых социальных институтов.

Существующие общества сами изменяют или уже изменили свои базисные

институты в направлении расширения масштабов социального планирования.

Поскольку развитие и использование всех наличных ресурсов для всеобщего

удовлетворения первостепенных потребностей является предпосылкой

умиротворения, оно несовместимо с преобладанием частных интересов,

стоящих на пути к этой

цели. Условием качественных изменений может быть

планирование, имеющее в виду благо целого вопреки этим частным интересам;

только на этой основе может появиться свободное и разумное общество.

Институты, в деятельности которых можно разглядеть умиротворение,

сопротивляются традиционному разделению на авторитарное и

демократическое, централизованное и либеральное управление. В настоящее

время противостояние центральному планированию

во имя либеральной

демократии, отрицаемой в действительности, служит идеологической опорой

репрессивным интересам. Подлинное самоопределение индивидов зависит от

эффективного общественного контроля над производством и распределением

предметов первой необходимости (с точки зрения достигнутого уровня

культуры, материальной и интеллектуальной).

В этом случае технологическая рациональность, лишенная своих

эксплуататорских свойств, остается единственным стандартом и ориентиром

планирования и развития наличных ресурсов в интересах всех людей.

Самоопределение в производстве и распределении жизненно необходимых

товаров и услуг было бы расточительным. Это техническая работа, и как

подлинно техническая работа, она способствует облегчению тяжелого

физического и умственного

труда. В этой сфере централизованный контроль

может считаться рациональным, если он создает предпосылки для

осмысленного самоопределения. Последнее может впоследствии стать

эффективным в своей собственной сфере - в принятии решений, касающихся

производства и распределения экономических излишков, а также в личной

жизни.

В любом случае сочетание централизованной власти и прямой демократии

может проявляться

в бесконечном числе вариаций в зависимости от уровня

развития. Самоопределение реально тогда, когда масса распадается на

личности, освобожденные от всякой пропаганды, зависимости и манипуляций,

личности, которые способны знать и понимать факты и оценивать

альтернативы. Иными словами, общество может стать рациональным и

свободным в той степени, в какой оно организовывается, поддерживается и

воспроизводится существенно новым историческим Субъектом.

Но на современном этапе развития индустриальных обществ и

материальная, и культурная система отвергают такую необходимость. Сила и

эффективность этой системы, полная поглощенность сознания фактами,

мышления - требуемым поведением, а стремлений - реальностью препятствуют

появлению нового Субъекта. Они препятствуют также пониманию того, что

замещение преобладающей формы контроля над

процессом производства иной

формой (т.е. "контроля сверху" "контролем снизу") означало бы качественные

изменения. Там, где трудящиеся были и остаются живым протестом и

обвинением существующему обществу, эта точка зрения была значимой и по-

прежнему сохраняет свою значимость. Однако там, где эти классы стали опорой

установившегося образа жизни, их приход к управлению продлил бы его

существование в других формах.

И тем не менее налицо все факты, на которых основывается критическая

теория этого общества и его гибельного развития: возрастающая

иррациональность целого; расточительная и требующая ограничений

производительность; потребность в агрессивной экспансии, постоянная угроза

войны, усиливающаяся эксплуатация, дегуманизация. Все

это требует

исторической альтернативы - планового использования ресурсов для

удовлетворения первостепенных жизненных потребностей с минимумом

тяжелого труда, преобразования досуга в свободное время и умиротворение

борьбы за существование.

Но эти факты и альтернативы выглядят разрозненными фрагментами, или

миром немых объектов без субъекта, без практики, которая бы направила их в

новом направлении. Диалектическая

теория не опровергнута, но она не может

предложить никакого средства. Она не может быть позитивной. Разумеется,

диалектическое понятие, познавая данные факты, тем самым их

трансцендирует. Это верный признак ее истинности. Она определяет

исторические возможности, даже необходимости, но реализованы они могут

быть только в практике, которая отвечает теории. Однако в настоящее время

практика не дает такого ответа.

И на теоретической, и на практической почве диалектическое понятие

провозглашает безнадежность. Его история - человеческая действительность, и

противоречия в ней не взрываются сами собой. Конфликт между отлаженным,

приносящим вознаграждение господством, с одной стороны, и его

достижениями, делающими возможным самоопределение и умиротворение, с

другой, может стать явным

вопреки любым возражениям, та при этом он вполне

может оставаться управляемым и даже продуктивным, ибо с ростом

технологического покорения природы возрастает порабощение человека

человеком. Такое порабощение, в свою очередь, уменьшает свободу,

являющуюся необходимым a priori освобождения, - это свобода мысли в том

единственном смысле, в котором только и может быть свободной мысль в

управляемом мире, а именно: в смысле осознания его репрессивной

продуктивности и абсолютной необходимости разрушения этого целого. Но как

раз там, где эта абсолютная необходимость могла бы стать движущей силой

исторической практики, эффективной причиной качественных изменений, мы

не видим ее преобладания

. А без этой материальной силы даже самое

проницательное сознание остается бессильным.

Независимо от того, насколько очевидно может проявить себя

иррациональный характер целого, а вместе с ним необходимость перемены,

понимания необходимости недостаточно для того, чтобы разглядеть возможные

альтернативы. При столкновении с вездесущей эффективностью данной

системы жизни альтернативы всегда выглядели утопичными. Но

даже если

научные достижения и уровень производства лишат альтернативы их

утопичности, даже если утопичной будет выглядеть скорее существующая

действительность, чем ее противоположность, - даже тогда только понимание

необходимости, осознание бедственного состояния все еще будет

недостаточным.

Значит ли это, что критическая теория общества слагает с себя

полномочия и уступает место эмпирической социологии, свободной

от каких бы

то ни было теоретических ориентиров, кроме методологических, что

критическая теория капитулирует перед софизмами ложной конкретности и,

провозглашая отказ от ценностных суждений, выполняет служебную

идеологическую роль? Или же эта ситуация является еще одним свидетельством

истинности диалектики, которая, постигая свое место в обществе, тем самым

постигает и общество как

таковое? Ответ напрашивается сам собой, если мы

рассмотрим самый слабый пункт критической теории, - ее неспособность

указать освободительные тенденции внутри существующего общества.

Во время своего зарождения критическая теория общества была

свидетелем реальных сил (объективных и субъективных) в существующем

обществе, которое двигалось (или могло двигаться, поддаваясь направляющему

воздействию) к более рациональным и свободным институтам посредством

упразднения существующих институтов, превратившихся в препятствие для

прогресса. Таковы были эмпирические основания этой теории, которые дали

толчок идее освобождения внутренних возможностей - идее развития (в

противном случае, сдерживаемого и искажаемого) способностей, потребностей

и продуктивности как материального так и интеллектуального характера. Даже

не указывая на

такие силы, критика общества тем не менее сохраняет свою

значимость и рациональность, но перевести свою рациональность в термины

исторической практики она неспособна. Не напрашивается ли очевидный

вывод? "Освобождение внутренних возможностей" перестало быть адекватным

выражением исторической альтернативы.

В развитом индустриальном обществе мы дадим немало скованных

возможностей: развитие производительных сил во все

возрастающем масштабе,

усиление власти над природой, все более полное удовлетворение потребностей

для все большего числа людей, создание новых потребностей и способностей.

Но эти возможности постепенно реализуются средствами и институтами,

перечеркивающими их освободительный потенциал, причем этот процесс

оказывает влияние не только на средства, но и на цели. Инструменты

производительности и прогресса, организованные

в тоталитарную систему,

определяют не только актуальные, но и возможные способы применения.

На ступени своего наивысшего развития господство функционирует как

администрирование, и в сверхразвитых странах массового потребления

администрируемая жизнь становится стандартом благополучной жизни для

целого, так что даже противоположности объединяются для ее защиты. Это

чистая форма господства. И, наоборот, его

отрицание представляется чистой

формой отрицания. Все его содержание, по-видимому, сводится к одному

абстрактному требованию отмены господства - единственная поистине

революционная необходимость, реализация которой придала бы смысл

достижениям индустриальной цивилизации. Вследствие действенной борьбы с

ним со стороны существующей системы отрицание предстает в политически