Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

а ведь, я думаю, что и все-то начинали с пробы, а потом, может быть,

и мне когда-нибудь удастся хорошо переводить; ведь не боги же горшки

отливают, так отчего же и мне не надеяться на навык и на привычку

переводить, тем более, что мне переводить не к спеху, и я могу хорошень-

ко этим заняться. Наконец, пришел Федя и сказал, что все проиграл. Он

же принес мне и письмо от мамы с почты, которое он распечатал, сказав,

что решительно не знал, может быть, это было и к нему, и прочитал, но

сначала не разобрал маминого письма. Мне показалось, что мама сооб-

щала, что мебель продадут в Громоздких

. Так как она писала, что

отдала проценты только за 3 месяца, то это меня испугало, я стала

бояться, чтобы наша мебель не пропала. Тут было написано, что берут

20 р. процентов, но я разобрала, что это берут в другом месте, а не

в Громоздких (где мебель наша заложена). Мне сделалось так грустно

и так тяжело, мне было до того досадно, что еще вчера у нас были

деньги, чтобы выкупить наши вещи, а мы и тут не образумились. Потом,

когда Федя сказал: «проклятая мебель», мне сделалось так больно, что,

может быть, и наша мебель пропадет, что я расплакалась и никак не

могла уняться. Федя меня успокаивал и просил не плакать. Но что же мне

было делать: горя так много накопилось, а тут еще неизвестно, сколько

пришлют, а тут еще все деньги проиграны и вещи не выкуплены. Мы

стали с Федей считать, сколько нам придется заплатить за выкуп, и ока-

залось, что следует около 100 гульденов. К этому долгу присоединилось

еще заложенное Федею кольцо, которое он заложил сегодня утром за

20 франков. Все это было ужасно как тяжело, я плакала, а когда Федя

вдруг рассердился на это (т. е. что я плачу), то и я вышла из себя и стала

говорить, что он меня никогда не слушает. Действительно, он поступает

решительно не по-дружески: несчастья переносить,— так вместе, а когда

деньги есть, то он решительно не хочет слушать моих советов. Напри-

мер,

вчера я предлагала ему выкупить вещи наши,— по крайней мере,

теперь у нас были бы выкуплены вещи, следовательно, мы были бы на

их счет спокойны. Но этого не могло быть, он не захотел, ну и проиграл.

Потом мы разговорились, и я сказала, что он никогда не хочет слушать

моих советов, что как будто стыдится, если их примет, что даже напро-

тив поступит совершенно иначе, чтобы только показать, что вот, дескать,

она никакого на меня влияния не имеет. Федя отвечал, что в игре теперь

есть страсть, потому он и не слушает (советов), а в остальных вещах он

всегда пляшет по моей дудке. Мне было так тяжело и больно, что

я вышла из себя и сказала, что мне смешна эта мысль выиграть милли-

оны на рулетке, и в раздражении назвала его «благодетелем человечест-

ва».

Этим Федя обиделся и спросил, что я хочу этим сказать. Вообще он

был обижен. Положим, я и сама раскаивалась, что сказала это слово, но,

право, мне так всегда обидно, когда при выигрыше он говорил, что вот

непременно надо помочь тому-то, тому-то подарить то или другое.

Я уверена, что выиграй мы, непременно бы нашим выигрышем восполь-

зовались бы только эти скверные люди, а нам, собственно, решительно

ничего бы не пришлось.

Потом Федя подумал до обеда сходить выкупаться в баню. Я была

очень этому рада, потому что он давно уже собирался, а как-то все не

случалось пойти. Пред его уходом мы окончательно примирились, и он

даже простил, что я его в насмешку назвала «великодушным человеком».

Федя пошел и к обеду воротился, но потом пошел за фруктами. Хоть

теперь денег у нас всего навсего 10 флоринов, но мы все-таки продолжа-

ем кутить. Он купил почти что на талер груш, но до того великолепных,

что,

право, никогда

не

случалось подобных едать; особенно хороши были

совершенно зеленые,

но

окончательно спелые. Потом хороши маленькие

белые

и,

наконец, были прекрасны

сладки вишни. Вообще

мы

кутим.

Федя

мне так

расхвалил баню,

что я

решилась

сама сегодня сходить.

Федя

мне

рассказал,

что

когда

он

вышел

на

улицу

спросил

какого-то

прохожего,

где тут

можно

baden

*, то

купец повторил: «baden».— «Ja,

baden».— «Baden?». Федя отвернулся

отошел. Также спросил

он у ка-

кой-то другой женщины,

и та

также ужасно

как

удивилась,

что

Федя

предложил

ей

такой вопрос,

так что,

наконец, Федя вышел

из

терпения

и,

не

допросив

ее,

ушел

и сам уже

отыскал баню.

него взяли

30 Kreuzer'oB. Пришел

он

очень белый, помолодевший

лет на 5, по

крайней мере. Отобедали

мы в 5

часов.

тотчас

же

хотела идти

баню,

но Федя упросил меня

не

ходить, потому

что

сейчас

же

после обеда очень

вредно.

Мы

переговорили

решили,

что

Федя возьмет

заложит сегодня

мои серьги

брошь опять

за ту же

цену,

но из

этих денег оставит

на

выкуп моей мантильи, потому

что ей

срок

среду;

на

остальные

же

деньги

он

попробует

на

рулетке. Федя ушел,

а я

пошла

баню

в 7

часов,

попросив Терезу проводить меня. Пришла туда,

меня спросили,

какую

мне угодно цену.

выбрала

в 24

Kreuzer'a,

кажется, лучше

нет. Мне

сейчас

же

приготовили

в 27°. Я

разделась

стала мыться,

но мне

показалась вода холодна,

и я

прибавила

еще

горячей. Такая досада,

у меня

не

было мочалки,

хотелось хорошенько помыться, поэтому

я должна была употребить

дело

мою

манишку

вытерлась ею.

ванне

я почувствовала боль

животе,

не

знаю отчего, может быть оттого,

что

это было скоро после обеда. Вообще

была очень недолго

ванне, скоро

вымылась

вышла прочь,

так что

пришла домой

уже в

8-го,

всего-

навсего

ходьбою употребила

часа,

это

очень немного. Меня

кори-

доре встретила хозяйка;

она мне

сказала,

что я

напрасно ходила

ванну,

что

мне это

вредно

и что я

могу выкинуть.

Что

вообще

до 6-ти

месяцев

не следует брать ванны,

ну, а

после

так это

даже

необходимо,

что это

будет полезно,

теперь

это

вредно,

и я

могу лишиться ребенка.

этого

решительно

не

знала

потому была благодарна

за

совет. Феди

еще не

было,

и он,

кажется,

не

приходил

до 9

часов.

В это

время

лежала

на

постели

читала книгу.

была почти уверена,

что

Федя проигрался

и потому

не

идет только,

что

думает

не

застать меня дома,

а,

вероятно,

где-нибудь сидит

читальне

или

гуляет один.

В 9

часов

он

пришел,

я ему

передала

о том, что

сказала хозяйка;

он,

по-видимому, испугался,

но

потом стал успокаивать меня, говорил,

что

это, верно, пустяки,

вообще

не следует слишком-то доверять разным этим толкам. Потом Федя

мне

сказал,

что

день

не

слишком плох,

что он не

проиграл денег,

выложил

мне напоказ

120

франков, которые

он

получил

под

залог серег. Потом

показал

мне еще 4

десятигульдешника,

то

есть

то

самое,

что

было

у нас

сегодня утром,

и еще,

кроме того, выигранных денег

двухгульдеш-

ников,

то

есть

гульденов. Разумеется,

была этому очень рада,

потому

что

хотя

это и

немного

гульденов,

но

все-таки лучше,

чем

положительный проигрыш. Потом Федя вызвался сходить

за

сыром

и свечами,

также зайти

читальню

купить

там еще

книгу, именно

первую часть «Campagnard-Gentilhomme».

Он

сейчас

же

отправился,

была этому рада, потому

что,

если

б не

пошел теперь,

то,

вероятно,

Ф. M.

иногда плохо говорил по-немецки.

Он

спрашивал,

где

купаться

—

«baden»,

нем-

цы думали,

что он

спрашивает,

где

находится город

Baden а

потому удивлялись

(Примеч.

А. Г.

Достоевской).

не иметь бы нам у себя этой книги. Федя скоро воротился, купив 2 фунта

сыру, фунт свечей и полфунта кофе, так что мы теперь снова обеспечены

провизией на несколько времени. Купил он и книгу, но вечером, когда

стал читать, то увидал, что читал ее очень недавно, еще в Дрездене, но,

покупая, не заметил, что это была та же самая книга. Я недолго сидела,

потом легла спать и видела во сне, что я нахожусь в Иерусалиме; видела

чьи-то похороны и под конец ходила по иерусалимскому базару, где

купила какие-то ситцевые сапоги и чулки, и что они стоят, как оказалось,

одну подошву. Это будто бы такая новая турецкая монета, которая стоит

40 копеек. Когда я проснулась, то очень смеялась над нелепою новою

монетой. Федя со мной очень нежно прощался, и я была очень, очень

рада, потому что он говорил, что меня сильно любит.

Воскресенье, 18 августа/6 августа

День сегодня превосходный, светлый, но, должно быть, будет очень

жаркий. Я встала довольно рано. Меня начало рвать желчью, да так

много, что прежде этого и не бывало. Но когда вырвало, мне сделалось

очень легко и прошла вся боль. Утром, вскоре после чаю, когда Федя

переодевался, разговор у нас как-то коснулся до деликатности, и вдруг

Федя вздумал сказать мне, что я вчера была неделикатна. Мне, разумеет-

ся,

это было очень больно слышать, именно потому, что я только

и думала, что вот есть человек, который понимает мою деликатность.

Господи! Да сколько бы раз могла бы я сделать ему много и много

неприятностей, если б я того захотела. Неужели в нем не нашлось бы

таких сторон, за которые очень и очень бы можно ухватиться и даже

посмеяться вдоволь. Я всего старалась этого избегать, говоря,— всегда

боялась его оскорбить. Я помню, когда я ходила к нему работать, я ему

не предложила ни одного вопроса. Мне казалось неделикатным спросить

его о чем-нибудь. Ну пусть он сам скажет; если захочет, то и сам

скажет,—думала я,— настолько я была деликатна. Мне нужно что-ни-

будь купить, я хожу в рваном платье, в черном, гадко одетая, но я ему

ничего не говорю, что мне, может быть, очень хотелось бы одеваться

порядочно. Я думаю, авось он сам догадается, авось сам скажет, что вот

надо и тебе купить платьев летних, они же здесь ведь так недорого стоят.

Ведь о себе он позаботился и купил в Берлине, и в Дрездене заказал

платье, а у него тогда не хватило заботы о том, что и мне следовало бы

себе сделать, что я так скверно одета. Если я ничего ему не говорю, так

это потому, что я совещусь говорить об этом. Я думаю: авось он сам

догадается, зачем ему говорить. Ну, а то, что он меня обижает, давая

деньги Паше и родным, между тем как мои платья, мой салоп и мебель

заложены, так мало на все это обращается внимания. Когда он бог знает

как проигрывал, не я ли первая его утешала, не я ли первая предлагала

заложить мои вещи, нисколько не колеблясь, между тем знала, что они

пропадут. Разве я когда-нибудь упрекала его в том, что он проиграл так

много денег,—совсем нет, я сама утешала его и говорила, что это все

пустяки, и что не нужно обращать внимания на подобный вздор. Нет,

этого он ничего не ценит и вот теперь он мне говорит, что я неделикатна.

Право, после этого решительно не стоит быть деликатной. Вот если

б я стала кричать и браниться постоянно с ним, так тогда бы, может

быть, он и припомнил бы, что я была очень деликатна с ним и что не

надо было меня обижать несправедливыми упреками. Федя пошел

Josel'io

выкупить пальто за 8 гульденов, а я осталась дома и мне

сделалось до того грустно от такой страшной несправедливости, что я,

право, не знала, что мне и делать. Вот она благодарность за то, что я не

ругаюсь! Право, не стоит сдерживаться. Ведь вот Мария Дмитриевна

ругала его каторжником, подлецом, колодником, и ей все сходило

с рук

. Когда Федя воротился от

Josel^,

он подошел ко мне и спросил,

отчего я такай пасмурная и продекламировал стихи

* и сказал, что он

не Думал меня обидеть, когда сказал, что я неделикатна.— Что я нравст-

венно деликатна, так это он должен сказать, что в таком смысле мне

подобной не найдется, а что я неделикатна физически. Оказывается, что

это происходит все оттого, что я его называю иногда дурачком, глупцом.

Как это глупо из-за подобной глупости вдруг меня в чем обвинить. Мне

вовсе не хотелось ссориться, потому я постаралась показать вид, что не

сержусь. Потом Федя пошел на рулетку и просил меня молиться, чтоб он

не проиграл. В 2 часа он пришел назад и сказал, что выиграл 30 гуль-

денов. Я была этому очень рада, потому что это хоть немного увеличило

наш капитал. Для того, чтобы ему не вздумалось идти опять на рулетку,

я ему предложила идти гулять. Сначала он не соглашался, но потом мы

пошли. Ой вздумал мне показать у самого вокзала лимонное (или

апельсинное) дерево, на котором находились лимоны, ярко блестевшие

на солнце. Мне в первый раз приходится видеть лимоны на дереве.

Отсюда мы отправились по

Lichtenthaler

Allee,

много раз сидели на

скамейках; мы проходили также мимо памятника Шиллеру. Какие это

хитрые немцы! Ну, как им отстать от всех городов просвещенных, как не

показать, что и они интересуются и уважают гения, вот они и придумали

тоже поставить Шиллеру памятник. Но чтобы избежать излишних издер-

жек, они решили сделать это экономически, то есть: лежал у них среди

сада большой неотесанный камень, ни к чему не пригодный; перенести

его на другое место было очень неудобно, уж очень тяжел, ну, а если

лежит среди сада, так это только вид сада портит. Хитрые немцы сейчас

же и догадались, какое им сделать употребление из этого камня. Не

употребляя ни

гроШа

на переработку камня, не отесав его нисколько, они

вырезали несколько золоченых букв, но таких, которые обыкновенно

ставятся на надгробных гробовых памятниках и сделали надпись: «Den

unsterblichen

Schiller

Stadt

Baden»

*. Чтобы скрыть безобразие этого

камня, они посадили вокруг него сирень, которая закрыла его с 3-х

сторон, так Что осталась на виду одна лишь часть, где была надпись. Это

очень хитрая выдумка, которая только и может быть выдумана немцами.

И похвально, и экономически, и камень не мешает глазу, одним словом,

одним камнем убили 3-х зайцев. Как это мелко, право, меня это просто

возмущает, вместо того, чтобы восхищать.

Шли мы довольно долго и, наконец пришли к кабачку, который

находится прямо у монастыря. Сели под каштанами, которые здесь

ужасно как густо растут. К нам сейчас подошла девушка и принесла два

полуштофа пива, за который взяла по 3

Kreuzer'a

за каждый. Это ужасно

как дешево. Мы решили выпить пива в воспоминание Дрездена, где мы

каждый день пили его. Пиво оказалось хуже Дрезденского,- какое-то

горькое, но, должно быть, крепкое, потому что у меня после закружилась

голова и затуманилось в глазах,— вот какая я нынче слабая. Наконец,

в половине пятого пришли домой, сделав очень большую прогулку.

Я решительно не знаю, годится ли мне так много ходить. Ну, все равно,

может быть, это и полезно. Пообедали. Нам прислуживала Тереза,

В подлиннике пропуск в две строки.

* Бессмертному Шиллеру город Баден (нем.).

которая

ни за

какие блага

мире никак

не

могла понять

первого разу,

что

мы ей

говорили,

нужно было очень много растолковывать,

так что

Федя почти вышел

из

себя. После обеда,

в 7

часов,

он

пошел

на

рулетку,

я на

почту,

но

здесь ничего

не

получила,

оттуда

мне

вздумалось идти

в вокзал играть.

думала,

что

сегодня были

рулетки, следовательно,

будет совершенно незаметно, если

стану играть.

даже нарочно

на

этот случай взяла

собой

талера. Придя туда, крадучись, вошла

и сейчас

же

заметила Федю.

Он

стоял

и,

кажется, выигрывал.

вошла

в другую залу,

но в 2-х

залах играли

30—40,

trente et quarante, а не

в рулетку,

так что мне не

удалось.

хотела было попробовать рискнуть

поставить

на

одном

же

столе

Федей,

но

боялась,

что он

заметит,—

потом, если

него будет неудача,

то

припишет,

что это я

причина

неудачи,

то

есть

мой

несчастный приход.

недолго оставалась

зале

и поскорее пошла домой. Здесь читала книгу. Наконец, часов

в 8

пришел

Федя.

Он

сегодня опять выиграл,

так что

когда

мы

стали считать,

то

нас

оказалось

180

гульденов золотою монетою,

талеров,

меня

7 гульденов

и у

него еще

на

игру

двухгульдешников,

то

есть почти

240

гульденов.

Это

слишком хорошо, больше

чем на 80

гульденов того,

что

нам прислали, хотя

мы это

время жили, отдали хозяйке

выкупили

кольцо

одно пальто. Господи,

как бы я

была счастлива, если

все наши

вещи были дома,— вот

бы

была

для

меня радость неописуемая, Федя

хотел сейчас

же

опять идти

на

рулетку,

но я его

остановила

просила

идти

со

мною гулять.

знала,

что он

почти постоянно проигрывает,

когда пойдет играть вечером, поэтому нужно было отвести

его от

игры.

Мы гуляли

по

садику,

потом пошли

читальню.

читальни Федя

хотел поворотить

вокзалу

очень обиделся, когда

ничего

ему не

говоря, повернула

его

руку

читальне.

Это его как

будто оскорбило,

хотя решительно

этом ничего

не

было дурного,

мне

только хотелось,

чтобы Федя

не

пошел

вокзал.

читальне было ужасно много народу,

но библиотекарь

был так

любезен,

что мне

подвинул стул

столу.

Тут

читала какая-то русская девица,

я уже

вижу

ее

второй

раз.

Какие

это

русские!

То они уж

очень хорошо одеваются,

так что их и не

отличишь

от иностранок,

то

одеваются

из рук вон

безобразно

безвкусно,

как эта

девица.

Так все на ней

было неуклюже,

но,

может быть,

она

бедная,

так

это понятно. Притом лицом очень гадкая

щурит непременно глаза.

Я уверена,

что у ней

прекрасное зрение,

но

делает

это она

только

из

кокетства. Музыка была скверная;

мы

отправились домой,

здесь Тереза

опять

нас

мучила

тем, что не

понимала

ни

слова. Федя начал выходить

из терпенья,

все

время ворчал, ничем

не был

доволен.

знала,

что

если

он будет

так

продолжать,

то я

тоже стану горячиться

и у нас

выйдет

ссора, поэтому

ушла спать, сказав,

что у

меня болит живот,

но он

сказал,

что все это

пустяки,

чтобы

лучше вышла

стала

бы

читать.

Я вышла,

но

потом

он так

меня рассердил своею придирчивостью,

что

я назвала

его

капризником.

Да и

действительно стоило,— я решительно

не знаю,

чем он

недоволен, чего

ему

хочется,

что он так

сердится

и не

знает,

что ему и

делать. Потом

заснула

на его

постели

и в 11

часов

перешла

на

свою постель.

Все у нас

было мирно,

как

вдруг Федя, придя

часа прощаться, начал

мне

выговаривать, чтобы

я не

бранила

его

капризником,

что он

этого

не

позволит,

что он

этого

не

может допустить

и пр.,

и пр. Я ему

отвечала,

что

глупо сердиться

на

подобную глупость,

что каждый

бы

засмеялся, если

услышал,

что мы

ссоримся из-за таких

пустяков,

и что

если

ему

угодно,

так

пусть говорит сколько хочет разных

замечаний,

до

которых

мне

решительно

все

равно. Федя принял

это за

обиду,

так что мы

расстались очень холодно.

Это

меня

так

расстроило,

что

потом часа полтора

не

могла заснуть, сердце билось ужасно,

да

и живот болел. Федя слышал,

что я

ворочаюсь,

что я не

сплю,

но у

него

не достало столько любви, чтобы спросить меня,

что со

мной,

так что,

действительно, если

б со

мной стало худо

от

того волнения, которое

я испытывала,

то я и

тогда

бы не

решилась

его

беспокоить, коли

ему

решительно

все

равно

до

того,

что со

мной происходит.

Это

меня очень

огорчило.

Да и

стоило приходить нарушать

мир для

того, чтобы сказать

мне наставления, которых,

как он

уверен,

решительно

не

стану слушать.

Что

это за

пустая мысль,

что я

нахожусь

в его

подчинении

и что

непременно стану

так и

поступать,

как ему

угодно. Пора

бы

оставить

эту

нелепую мысль!

Понедельник,

19-го

августа/7 августа

Проснулась ужасно рано,

не

было

еще 7

часов.

слышала,

что

у хозяйки пьют,

и,

взяв кофе, хотела

ей

дать

попросить чашку

ее

кофею.

Но

она

отказала,

приказала сварить

мой,

сказав,

что ее

кофе нехорош.

Я напилась кофею,

но

меня тотчас

же и

вырвало,

так что

решительно

напрасно пила. Потом

читала «Les

ailes

d'Icare»; роман очень хорош;

а затем стала писать свой дневник.

забываю

все

записать,

что

меня

все

принимают

не за M-me, а за

М-11е,

так,

напр.,

где мне

поправляли

мое

платье, потом

где

покупали перчатки, меня тоже называли М-11е.

Мне это

обидно, точно

я не

имею такого представительного вида, какой обык-

новенно имеют дамы, точно

действительно девочка. Сегодня утром

мы

все читали

и не

говорили

Федей.

Он

продолжает сердиться

на

меня,

так

что меня просто

это

досадует.

Ну,

разве возможно было рассердиться

на

разговоры какой-нибудь глупой, беременной женщины, которая

сама

не знает,

что

такое говорит.

Так что мы

утром читали

и не

говорили друг

с другом. Федя взял

меня

гульденов

отправился выкупать платье

и мантилью

к Weismann'y.

Пошел

в 12

часов,

воротился

в два,

потому

что

не

застал

Weismann'a

дома.

За

выкуп пришлось дать

франков,

но

зато теперь

у нас

дома

платье,

мантилья,

так что

можно быть

несколько спокойной.

этому очень рада. Федя сказал,

что он

заходил

на рулетку

что-то выиграл

—

довольно много. Потом перед обедом

он

еще

раз

отправился

на

рулетку

снова выиграл,

так что у

меня накопи-

лось

240

золотыми монетами, исключая серебряные,

то

есть

двадца-

тигульдешников золотою монетою,

да у

него

еще 3

монеты, всего

золотом

270

гульд.

и еще

серебряными монетами.

Мы

пообедали

и по-

мирились. Право,

на нас

смешно смотреть,

как мы

мучаемся

нашими

ссорами:

то

ссоримся,

то

миримся,— просто смех берет.

Но

Федя принял

это

за

очень серьезное

потому говорил,

что

«кончились красные

денечки,

что

больше

уже

согласия

у нас не

будет». После обеда

упраши-

вала

его не

ходить, потому

что

боялась,

что он

проиграет,

но он не

решился поступить,

как я его

просила.

Он

непременно хотел идти, сказав,

что очень скоро придет

долго

там не

останется,

а что он

желает только

немного выиграть,

и с

него довольно.

меня осталось

240

гульденов,

отправилась сначала

на

почту,

потом

за

платками, которые

и выкупила

за

один флорин. Когда

я шла по

бульвару,

то

видела,

что

Федя идет домой очень грустный.

Мне не

хотелось показать,

что я его

вижу, чтобы подольше

не

идти домой

таким образом как-нибудь

Я по

молодости

лет

очень стояла

за

свою независимость,

не

замечая,

что Ф. M.

вовсе

не намерен

ее

нарушать (Примеч.

А. Г.

Достоевской).

оттянуть время. Но делать было нечего, пришлось идти домой. Федя

стоял на улице и дожидался меня. Он сказал, что решительно ничего не

мог выиграть, а только проиграл свои, и просил меня дать ему 40

гульденов еще, сказав, что больше у меня не попросит, а непременно

придет очень скоро. Я дала, хотя была уверена, что он и эти проиграет.

Так и случилось: через немного времени он воротился, сказав, что

проиграл, и просил меня идти с ним гулять. Мы отправились. Ему

вздумалось взять с собою еще 40 гульденов, так, что у меня осталось 160.

Сначала мы гуляли в садике, но далеко не пошли, потому что Федя все

спешил к вокзалу. Он мне дал одну золотую монету, сказав что с 30

остальными гульденами пойдет попробует отыграть хоть немного. Я его

упрашивала не делать этого, но разве он меня слушает в подобных

случаях. Хоть мы и очень мало гуляли, но делать было нечего. Мы

пошли к вокзалу; Федя меня оставил в читальне, а сам отправился

играть. И, вправду, он очень скоро вернулся, кажется, через 40 минут,

сказав, что проиграл, что у него было уже наигранных 40 гульденов, но

он не мог остановиться и вот все проиграл. Он пришел за моей золотой

монетой, я дала, он и ту проиграл. Весь сегодняшний день Федя был

в ужаснейшей досаде, на все раздражался, просто с ним едва можно было

говорить. Неужели наша ссора могла иметь на него такое сильное

влияние? Мне, право, больно, если это так. Таким образом, у нас оста-

лось 160 гульденов и серебряные монеты. Я забыла сказать, что сегодня

весь день я переводила «La

peau

du lion» и довольно успешно. Сначала

у меня выходили довольно дикие фразы, но потом пошло все как по

маслу, и я перевела, не слишком особенно затрудняясь и занимаясь

другим делом, 34

(?)

страницы. Ведь это очень хорошо. Я хочу

непременно хорошенько заняться переводами, может быть, они мне

и пригодятся; теперь у меня есть время, чтобы заниматься этим и приго-

товить себя к будущим занятиям, когда мне придется самой хлеб добы-

вать.

Да и день как-то быстро и хорошо прошел, так что я была очень

довольна своим днем. Пришли домой. Меня взволновал не столько этот

проигрыш, а то, что Федя никак не мог остановиться и послушаться

меня, чтобы не играть. Это мне ужасно как больно, потому что все-таки

хоть немного да можно было бы слушаться меня. Купили сыру и отлично

поели. Мы нынче только и делаем, что пьем да едим. Ах, вот я еще что

забыла: сегодня Федя был не в духе, и вдруг он объявил мне по дороге,

что «вот у нас денег очень мало, а я хочу разъезжать, хочу еще ехать на

Рейн непременно, между тем как нам только бы и думать, что как-нибудь

дожить сколько возможности больше времени». Ведь какая несправед-

ливость! Я толковала о нашей поездке по Рейну только в таком случае,

если бы у нас накопилось много денег, ну, тогда бы мы могли это

сделать. Это была мечта вроде поездки на луну, ну так стоило ли об этом

напоминать и бранить за это. Право, Федя ужасно как сегодня несправед-

лив ко мне. Вечером, чтобы не ссориться с ним, я нарочно ушла раньше

спать, потому что ему все не нравится, все его беспокоит, так что ничем

на него и не угодишь. Сегодня Мари, узнав, что мы отдали хозяйке

деньги (11 гульденов), видимо, рассердилась на нас, и когда мы ей

приказали принести горячей воды, она не обратила на наши слова

никакого внимания; мы еще несколько раз повторили, но с таким же

успехом, так что под конец я на нее. закричала. Тогда она пришла, но

взглянула на меня таким злым взглядом, так что Федя подивился,— так

Не 4-ли страницы? (Примеч. А. Г. Достоевской).

она

на

меня грозно

злобно посмотрела. Когда Федя пришел прощаться

со мной,

то мы

опять

так же

ласково простились,

как

всегда,

и он мне

очень радостно сказал,

что

«вот опять

у нас

началось прежнее согласие»,

и говорил,

что он

будет очень счастлив, если

мы

будем согласно жить.

Вторник,

августа/8 августа

Сегодня

встала

мыслью непременно пойти

на

рулетку.

Эта

мысль

во

мне

была

уже

очень давно,

но все мне

как-то

не

случалось

ее

выполнить,— все Федя мешал,

но

сегодня

твердо решилась идти.

Сам

же Федя собирался сначала сходить

к JoseFio,

чтобы выкупить

него

платье

й все

свои вещи,

а я в это

время сказала,

что

пойду

на

почту

и очень скоро приду.

пошла

на

почту

здесь получила

от

мамы

франкировайное письмо,

котором нашла полис

на 150

рублей, между

тем

как мы

ожидали рублей

200 по

крайней мере. Меня просто убило

это

известие,

тем

более,

что они

отдали Стоюниной, чего

решительно

не

ожидала. Тогда

сказала себе,

что мне

необходимо идти

на

рулетку

и выиграть

там

сколько-нибудь.

меня денег было взято

собою

2 талера, потом

гульдена

и 5

гульденов бумажками. Своих

же

собствен-

ных было

гульдена, которыми

могла располагать. День

был

удиви-

тельно жаркий,

зале было очень мало народу,

так что я

очень скоро

нашла себе место около одной дамы,

но с

которой

постоянно сцеп-

лялась:

мой

цветок задевал вуаль

на ее

шляпке,

так что это мне

очень

часто мешало ставить, потому

что я

сцеплюсь

и,

пока расцепляюсь,

в это

время

уже

опоздаю ставить. Меня

это

несколько досадовало.

постави-

ла

мой

тапер

на 12

первых,— дали

поставила

на 12

последних,— дали

таким образом,

меня

первых двух разов оказалось выигрыша

талера.

Т£и

удара

проиграла

потом продолжала играть.

меня

всегда спускалось

на 2 и

опять поднималось

на 4,

потом опять

на 2,

потом

Затем

они

дошли

до 7 или до 8-и. Я в то

время подумала,

что

вот

бы

теперь

уйти,

совершенно напрасно

не

сделала этого. Потом

стала

все

проигрывать,

да

проигрывать. Сначала

я все

как-то умела

примечать, куда поставить,

но

потом

эта

способность

мне

решительно

изменила. Меня особенно подвели средние, которые никогда

не

выходи-

ли.

Я и эта

дама постоянно ставили

на

средние.

Она

даже, кажется, очень

обижалась,

что я

постоянно ставлю туда, куда

и она, и,

кажется,

мне об

этом заметила.

Она,

видимо, стала проигрывать теперь,

как я

отошла.

У меня

все

спускалось

опять поднималось,

так что я

желала,

что

если

Федя придет,

то

теперь

бы

пришел, тогда

бы я

могла

ему

показать.

У меня набралось

уже 19

талеров.

вынула

еще

талер, чтоб поставить,

ту

минуту

дверях залы показался Федя. Если

б я

захотела,

то

могла

бы пройти мимо

его и

вообще как-нибудь скрыться,

но я

испугалась

его

бледного лица,

и, не

знаю почему, пошла прямо

нему навстречу, бросив

свою ставку, которая

пропала. Может быть,

надеялась,

что

даже

при

встрече

со

мною

он

пройдет мимо;

но

этого

не

случилось:

он

начал

меня бранить,

как я,

молодая женщина, пошла одна

на

рулетку. Стал

говорить,

что я

совершенно запропала,

что он

меня ждал, потом пришел

от

Josel^ с

узелком

вдруг

не

застал меня дома,

так что

наша мадам

видела,

что он

принес узелок. Ведь этакий Федя,

не мог

прийти раньше,

когда

меня

еще

были деньги,

пришел тогда, когда

они

были проиг-

раны из-за него. Когда

мы

вышли, Федя начал меня упрекать,

как

я пошла

на

рулетку,

сказал,

что

если

я и

выиграю,

то

тотчас

же

проиграю. Тогда

заметила,

что

ведь

и он

проигрывает,

так

если

даже

проиграла каких-нибудь

гульденов,

так мне бы

прислали

из

Петербурга. Так что об этом нечего и говорить. Таким образом, я проиг-

рала только один талер. Я об этом нисколько не жалела, но мне было

больно, зачем я не ушла, когда у меня было 18 талеров, я бы могла

послать что-нибудь моей бедной мамочке. Я пришла домой и была

просто в отчаянии,— так меня поразило и то, что мне так мало прислали,

и то, что я ничего не выиграла. Кажется, через час пришел Федя и вошел

с улыбкой на лице. Я просила его не пугать меня, не говорить, что

проиграл, а он, действительно, и проиграл. Федя, смеясь, называл меня

«женой-игроком», и мы стали смеяться над тем, как это он меня нашел

и вывел меня за руку из вокзала, пришел с розочкой отыскивать пропа-

вшую жену. Тут я ему рассказала, сколько прислано, но он меня утешил,

сказав, что если мама обещает нам выслать, то нам нечего и беспокоить-

ся,

потому что мама, вероятно, позаботится о нас, как постоянно о нас

заботится, что тосковать нечего, а посоветовал мне написать письмо,

чтобы она приискивала деньги, и что когда мы дадим наш адрес, то

сейчас бы и присылала. Так что это меня совершенно успокоило. Я нароч-

но показала Феде все деньги, которые он мне вверил, чтобы доказать, что

ничего не проиграла, но он даже не хотел и смотреть, а сказал, что я его

обижаю, если думаю, что он боялся моего проигрыша. Потому что ведь

он проигрывал, а я ему безо всякого ропота давала мои деньги, так как

же вдруг стал бы упрекать меня, если б я и действительно что проиграла.

Но он боялся, чтобы со мной не случилось какой-нибудь истории, тем

более, что я беременна и могла бы испугаться, а что на его глазах

истории случаются каждый день. При этом мне рассказал, что сегодня он

все ставил на 0 (zéro), очень много раз, a zéro, как назло не выходило.

Вдруг оно вышло, а он получал в то время другую ставку, а когда он

обернулся, чтобы получить за zéro, крупер (тот новый крупер видел, что

он постоянно ставил) был в видимом смущении и сказал, указывая на

какую-то молодую даму, француженку, кажется, что

Madame

уже взяла.

Федя сказал, что эта была его ставка, но она тотчас же обратилась

к круперу и начала ему болтать что-то, так что Федя не захотел больше

связываться и не стал спорить, хотя все видели, что, действительно,

ставка была его. После этого у него пошло все несчастье да несчастье,

и он проиграл 40 гульденов. Давеча, когда Федя пошел к

Josel'io,

он взял

у меня 80 гульденов, так что у меня осталось тоже 80. Он просил меня

дать ему теперь 40, а что 40 останутся у меня, и пошел. Я же в это время

написала письмо. Потом стала разбирать мой чемодан. К обеду Федя

воротился и сказал, что выиграл. У меня было 40 гульденов, он мне

прибавил 180 гульденов, кроме тех, которые он оставил себе для игры.

Меня ужасно как это обрадовало,— теперь мы все-таки немного попра-

вились, подумала я, и только желала, чтобы Федя как-нибудь сегодня

очень не проиграл. Но день был сегодня решительно счастливый: после

обеда он пошел на рулетку, а я пошла на почту отнести письмо и купить

фруктов. Виноград здесь дорог, но мне уступили по 54

Kreuzer'a

за фунт,

а груши вместо 6

Kreuzher'oB

по 4, а другие по пяти. Вообще они с Феди

берут гораздо больше, чем с других, потому что он не торгуется.

Я увидала у них несколько порченых персиков, на которых сидело очень

много пчел. Я спросила, зачем это? Торговка мне отвечала, что пчелу

убивать страшный грех, потому что она приносит мед; другое дело

шмели,— тех убивать можно. Потом она сказала, что так как она дает

им есть персики, то пчелы до других плодов и не дотрагиваются.

Действительно, пчелы только и работали, что над персиками, на других

сладостях их не было. Это очень хорошая выдумка таким образом

сберегать плоды.

начала торопиться домой, потому

что

думала,

что

Федя

уже

пришел,

но,

слава богу,

его еще не

было.

читала книгу, потом

шила. Наконец

8-го

Федя пришел. Вошел

по

обыкновению

груст-

ным видом

сказал,

что

дело плохо,

что

свои

он не

проиграл,

только

выиграл

115

гульденов,

115

гульденов,—

да

ведь

это

такая большая

сумма,

что

просто

подумать страшно.

помню

то

время, когда

мы

говорили

Федей:

«А у

тебя

еще

есть

Kreuzer'oB,— как

это

хорошо,

значит

мы еще

богаты»,

теперь

за

один

раз

выигрыш

115

гульденов,—

это просто чудо. Федя отдал

мне 100

гульденов,

что с

моими

220

составило

320,

кроме серебряных монет,

себе оставил

гульденов.

Он

меня торопил идти гулять;

мы

отправились, сначала гуляли

по

садику,

потом сидели

на

скамейке. После мамина письма

мне

было

так

грустно,

просто ужас, потому

что

мама

Ваня писали,

что

мама постоянно теперь

нездорова. Господи, неужели

меня будет такое несчастье,

что

мама

умрет,

что я

больше

ее не

увижу? Ведь

это

будет такой сильный удар,

тяжеле которого вряд

ли что

может быть.

Я так

люблю

мою

милую

мамочку,

мою

голубушку,

так мне

больно

жалко

ее, так бы мне

хотелось

ей

помочь. Господи,

дай мне

силы помочь маме,

дай мне

возможность помогать этому доброму, милому, хорошему существу;

такая

она у

меня милая, любящая душа,

так она

постоянно хлопочет

обо

мне,

добрая, добрая мамочка. Когда

мы

сидели,

мне

сделалось

так

грустно,

что я

заплакала. Федя взял

мои

руки, целовал

их и

утешал меня;

говорил,

что все,

может быть, благополучно, называл меня милочкой,

утешал меня, просил успокоиться. Потом

он

сказал,

что

«вот если

б у нас

было

3000

флоринов,

мы бы

тотчас выписали маму

себе непременно».

Ведь

она нам бы ни в чем не

помешала. Федя

сам

сознается,

что

мама

удивительно хорошо умеет держать себя, чтобы как-нибудь кому

не

помешать.

Что

содержание

ее

решительно

нам

ничего

бы не

стоило,

вот

бы

мы и

жили

с нею, и мне

было

бы

веселее.

вполне уверена,

что,

действительно, если

бы у нас

деньги были,

то

Федя сделал

бы для

моего

удовольствия

выслал

бы ей

деньги, чтобы мама могла приехать

к нам.

Да, действительно, жаль,

что

денег

нет; вот бы

мамочка могла

бы

пожить

за

границей;

она бы

поправилась, потому

что

тоже плохого

здоровья. Господи!

Не дай,

боже, чтобы

она без

меня умерла,

мне это так

тяжело подумать, просто ужас.

Мы

недолго сегодня гуляли. Федя опять

хотел идти

вокзал, хотя

я ему

отсоветовала, потому

что у нас

было

замечено,

что

вечером

ему

никогда

не

удается,

что

постоянно

он

вечером

проигрывает, когда

бы он ни

пошел.

Так и

сегодня

очень боялась,

чтобы Феде

не

пришлось испортить свой вечер, потому

что

если

б он

проиграл,

то это,

конечно, испортило

бы все

впечатление нашего

дня. Так

что

из

боязни этого

я и

упрашивала

его не

идти.

Но он

говорил,

что

пойдет только

на 10

минут посмотреть,— пойдет

ли у

него,

или нет,

потому

что он

считает встречу свою

с Ж.

(Жемчужниковым?) очень

хорошим знаком

потому думает,

что

сегодня пойдет очень, очень

хорошо.

Он

свел меня

читальню,

где я

тотчас

же

принялась

за

«Москов-

ские ведомости»

«Северную пчелу»,

а сам

ушел

вокзал, Федя воротил-

ся

не

больше

как

через полчаса, очень бледный,

так что я

подумала,

что,

вероятно,

он

проиграл.

Он мне ни

слова

не

сказал

об

этом,

а я

сама

не

решилась выспрашивать.

Мы посидели очень недолго

вышли погулять. Сегодня музыка

оперная

военная; играли

из

«Трубадура», прелесть

что

такое,

так что

мы

большим удовольствием прошлись несколько

раз

перед вокзалом.

Народу было бездна, человек

2000, я

думаю, если

не

более,

так что

почти