Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

Вторник,

августа/1-го августа

Сегодня

мы

встали

заботой

о том, как нам

достать денег. Сегодня

4-й день нашей

еды и

непременно следует послать деньги, иначе

нам,

пожалуй,

обеда

не

пришлют. Надо непременно заложить

мое

сиреневое

платье, единственный предмет, который остался теперь

у нас для

закла-

да,— больше ничего

нет, все

ресурсы истощены.

Мне не

хотелось, чтобы

Федя

сам

ходил

к Weismann'y, я

лучше желала идти

нему сама

но,

разумеется,

не

говорить своего имени, чтобы

он не

знал,

что я

жена Феди.

Мы долго

об

этом спорили

Федей,

но он

решил,

как ему ни

больно

и ни

досадно,

но что сам

пойдет заложить. Надо было как-нибудь сделать,

чтобы наша хозяйка

не

заметила,

что мы

выносим узелок.

Для

этого

я сложила

ужасно небольшой узелок,

Федя вынес

его под

своим

пальто, которое держал

на

руке, хотя

ему

было ужасно неловко. Пошел

он

в 12

часов,

а я во

время

его

отсутствия стала стирать

ему

рубашку

платка, потом сходила

за

крахмалом.

лавочке меня, должно быть

не поняли

хотели отослать

какой-то магазин, вероятно башмачный,

но

насилу потом могла растолковать,

что это мне

нужно

для

глаженья,

не для

чего иного.

купила

фунта

за 4 Kreuzer.

Пришла домой

и занялась глаженьем. Было

уже 2

часа,

Федя

не

приходил. Меня начала

пугать мысль,

что вот

бедный Федя теперь ходит где-нибудь

окрестно-

стях дома

Weismann'a и

ждет назначенного часа,

или

тоже пугала мысль,

что

вот

Федя получил деньги, пошел

на

рулетку,

да и

проиграл.

Это

было

бы

уже

хуже всего, потому

что у нас

решительно

нет

больше средств,

чем

жить,

деньги-то

еще

когда пришлют. Наконец,

в 2

часа пришел Федя

и рассказал,

что Weismann'a он

дома

не

застал,

сестра

его

предложила

ему посидеть

подождать, пока

она ела, она и

какая-то

еще

старуха

с кадыком, которая

тут же за

столом

заснула, Федя просидел больше

часу (бедный, бедный Федя!

Он

такой милый, талантливый, такой благо-

родный,

и ему

приходится сидеть

каких-нибудь жидов, потому

что

Weismann,

вероятно,

жид).

Федя хотел

уже

уйти,

но

сестра сказала,

что

она послала отыскивать

Weismann'a по

городу. «Вот

это еще

хорошо,—

его оторвут

от

дела»,— думал Федя,—

и для

чего,

для

того, чтобы

он дал

под залог платья: разумеется,

он мог

рассердиться

ничего

не

дать.

Наконец, Федя

не

выдержал

ушел, сказав,

что

придет.

По

дороге

он

зашел

к JosePio. К

большому удивлению Феди,

у Josel^,

которому,

как

его жена сказала,

уже 70 лет,

есть жена

лет

30-ти,

но на вид не

больше

25.

Представьте себе,

что

всего поразительнее,

так это то, что у Josel^

есть

4-х-летний

сын, как две

капли воды

на

него похожий,

есть

еще

полуто-

рагодовалый грудной ребенок, тоже

от

него, между

тем как ему 70 лет.

Вот

это

страсть,— такая живучесть!

Он,

кажется, находится

своей жены

под башмаком

поступает

не

иначе,

как с ее

совета.

Он был,

видимо,

поражен красотою

богатством платья

потому решил дать

за

него

франков, чего

бы Weismann ни за

какие блага

мире

не дал бы, а дал бы

разве много-много

10 или 15

франков. Федя попросил жену

Josel^

беречь

платье,

и та,

кроме платка,

котором было завязано платье, положила

его

еще в

какую-то простыню

спрятала

шкаф,

так что,

вероятно,

оно

у него будет находиться

чистоте. Условие заключено

на 3

недели,

по

S[eptember],

процентов

за это

время

он

берет

флорина. Положим,

что

это

просто ужасные проценты

— на 9

флоринов

за 3

недели

флори-

на.

Weismann

гораздо добросовестнее:

он

взял

за 30

франков

франка,

Хотелось избавить

от

неприятной необходимости

и,

возможно, получить больше денег.

(Примеч.

А. Г.

Достоевской).

что совершенно маленькие проценты. Но девочка, дочка

Josel^,

Феде

ужасно понравилась, так что он мне с особою любовью рассказывал о ее

миленьких глазках. Федя принес и положил мне на гладильную доску

квитанцию, потом сходил и разменял, купив папиросы. Я выгладила

рубашку, но, разумеется, не так, как цеховая прачка. Но что же делать,

когда денег нет; надо стараться как-нибудь лучше самой сделать, чем

ходить в нечистой. Даже, к удовольствию Феди, грудь была туго накрах-

малена. Вообще в глаженье этой рубашки я превзошла себя,— так мне

удалось хорошо ее приготовить. Отдали за обеды 3 флорина, осталось

около 5. Пообедали, и Федя немного спал, а после сна мы пошли на

почту. Федя меня уверял, что сегодня нечего и ждать, но мы все-таки

зашли. Почтарь меня увидал и сказал, что для меня есть, и поспешно

отыскал мой пакет. Он был адресован на имя Феди, но так как надпись

была сделана Ванею, то я поскорее распечатала, пока Федя расписывал-

ся.

У нас даже не потребовали нашего паспорта, как в первый раз,

потому что, как он сказал, что если мы спрашиваем, то это к нам и есть.

Я распечатала и узнала, что нам прислано 100 рублей, а на флорины 156

флоринов. Мы вышли из почтамта и зашли в ту контору, где я уже раз

меняла билет, но там нам сказали, чтобы мы пошли к

Meyer.

Мы сначала

и не разглядели, что билет был не на Париж, как в тот раз, а на

Баден-Баден, к банкиру Мейеру. Мне помнится, что когда я раз гуляла

по набережной этой речки, то мне как-то запомнилось имя какого-то

банкира. Мы отправились, и хоть Федя уверял меня, что я его не туда

веду, но мы скоро отыскали его, и Федя получил от него 156 гульденов,

в бумажках, по 5 гульденов каждая. Но, боясь потерять, он разделил

деньги таким образом, что у него останется 100 гульденов, а я возьму 50.

Я взяла и всю дорогу боялась, как бы мне их не потерять. Потом мы

пошли прогуляться и всю дорогу рассчитывали, что нам теперь выку-

пить,

как сделать, но когда рассчитали, то увидели, что если мы теперь

все выкупим, то у нас решительно ничего не останется. Федя тут пред-

ложил зайти к

Moppert,

или, как Федя его называет,

Bender,

и выкупить

у него серьги и кольца. Я боялась, чтобы деньги у нас как-нибудь не

вышли, и что гораздо прочнее будет, если мы выкупим вещи, и тотчас же

согласилась на это, но без билета он бы не выдал, и потому решились

идти домой за билетом. По дороге мы зашли за фруктами и купили у 3-х

торговок. Фрукты здесь очень дороги, именно за

]

фунта винограду мы

заплатили 30

Kreuzer'oB,

за сливы по 18 Kreuzer'oB за дюжину,—это

довольно большая цена для здешних мест. Яблок здесь совершенно нет;

сами торговки говорят, что яблоки незрелы и кислы, но мне так давно

хотелось их, что я купила себе одно. Пошли мы домой, и Федя пред-

ложил мне идти вместе с ним, но я страшно устала и мне нездоровилось,

потому что нужно было все-таки принести домой вещи. Я стала его

упрашивать сходить за вещами, но не заходить на рулетку и сказала, что

если он мне не даст честного слова, то мне придется идти с ним. Феде

это показалось обидным, и он спросил: что это значит «идти с ним»,

и как бы я могла ему помешать идти на рулетку? Я отвечала, что я бы

стала его упрашивать не ходить, стала бы умолять его. Когда я ему

потом заметила, что, кажется, он обиделся, то он сказал, что этого не

было,

что как же он будет на меня обижаться, что я совершенно в праве

была даже совсем не давать ему денег. Он ушел, а я хотела позвать

хозяйку, но так как ее не было у себя, то я отложила отдачу до завтра.

Я все посматривала на часы и думала, что если еще через /

часа Федя

не придет, то я непременно пойду за ним на рулетку. Но он пришел

и принес серьги и кольца. С него взяли 78 гульденов и 10

Kreuzer'oB,

так

что за кольца пришлось процентов всего только 2 франка. Это очень

мало.

Я отдохнула и была уже готова, и мы отправились с ним гулять.

Сначала взошли на высокую гору, наверху вокзала, и слушали там

музыку. Сегодня была музыка военная, баденские

fusilleurs

превосход-

ная музыка. Играли отрывки из «Волшебной флейты» Моцарта, «Lucia

Lamermoor», из «Жидовки»

и еще несколько превосходных пьес. Мы

немного гуляли, а потом Федя свел меня в читальню, а сам отправился

на рулетку, сказав, что скоро придет. С ним было 11 гульденов и сереб-

ряные монеты и 20 гульденов бумажками, всего-навсего 31 гульден. Хоть

я и просила его не трогать бумажек, но была убеждена, что он и их

проиграет непременно. Я сидела в читальне уже больше часу, сидеть мне

наскучило, да к тому же еще беспокоила мысль, что это Федя так долго

не приходит и не проигрался ли он? Наконец, я решилась на такую вещь:

вышла из читальни и отправилась в вокзал . Здесь сию же минуту

отыскала Федю. Он стоял у самого стола, играл, и я видела, что у него

в руках была целая пачечка серебра; следовательно, думаю я, он не

проигрался, а, может быть, даже и выиграл, так что, право, не худо

будет, если я его оторву от стола, иначе он непременно проиграет.

Я думала, что если он проиграл, так ему и не показываться, а опять уйти

в читальню. Но надо было оторвать его под каким-нибудь предлогом,

иначе он непременно бы захотел играть еще, даже, вероятно, был бы

очень сердит на меня за мою излишнюю заботливость о нем. За ним

стояли двое мужчин, но они уступили мне место, и я дернула Федю за

рукав. Но у него была ставка, и он смотрел, выиграл ли он, так что ему

обернуться никак нельзя было. Потом он увидел меня, но так как он

выиграл, то дожидался отдачи денег, чтобы уйти. Он вышел, но взгля-

нуть на него было просто страшно: весь красный, с красными глазами,

точно пьяный. Он спросил меня, что мне нужно и для чего я его отозвала.

Тогда я сказала, что ко мне в читальне обратился с вопросом два раза

какой-то господин, что я его не поняла, не отвечала ему, а потом,

немного погодя, и вышла. Он также вышел за мной, но увидав, что

я вошла в вокзал, оставил меня; что мне сидеть в читальне вовсе не

хотелось, потому что я боялась, что он начнет еще говорить, а не

отвечать было бы невозможно; поэтому-то я и решилась обратиться

к его помощи. Федя, очевидно, очень рассердился на мнимого наруши-

теля моего спокойствия, просил меня показать его, рассказать, как он

одет и какое у него лицо, и ужасно хотел, чтобы этот негодяй с ним

встретился. Федя очень извинялся, что не сию же минуту отошел от

стола, и объяснял это невозможностью; да я решительно и не сердилась

на это. Потом мы довольно долго ходили, заглядывали опять в читаль-

ню,

как бы ища этого господина, но его там, разумеется, не было. Потом

я объяснила Феде, что может быть, этот господин спрашивал меня

о газете, но так как думал, что я его не расслышала, то повторил свой

вопрос еще раз, но вовсе не в смысле обиды, а мне было неловко

оставаться там, поэтому-то я и ушла. Я даже просила Федю простить

меня за это; он отвечал, что и так было довольно поздно, следовательно,

Стрелки

{фр.).

Ф.

M. меня с собою на рулетку не

брал,

находил неприличным, чтобы там появлялась

его

жена, и мне строго настрого было запрещено приходить в вокзал {Примеч. А. Г. До-

стоевской).

пора идти. Он прибавил еще, что сначала подумал, что я пришла, чтобы

отвлечь его от игры, но я уверила его, что это было бы невозможно, а что

тут была основательная причина. Мы сосчитали деньги и оказалось

у Феди 29 гульденов, да еще что-то, так что он был в проигрыше

всего-на-всего в 1 гульден и 20 или 10

Kreuzer'oB.

Ну, проигрыш невелик,

я была рада что он этим отделался, а не проиграл всех, да и он, кажется,

был этому рад. Потом мы зашли к

Messmer

и отдали вчерашнего долга

3 гульдена 20

Kreuzer'oB

и купили сыру. Им показалось, вероятно, что

Федя вчера забыл деньги дома, ну, а сегодня вот мы и пришли, чтобы

заплатить вчерашний долг. Пришли домой; Мари сегодня гораздо услу-

жливее, чем обыкновенно: видит, что деньги получили, так и ну прислу-

живать. Сыр оказался очень хорошим, так что мы с удовольствием

поели. Потом, так как у меня немного болела голова, я легла спать,

а в 3 часа ночи меня разбудил Федя, придя прощаться. Он был очень мил

и добр, говорил, что меня очень любит, говорил, что хоть мы иногда

и вздорим, но это ничего, что он никогда не был так счастлив. Что

бывают же у нас такие счастливые минуты, как теперь. Наконец, он лег,

а мне, я не знаю отчего, может быть, от крепкого чаю, не спалось, да

и живот болел немного. В

четвертого Федя меня еще что-то спросил

и потом начал засыпать, как вдруг, минут через 10, начался припадок.

Бог сохраняет мою Сонечку или Мишу. Он не хочет, чтобы я испугалась

и, таким образом, выкинула ее, и потому припадки бывают или днем,

или вот, когда случился ночью, то я не спала. Вообще странно, потому

что я всегда очень скоро засыпаю после того, как Федя придет со мной

проститься. Я сейчас же вскочила с постели, но свечки у меня не было;

я побежала в другую комнату и зажгла там. Федя лежал очень близко

головой к краю, так что одна секунда, и он мог бы свалиться. Как потом

он мне рассказал, он помнит, как с ним начался припадок: он еще тогда

не заснул, он приподнялся и вот почему, я думаю, он и очутился так

близко к краю. Я стала вытирать пот и пену. Припадок продолжался не

слишком долго и, мне показалось, не был слишком сильный; глаза не

косились, но судороги были сильны. Потом он начал приходить в себя,

целовал мне руки, обнимал меня. Потом он окончательно пришел в себя

и никак не мог понять, отчего я сижу около него, зачем я ночью пришла

к нему. Потом он спросил: «У меня был вчера припадок?»; я отвечала,

что был сейчас. Он меня очень целовал и говорил, что любит меня без

памяти, что обожает меня. После припадка у него является страх смер-

ти

Он начал мне говорить, что боится сейчас умереть, просил смот-

реть на него. Чтобы его успокоить, я сказала, что приду спать на другую

кушетку, которая стоит у его постели, так что буду очень близко, и если

что с ним случится, сейчас же услышу и встану. Он был этому очень рад;

я сейчас же перешла на другую постель. Он продолжал бояться, молился

и говорил, что как бы ему было теперь тяжело умирать, расстаться со

мной, не видеть Сонечки или Миши, как бы ему было это больно,

и просил меня беречь Сонечку, а утром, когда проснусь, непременно

посмотреть на него, жив ли он. Но я его убедила, чтобы он лег спать

и ночью не боялся, обещая, пока он не заснет, сама не спать. Было уже

5 часов. Наши кузнецы поднимались, сначала стучали над нашею голо-

вой, одевались (потому что они спят на чердаке), а потом сошли вниз

)ш

Страх смерти был всегдашним явлением после припадка, и Ф. М. умолял меня не

отходить от него, не оставлять его одного, как бы надеясь, что мое присутствие

предохранит его от смерти. (Примеч. А. Г. Достоевской).

и начали стучать молотками. Я долго не могла заснуть, наконец, уснула.

В 8 часов Федя вставал с постели и курил папиросу. Он посмотрелся

в зеркало и увидал, что на лице его выдавились два больших красных

пятна; он сказал мне, что голова у него ужасно болит. Я постаралась не

просыпаться и опять заснула, и так мы проспали до 11 часов.

Среда, 14

авг./2

августа

Я,

наконец, встала с ужасной болью,— едва могла поднять голову.

Я приказала кофею, и мне принесли, но пока Федя одевался, кофе

простыл, и хоть я его и отдала Мари, чтобы его согрели, но она,

вероятно, не поставила его на печь, потому что он был все-таки ужасно

холоден. Федя, который на все сердитей в день припадка, так на это

рассердился, что не захотел пить этого кофею, а велел заварить другой,

а сам пил чай. Кофе ему делали ужасно как долго, насилу потом

принесли. Я принялась за работу моей черной юбки, а Федя сначала

ходил по комнате очень мрачный, а потом оделся и пошел на рулетку.

Бедный Федя, как он постоянно страдает после припадка,— такой мрач-

ный, сердитый, на все сердится, раздражается всякими пустяками, так

что мне приходится очень много переносить в эти дни его болезни; но

это ничего, потому что зато другие дни очень хороши, в другие он очень

добр и хорош со мною. К тому же я вижу, что он и кричит, и бранится

вовсе не от злости, а от болезни. Я села писать письмо к маме, чтобы

известить о получении денег, но когда Федя ушел, то он мне оставил

2 гульдена для выкупа платков и сапог. Я, боясь, чтобы он не проиграл

тех денег (тогда мне нельзя будет употребить этих гульденов на выкуп),

я перестала писать письмо и пошла за платками. Но какая досада!

Платки еще не готовы; я ей сказала тогда, что их надо сделать через

неделю; теперь прошло гораздо больше двух недель, а она, между тем,

вовсе и не подумала, чтобы приготовить платки; как это досадно, право!

Делать нечего, приходится подождать. По дороге я зашла в магазин

сигар и там купила себе карты знаменитой гадальщицы

Lenormand.

Стоят они 24

Kreuzer'a

с объяснением. Я купила ради любопытства; не

знаю,

пропустят ли их чрез границу. Придя домой, я, как маленький

ребенок, тотчас же уселась гадать в карты; сначала не могла сообразить,

как надо гадать, но потом поняла и загадала. Мне все выходил гроб, т. е.

близкая смерть или потеря всего состояния. Потом выходили: близкая

дорога, перемена жизни, и еще выходили вести из чужой страны. Я гада-

ла несколько раз и все мне выходил гроб,— уж не умру ли я? Какая это

дерзкая Мари! Вдруг она мне сказала: «Что же, дайте нам за услуги, вот

уже 3 недели, как мы ничего не получали, дайте нам». Я ей отвечала, что

мы скоро уедем и тогда дадим. Как это дурно; мы даем ей из любез-

ности, потому что наняли квартиру с прислугой, и вдруг эта глупенькая

девушка так нагло и дерзко требует, чтобы мы ей дали денег. Хозяйке

я отдала деньги еще утром, так что у меня осталось 40 флоринов

бумажками, да Федя взял с собою 24 флорина. Вот все наше состояние.

Пробило уже 4 часа, и Мари сходила за кушаньями и была очень

удивлена, что

Herr

еще не пришел. Потом приходила еще несколько

раз за пустяками и каждый раз удивлялась, что «Herr еще не пришел»,

так что меня даже это очень раздосадовало. Наконец, кажется, в полови-

не пятого пришел и Федя, но ничего мне не сказал о том, выиграл ли, или

проиграл. Я же сама не хотела его спрашивать, потому что видела, что

Господин (нем.).

он был расстроен. Мы пообедали; я села опять шить, а Федя полежал

несколько времени и пошел опять на рулетку, сказав, что скоро придет.

Я его спросила: «Что ты, проиграл?», он отвечал, что да, но так как не

просил у меня денег на продолжение игры, то из этого я заключила, что

если он и проиграл, то все-таки не все. Я сходила на почту отдать письмо

и спросить, нет ли для нас, но письма сегодня нет. Потом зашла

в магазин M-me

Etienne

и спросила гипюру. Она показала мне много

кружев, из которых я выбрала одно, которое, хотя мне и не слишком

понравилось, но так как она много показала товару, то необходимо было

купить у нее. Я спросила: если мне нужно 5 баденских аршин, то сколько

это будет метров? Она сказала, что это будет 3 метра. За метр она берет

Kreuzer'oB.

M-me Zeitz мне сказала, что такое кружево продается

будто бы по 12

Kreuzer'oB,

а эта берет по 36, но надо было купить, и хотя

мне вовсе не хотелось менять 5 гульденов, которые я взяла на случай,

если пойду играть, но делать было нечего, и я просила отмерить 3 метра

гипюру. Я пришла домой; Федя еще лежал, потом он встал и пошел на

рулетку. Я сидела дома и опять гадала в карты; опять мне выходили

разные ужасы. Федя однако не слишком надолго уходил, скоро воротил-

ся,

принес винограду, груш, слив и рейнклодов. При этом он мне показал

несколько мелочи и сказал, что это все, что у него осталось. Потом вдруг

стал мне рассказывать, а затем прервал, сказав, что это, видимо, меня

вовсе не интересует, даже закричал на меня. Но что же было делать,—

это все его болезнь! Я не понимаю, может быть, он был обижен, что я не

спросила, сколько он выиграл, или что другое. Я, немного погодя, когда

он стал пересчитывать деньги, спросила его: «Ну, сколько же ты выиг-

рал?», он мне отвечал: «Сколько бы ни было». Ну, разумеется, этот ответ

меня рассердил, тем более, что я и сама была весь день нездорова: меня

несколько раз рвало желчью, тошнило ужасно и голова горела, как

в огне. Федя сосчитал деньги, отложил их, и мы пошли гулять. Сначала

все время шли, не говоря друг с другом, потому что я боялась начинать,

чтобы его не рассердить. Федя заглядывал в различные лавки и раз даже

зашел в москательный магазин, но, видя, что не туда попал, снова

вышел. Наконец, мы вышли к той местности, где живет

Messmer

и здесь

вошли в магазин перчаток, шляп, галстуков и пр. Здесь Федя спросил для

меня перчатки. Мы выбрали светлые, и я спросила № 6

; у него светлых

не было, были б

/2 и

. Я, впрочем, боялась, что не ошиблась ли

я номером, и потому взяла 6

, светлые. Да потом, когда надела, то

и раскаялась, потому что они были мне и длинны, и широки, точно не

для меня куплены. Но все-таки чистые, хоть и длинные, лучше грязных,

разорванных, которых даже стыдно и в руках-то держать. За перчатки

заплатили 2 флорина 6 Kreuzer'oB. Это та же цена, что и у нас. Потом

пошли прогуляться и далеко ходили по

Lichtenhaler

Allee.

Уже стемнело,

так что было уже '/г 9-го, когда мы подошли к читальне. Я была так рада,

что Федя не хотел идти еще раз сегодня на рулетку. Во-первых, он

непременно бы проиграл, а, во-2-х, эти потрясения имеют на него боль-

шое влияние. Здесь мы спросили русскую книгу о духовных училищах

в России

, напечатанную за границей, но просто удивились, когда нам

сказали, что за обе части берут 12 флоринов. Разумеется, тут прошла

всякая охота покупать эту книгу. В читальне сидели мы очень недолго,

во-первых, пора было идти домой, а, во-вторых, меня очень начало

тошнить. Федя меня дорогою спросил, к которому часу я заказала чай.

Тут и вспомнила, что я решительно не приказала, а то же самое случи-

лось и несколько дней тому назад, и тогда нам не приготовили чаю.

Теперь я ужасно боялась, чтобы не случилась такая же история. Но меня

спасла Тереза, которая при нашем входе сказала, что вода готова. Мари

пришла взять чаю, но он был так долго не готов, что Федя вышел из

терпения и заметил Мари об этом. На это она довольно дерзко отвечала

и хохотала, когда он ее спросил, где находится хозяйка, чтобы самому

поговорить об этом. Федя вышел и отыскал хозяйку и сказал ей, что это

ни на что не похоже, что так долго делают чай, что следует гораздо

скорее, что Мари вместо того, чтобы делать, только смеется; сегодня она

просила денег, но мы денег не обязаны давать, а если даем, то это

решительно из любезности, а не по обязанности, а так как мы теперь ей

не дали, то она ничего не хочет делать.— «Ну, не хочет, так и не хочет,

так присылайте нам Терезу». Выбранив хорошенько, Федя пришел домой

несколько успокоенный. Потом мы поели груш и после чаю сосчитали

деньги: 40 гульденов бумажками у меня. Дал мне Федя еще 2 фридрихс-

дора по 20 гульденов = 40, значит 80 и еще 30 франков. А себе оставил

20 монет по 2 гульдена, то есть 40 гульденов. Дал он мне еще 3 гульдена,

которые я должна была отложить на прачку, чему я была очень рада, так

как у нас совсем чистого белья нет.

Четверг,

15 августа/3 августа

День был сегодня невыносимо жаркий и душный, так что решительно

никуда выйти нельзя. Я все время сидела и шила свою черную юбку,

обшивала ее кружевами, а Федя отправился на рулетку, взяв с собою

свои 19 двухгульдешников; мне же он оставил один двухгульдешник

(монета в 2 гульдена), чтоб я купила мыла, потому что у нас все оно

вышло. Когда Федя ушел, то я поскорее пошла за мылом, потому что

я очень боялась, как бы он не проигрался, а тогда он, пожалуй бы, взял

назад свои 2 гульдена, а следовательно, мыла и не купили бы. День был,

как я сказала, жаркий до невыносимости, и я почти с трудом дошла до

куафера. Он причесывал какого-то господина, но оставил его и стал

показывать мыла. Я выбрала

savon

de l'impératrice Eugénie

* за

Kreuzer'oB

и сказала, что возьму это. Но он продолжал показывать

мне другие мыла, хотя я и сказала ему, что больше ничего не возьму. Так

мучил он меня, я-думаю, с 10 минут при этакой жаре, так что оконча-

тельно вывел из терпения. Ну, что за дурная манера, ведь говорила же

я ему, что больше ничего не хочу купить, ну, к чему же было показывать

еще другие мыла? Наконец, я так рассердилась, что решительно сказала,

что мне некогда. Он дал мне сдачи негодную монету и тут обманул на

Kreuzer'oB,—

уж этакий скверный народ! Наконец, я ушла, даже не дав

ему обернуть мыло в бумажку, потому что это бы заняло еще больше

времени. Пришел Федя; он много выиграл, не знаю сколько наверное, но

так как обеда не было еще принесено, и до него оставалось еще

часа,

то Федя объявил, что пойдет опять на рулетку. Пошел и, разумеется,

проиграл несколько денег. После обеда Федя отправился опять и назад

воротил все проигранное, так что, когда мы стали считать, то у меня

оказалось своих 40 гульденов бумажками, 8 золотых по 20 гульденов,

т. е. 160 гульденов, и 30 франков. У него было еще 22, кажется, не знаю

хорошенько, так что у нас оказалось около 236 гульденов наличными

деньгами. Вот тут бы и перестать! Я принесла винограду красного

и зеленого, разных груш, слив, ренклодов и расставила на тарелках так

красиво, как обыкновенно рисуют на картинах. (Я забыла сказать, что

Мыло императрицы Евгении

(фр.).

сегодня

вздумала осмотреть свой чемодан

и не

досч^алась

там

одной

своей рубашки

двух

пар

панталон. Значит,

они

украдены, потому

что,

как

мне

кажется,

я из

Дрездена взяла

все.

Теперь

на

кого

же

подумать?

Очень может быть,

что

взяла Мари

или

Тереза, потому

что

пропали

не

вещи мужские,

именно женские; пропали именно

в тот

день, когда

чемодан

был

отворен

по

милости нашей ссоры, когда Федя побежал

за

мною, оставив ключ

Мари.

Или же

пропали

гостинице «Chevalier

d'or», потому

что там

существует надпись,

что

хозяин ответствует

за

пропажу

той

только вещи, которая вверена

его

личному надзору,

иначе

не ответствует,

просит приезжающих самим наблюдать

за

своими

вещами.

А у нас, как на

грех, тогда сломался замок

моем чемодане,

так

что чемодан оставался отворенным.

Вот,

может быть, тогда-то

были

похищены вещи.

Во

всяком случае,

это мне

ужасно

как

неприятно: право,

у меня

так

мало белья

и тут еще

воруют.)

Потом

мы с

Федей отправились гулять

ходили довольно долго

и довольно далеко, сидели

на

нескольких скамьях,

тогда Федя заметил,

что

очень, очень серьезно сижу

рассматриваю всех проходящих, точно

мне какое

до них

дело.

Но

небо покрылось тучами,

и мы

отправились

до

дождя

вокзалу

пришли

читальню. Здесь читали немного времени,

потому

что

новых газет

не

было,

вышли

магазин,

здесь Федя

мне

предложил купить несколько французских книг, чтоб было

что

читать.

Я обрадовалась этому случаю, потому

что,

пока деньги есть, непременно

нужно что-нибудь купить, иначе деньги непременно выйдут,

а для

себя

ничего

не

сделаем.

Я же

была очень рада увеличить

мою

французскую

библиотеку

еще

тремя книгами. Федя выбрал

Charles Bernard ,

которого

не

только

не

читала,

но о

котором даже

и не

слыхала

ни

слова, такая

я непросвещенная госпожа.

Мы

выбрали:

«La peau du

lion», «Les

ailes

d'Icare»

«Campagnard Gentilhomme»,

но

последнего романа взяли толь-

ко вторую часть,

что

увидали только тогда, когда пришли домой,

так что

надо будет купить

еще

первую часть, иначе нельзя читать. Каждый

том

стоит

франк,

но эта

хитрая жидовка взяла

с нас еще

что-то,

так что за

книги взяла

флорина.

У ней

будто

бы не

нашлось сдачи. Какая

скверная жидовка, право! Отсюда

мы

отправились домой;

шел

довольно

большой дождь.

Мне

давно

уже

хотелось ветчины,

и мы

решились зайти

купить.

Та

лучшая лавка находится

под

булочной. Федя

мне

поручил

зайти

булочную купить

там

пирожков

штуки,

а сам

зашел

колбас-

ную.

Но я

скорее

его

сделала свое поручение, потому

что

немка,

кото-

рой

он

покупал, решительно

не

могла понять

его.

Купили ветчины

фунта

и '/г Ф-

колбасы.

За все

заплатили

Kreuzer'oB.

Пошли домой

по дождю,

но

зашли

еще за

сыром

взяли

фунта,

так что

когда

мы

пришли домой,

то у нас

оказался целый пир

—

такое множество было

разных яств.

Но

Федя

не мог

дождаться

чаю и

был,недоволен,

так что

мы очень смеялись этому: пред человеком

все

блага земные: вино, плоды,

ветчина,

сыр,

колбаса

пирожки,

а он

сидит, зевает

сердится.

прину-

ждена была сходить

раза вниз,

тогда только принесли

нам чаю. Мы

наелись

напились напропалую, особенно

я.

Потом

стала читать «Les

ailes

d'Icare». Федя спросил меня,

что я

такое читаю,

отвечала,

что

«Крылья»,

но

Федя переспросил;

мне

захотелось пошутить,

и я

сказала,

что

не

скажу. Тогда

он на

меня рассердился. Вообще

этот вечер

он был

ужасно

как

раздражен.

Я,

чтобы избежать ссоры

с ним,

решилась уйти

спать.

Он

принял

это за то, что я

рассердилась,

довольно желчно

спросил меня,

что я в

спальне делаю.

тотчас

же

ответила,

что у

меня

сильно спина болит,

потому

я и

легла.

Это

объяснение обеспокоило

Федю, и он несколько раз приходил спрашивать, как я себя чувствую.

Странное дело: сегодня весь день я чувствую ужасную боль в спине,

около спинного хребта,— боль до такой степени, что я решительно не

могу сидеть: мне необходимо или ходить, или лежать; даже ходить

лучше, потому что тогда я не чувствую ни малейшей боли. Больше же

получаса сидеть с наклоненной спиной я решительно не могу. Потом,

когда Федя пришел прощаться, то я говорила все время стихи, очень

смешные, нескладные, но все-таки стихи, так что мы с Федей ужасно

много смеялись. Он меня очень любит, очень, очень, как он говорит,

а я этим счастлива, я этим только и живу.

Пятница, 16 августа^ августа

Сегодня день был несчастный для нас. Это я еще заметила утром,

когда взглянула на колокольню

*. Именно, я заметила, что апостол

Петр повернулся к нам несколько спиной, а я замечала, что когда он

стоит к нам не спиной, а прямо, держа ключи в правой руке, то это

добрый знак, значит, наши дела пойдут хорошо. Я заметила, что во дни

нашего самого дурного положения, когда мы жили изо дня в день

и должны были все закладывать, фигура Петра стояла к нам так, что его

даже и не было видно. Так было и сегодня. Федя отправился, имея 20

двухгульдешников и просил меня не уходить из дому, хотя я хотела идти

гулять. Мы решили с ним 4 из его фридрихсдоров употребить на выкуп

вещей, тогда бы мы были сколько-нибудь спокойны; но Федя решил

оставить выкуп до 2-х часов, потому что боялся никого не застать из

закладчиков дома. Федя сходил на рулетку и проиграл. Потом пришел

взять от меня 4 золотых (у меня осталось 4), сходил и проиграл. Потом

взял еще 3 и эти проиграл. Потом, наконец, пришел за последним

имевшимся у меня фридрихсдором и 30 франками. Он пошел и долго не

приходил, так что в это время я сходила погулять в Новый замок

с книгою в руках. Я пришла назад в 4 часа, но Феди еще не было.

Наконец, он пришел; он говорил, что не тронул фридрихсдора, но

употребил в дело 30 франков, на которые он выиграл 4 наполеондора,

еще 30 франков и еще, кажется, 10 или 20 двухгульдешников. Я просила

его не ходить после обеда, а лучше подождать до завтра, просила его

идти со мной гулять. Но Федя не согласился, а после обеда опять

отправился на рулетку. Но тут уже фортуна окончательно от нас отвер-

нулась, так что решительно нужно было ожидать проигрыша. Действи-

тельно, все серебряные монеты он проиграл. Потом я пошла на почту,

то,

когда возвращалась оттуда, встретила на углу Федю, который шел из

дому, потому что проиграл все. Он просил меня дать 4 наполеондора,— я

дала, он сходил и проиграл. Воротился через несколько времени и сказал,

что решительно не может перестать, что непременно хочет продолжать

игру, ну, а если продолжать, так это значит проиграть, ни больше, ни

меньше. Делать, однако, было нечего: я видела, что его ни за что не

уговорить остаться, и отдала ему последний фридрихсдор, так что у меня

осталось только всего на всего 40 наших бумажных гульденов. Чрез

несколько времени Федя пришел опять и, разумеется, все проиграв,

и просил, чтобы я пошла с ним погулять. Мы отправились, но мне было

решительно не до гулянья,— так было грустно, так тяжело. Но больше

всего меня бесила та мысль, что Федя не хотел послушаться меня, не

* На ближайшей колокольне стояла в виде флюгера статуя апостола Петра (При-

меч.

А. Г. Достоевской).

захотел выкупить вещи. Теперь они были бы выкуплены, следовательно,

хоть часть забот отошла бы от нас. Как мне это было тяжело,— деньги

были в руках, а мы, как дураки, не сумели ими воспользоваться. Вот они

и взяты от нас. Ходили мы недолго, потому что мне решительно не было

охоты гулять: так это все надоело, так все опротивело, что, кажется бы,

с радостью уехала отсюда, решительно не желая ничего выиграть. Гос-

поди, когда это мы выедем из этого проклятого Бадена, так уж он мне

надоел, этот скверный городишко, где мы были так несчастливы. Вече-

ром зашли в читальню, но на сегодня мне опять попалась та же самая

«Северная Пчела», которую я уже 3 раза читала, именно о государе и его

пребывании в Москве, так что мне решительно читать было нечего.

Я едва высидела полчаса, и мы отправились домой очень скучные.

Я немного читала, а потом легла спать. Когда Федя пришел прощаться,

то говорил мне много хорошего; говорил, что никогда не думал, что

будет так меня любить, что я для него лучше всех, что он ни за что бы

не отдал меня, что он очень, очень любит меня, любит как никого.

Потом я опять говорила ему стихи в роде следующих: «Жаркий день,

сверчки кричат», и проч. Или (не могла разобрать)

*. Вообще у меня

больше выходили на славянские мелодии, так что я объявила Феде, что

буду каждый день вечером писать по стихотворению, которые и издам

в свет под названием: «Славянские ночные стихотворения путешест-

вующей русской дамы» с посвящением баденцам: «О, Баденцы, прокля-

тое отродье»

*. Видимо, Федя меня очень любит: он называет меня

милой, доброй, славной, говорит, что любит меня больше всех, и что

если мы несчастливы в деньгах, зато у нас есть согласие и любовь.

Говорил, что ему совестно предо мной, что я так деликатна к нему, а он

так поступает нелепо.

Суббота, 17 августа/5 августа

Сегодня рано утром прачка принесла белье. Сверх моего ожидания,

пришлось заплатить, кроме 3-х флоринов, еще 31

Kreuzer.

Они берут

неслыханную цену: напр., за рубашку ночную она берет 7

Kreuzer,

за

панталоны 6

Kreuzer,

за юбку 30, и так далее. Просто ужасно какие

неслыханные цены. Вот эта немецкая честность! Они говорят, что ведь

в Баден-Бадене бывают только летом, а зимой работы не бывает, так,

следовательно, надо с вас и взять как можно больше денег, чтобы

вознаградить себя за бездействие зимой. (Я забыла сказать, что третьего

дня весь день звонили в колокола, потому что был праздник Успения

богоматери. Но мне ужасно надоел этот звон. Не то что у нас, в Петер-

бурге: когда звонят, так просто сердце радуется. Нет, это какой-то

нехороший звон, вовсе не колокол, а какой-то большой колокольчик,

точно сделанный не из меди, а из жести. Даже неприятно слышать,

именно немецкий звон.) В 12 часов Федя отправился на рулетку, взяв

с собою 20 гульденов из тех сорока, которые у меня хранятся. Но,

разумеется, так как теперь его преследует несчастье, то он и проиграл.

Воротился еще раз домой и взял с собой еще 10 гульденов. Но на этот

раз и рассчитывать было нельзя: разве возможно, чтобы на 5 монет

можно было разыграться. Однако его довольно долго не было. Я все

писала перевод или читала книгу. Я начала теперь переводить «Le

peau

du lion»: разумеется, как первый опыт, этот перевод будет неудачен,

* Вставка в скобках А. Г. Достоевской.

* Исправлено из проклятый народ.