Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

когда мы с нею будем жить, что в другой раз того не будет, а что я через

несколько времени выйду замуж. Как бы желала я ее теперь видеть,

право, вот тогда только то и ценишь, чего теперь нет, так и я ценю

милую мамочку, потому что она от меня очень далеко. Господи, как бы

я желала, чтобы исполнилось наше желание и мамочка могла приехать

к нам к тому времени, когда мне кончится срок, право, это была бы для

меня такая огромная радость, что я больше бы, кажется, ничего и не

хотела.

3-го года, т. е. в 65 году, я помню, в этот день мне случилось быть

утром у Андреевых

, т. е. я пошла к ним 29 числа, но вечером случилась

гроза, так что идти было домой нельзя, и я осталась у них ночевать,

а утром они предлагали мне вместе идти к[Прокофию Андреевичу]

смотреть из окна церемонию

. Но я не пошла, а поспешила домой, мне

было так больно, что я была не дома в этот день. День был пасмурный,

как обыкновенно бывает в [Александров

день];

когда я пришла, мне

сделали сейчас кофею и я напилась, и папа (ведь папочка был еще тогда

жив) тоже поздравил меня и кажется <не расшифровано) подарил не-

сколько денег и сам отправился на праздник, т. е. смотреть церемонию.

Потом пришла Ольга Васильевна, наша жиличка-старушка, которая

жила постоянно около нас, и она принесла мне яблоко красное, румяное

(я сидела тогда за фортепиано), и сказала мне, что желает мне быть

такой же как вот это яблоко, т. е. я должна была <не расшифровано),

т. е. чтобы я была такой же здоровой и красивой, как яблоко. Но

оказалось-то оно очень смешно, потому, что когда я раскусила яблоко,

оно оказалось до такой степени крепким и кислым, что в рот нельзя было

взять. Ну, а это вовсе не была похвала мне. Потом я пригласила ее на

кофе. Она пришла и выпила со мной. Вечером нам вздумалось пригла-

сить Павла Григорьевича и Машу к нам на шоколад (я сама ходила

к [Блохину] и купила шоколаду и разных разностей). Маша пришла

(они еще тогда жили в Машином доме, это было за два дня до времени,

когда Павел Григорьевич был сделан ценсором) и подарила мне веер,

который купила за 3 рубля. Этим подарком я была чрезвычайно как

довольна, потому что это был первый веер, который я имела, а я когда

выезжала, то как мне было бы приятно иметь его, как я желала купить,

а все не могла. Мне этот подарок был до того приятен, что я несколько

раз приходила в другую комнату и любовалась Машиным подарком,

хотя он был довольно прост. Вечер прошел довольно [благополучно].

Павел Григорьевич нашел, что шоколад очень хорош, что он редко пивал

когда-нибудь такой, мы с ним много разговаривали, а я ведь очень редко

когда находила что с ним поговорить. Говорили все о новом переводе

в ценсоры и о многом многом. Пришел и милый папочка, который был,

кажется, у Николая Петровича в гостях, где была Александра Павлов-

на

Помню еще 61 год, когда Павел Григорьевич был еще женихом Маши.

Я помню, в этот день я пошла себе покупать пряжку для пояса на те

деньги, которые мне были подарены, в одном переулке мне встретился

Павел Григорьевич, который ехал на извозчике и держал что-то такое

в руке, завернутое, я думала, что это конфеты. Он соскочил с дрожек

и подал мне этот подарок (надо сказать, что в это время я была ужасно

какая гордячка и девушка с мыслями и рассуждениями. Мне казалось

неприличным для моего достоинства, если я что-нибудь от кого-нибудь

возьму, если мне кто-нибудь подарит, то я должна сама его чем-нибудь

отдарить, иначе быть не может. Ну как я, такая гордая, да приму

подарок, ведь это будет стыдно). Вот по этому-то ложному стыду

и я отказалась принять от него подарок и, вероятно, этим смертельно

обидела его, потому что за обедом он говорил, что думал, что я считаю

его братом, что я считаю его близким человеком, а, оказывается, я реши-

тельно не уважаю его, что если не хочу взять его подарка (оказалось, что

это вовсе были не конфеты, а немецкая книга с картинками, которую

Павел Григорьевич хотел мне подарить, потому что знал, что я учусь

немецкому языку). Он потом сказал, что если бы даже я теперь стала

просить, чтобы он подарил мне эту вещь, то он не подарил ее, так как он

был этим обижен. Вот ведь какие бывают глупые девочки в 15 лет, когда

им вздумалось, что они совершенно девицы и что им непременно следует

иметь убеждения, какая ведь глупость, убеждения, какой вздор, как будто

могут быть у девочки в 15 лет какие-нибудь убеждения. Они ведь

наживаются вместе с жизнью, а так даром не даются, а если кто даром

их и имеет, то у того они только на [Пасху], а придет какой-нибудь

случай, тогда и окажется, насколько они <не расшифровано).

Сегодня я встала с больной головой, потому что переписывала уж

слишком много, потом я решилась прогуляться и хотела сначала ехать

в Каруж, но потом отдумала, потому что Федя предложил идти нам

послушать на Конгресс мира. Но сначала мне захотелось погулять,

чтобы несколько освежиться. Наши хозяйки, у которых я спросила о часе,

в который начинается заседание, дали мне билет и потом сказали, что

Гарибальди уже уехал сегодня утром; мне пришло на мысль, что, вероя-

тно,

они здесь что-нибудь не поладили, что он уехал, не дождавшись

окончания конгресса. Я пошла и увидела на всех стенах прокламации,

в которых объявлялся протест против слов, произнесенных Гарибальди,

говорилось, что его

Слова

— это оскорбление, сильнейшее оскорбление,

которое нанесено было и католической церкви и папству, и что этим он

оскорбил половину жителей кантона, а поэтому-то они и протестуют

против него. Вот тебе и раз; то встретили бог знает с какими радостями,

то вдруг протест, что, дескать, убирайся-ка, братец, туда, откуда при-

ехал; как это все смешно, право; с этим глупым Конгрессом мира, ничего,

разумеется, путного не выйдет

, а они-то все толкуют. Я пошлялась по

городу, потом воротилась за Федей, мы отправились в

Palais

Electoral

большое здание на

Place

Neuve.

Здесь мы купили билеты, но заплатили

не по 25 с, а по 50. Наконец, вошли в это место

*, это огромное серое,

вроде конюшни, высокое светлое здание, испещренное гербами кантона.

Наверху хоры, посредине стоит большой цветок с букетом цветов, кото-

рый решительно загораживал всем вид на ораторов. Тут были отдельные

места для дам, где я и села, а Федя сел 3 скамьями сзади меня. Шум был

страшный, и потом, когда оратор какой-то взошел на кафедру, народ

долго не мог успокоиться. Ораторы говорили очень тихо, так что напо-

ловину нельзя было расслушать, говорили несколько ораторов, но все

больше громкие фразы, вроде следующих: «нужна свобода», «для зло-

действа свобода», «стыдно воевать», вообще все громкие фразы, которые

решительно невыполнимы, и на все это было ответом страшные рукопле-

скания, так что просто зал дрожал от шума. Какой-то оратор прочел 10

пунктов по поводу войны, написанных какой-то немкой, ничего особен-

ного не представляющих, вообще рассуждение о неприемлемости войны.

Но все эти 10 пунктов были встречены страшными рукоплесканиями, как

* Избирательный дворец (фр.).

* Исправлено из «святилище».

будто они говорили о чем-нибудь действительно новом. Потом говорил

какой-то видно итальянец и говорил: «прочь папство», на что одни

хлопали, а другие не одобряли. Президент видно был недоволен этим

итальянцем и несколько раз замечал ему, чтобы тот перестал говорить.

Наконец, кое-как ему удалось угомонить этого глупого оратора, который

так сильно жестикулировал, что он свалил стакан с водой на голову

какому-то господину. Вообще речи нельзя было расслушать, потому что

шумели страшно, и с половины заседания стали уходить вон, да к тому

же,

когда только оратор начинал оканчивать фразу, его прерывали

рукоплесканиями и решительно не давали дослушать, что такое он

сказал. Около меня сидела одна дама, очень толстая и жирная, и я реши-

тельно не знала, почему попала на конгресс. Когда стали очень шуметь,

одни рукоплескать, другие унимать оратора, то она обратилась ко мне

и спросила, нет ли опасности, я уверила, что все спокойно. Она, вероятно,

думала, что нет-нет, да и доберутся и до ее кошелька и, вероятно, уж

хотела убежать подобру-поздорову. Мы не подождали до конца заседа-

ния, да и не для чего было, потому что все было до такой степени глупо,

что и сказать досадно. И к чему этот глупый конгресс, делать людям

нечего, так они и собираются на разные конгрессы, на которых только

и говорится, что громкие фразы, а дела никакого не выйдет. Право,

я пожалела о том, что мы потратили силы там

С конгресса пошли обедать, читали газеты. Что я заметила нынче, нас

в нашей гостинице ужасно эксплуатируют, именно теперь вместо 7 куша-

ний стали подавать сначала 6, а сегодня уж всего 5, этак когда-нибудь

дойдет до того, что нам подадут один только суп и фрукты. Я хотела

заметить нашему слуге, но Федя объявил, что он положительно сыт,

а потому не хочет говорить и просить, говорит, что тоже нечего об этом,

[надо?] не замечать. Делать было нечего, я не сказала, но вышла от обеда

совершенно голодная, так что потом ночью не могла от голода спать

и должна была встать, чтобы что-нибудь съесть.

Я думала, что мой день окончится мирно, как вдруг под вечер

случилась у нас ссора, и вот каким образом: мы пошли немного погу-

лять,

хотели зайти на почту. Когда мы проходили мимо дома почты,

я вспомнила, что я не взяла своей записи с нашими именами, а без

записей спрашивать письма было неловко, потому что он не может

запомнить имена и тогда требует визитную карточку. Я сказала Феде,

что у меня записей своих нет, тогда он посмотрел в своем кармане, вынул

какую-то маленькую бумажку, на которой было что-то написано каран-

дашом. Мне захотелось знать, что это было именно, и я схватила

записку; вдруг Федя зарычал, стиснул зубы и ужасно больно схватил

меня за руки; мне не хотелось выпустить записки, и мы так ее дергали,

что разорвали на половины, и я свою половину бросила на землю, Фе,ря

со своей сделал то же; это нас и поссорило, он начал бранить, зачем

я вырвала записку, меня это еще больше рассердило, и я назвала его

дураком, потом повернулась и пошла домой. Это я сделала для того,

чтобы поднять остатки бумажки и знать, что такое она содержала.

Я ужасно дрянной человек! У меня раздражение, подозрительность и рев-

ность; мне сейчас представилось, что это очень новая записка, а главное,

что эта записка одной особы

, с которой я ни за что на свете не желала

бы,

чтобы сошелся снова Федя.

Когда Феди не стало видно, я подбежала к тому месту, где была

брошена бумажка, подняла 3 или 4 клочка, с которыми и побежала

домой, чтобы прочитать. В каком я шла домой волнении, так это

и описать трудно. Мне представилось, что эта особа приехала сюда

в Женеву, что Федя видел ее, что она не желает со мной видеться,

а видятся они тайно, ничего мне не говоря, а разве я могу быть уверена,

что Федя мне не изменяет? Чем я в этом могу увериться? Ведь изменил

же он этой женщине, так отчего же ему не изменить и мне? Но вот

этого-то я решительно не могла к себе допустить. Мне нужно было знать

это непременно, я не хотела, чтобы меня обманывали. Она думала, что

я ничего не знаю, смеялась бы надо мной, нет, этого никогда не будет,

я слишком горда, чтобы позволить над собой смеяться, да смеяться,

должно быть, особе

*, которая меня и не стоит, потому-то я дала себе

слово всегда наблюдать за ним и никогда не доверяться слишком его

словам. Положим, что это должно быть и очень дурно, но что же делать,

если у меня такой характер, что я не могу быть спокойной, если я так

люблю Федю, что ревную его. Да простит меня бог за такой, должно

быть, низкий поступок, что я хочу шпионить моего мужа, к которому

я по-настоящему не должна была бы иметь недоверия. Но дело в том,

что Федя сам не хочет мне много доверить, ведь, например, он не сказал

мне ни слова о известном дрезденском письме и вообще сохраняет на

этот счет полнейшее молчание. Так разве я могу быть спокойна? Нет,

пусть даже это будет нечестно, но я постоянно буду наблюдать, чтобы не

быть обманутой.

Я просто бежала и плакала дорогой, так я боялась, чтобы мне не

узнать чего-нибудь дурного из этой записки. Я прибежала домой раньше

Феди, я желала поскорее прочитать разорванную записку, а тут как назло

наша хозяйка начала мне [надоедать?] с вопросами и я ее выпроводила

из комнаты. Начала старательно складывать записку, кое-как сложила,

прочитала: rue Rive, Mr

Blanchard

dessous

записочка мне показалась

написанной рукой этой особы, совершенно ее почерком; положим, что

это может быть и неправда, потому что таких почерков может быть

бездна, да вот, например, у Андреевой решительно такой почерк, но это

меня еще больше взволновало. Мне представилось, что он вместо того,

чтобы ходить в кофейню читать газеты, ходит к ней, что вот она дала

ему свой адрес, а он, по своему обыкновению, по неосторожности, вынул

и таким образом чуть-чуть не выдал свою тайну мне. Особенно меня

поразило то обстоятельство: зачем ему было так вырывать от меня

записку, если он не боялся мне показать эту записку. Значит, ему не

хотелось показать записки, значит, ее не следовало мне показать. Меня

это до такой степени поразило, что я начала плакать, да так сильно

плакала очень редко, я кусала себе руки, сжимала шею, плакала и просто

не знала, боялась, что сойду с ума. Мне было до такой степени больно

подумать, что вот человек, которого я так сильно люблю, и этот человек

вдруг изменяет мне. Я решилась непременно завтра идти, идти по адресу

и узнать, кто живет именно там, и если бы я узнала, что там живет

известная особа, то я непременно бы сказала об этом Феде, тогда, может

быть, мне бы пришлось уехать от него. Но до завтра еще оставалось

довольно много времени, я ужасно как мучилась. Я плакала бог знает как

и страдала невыносимо. Одна мысль об этой подлой особе, которая

меня, вероятно, не любит, что она способна нарочно ему отдаться для

того,

чтобы только насолить мне, зная, что это будет для меня горько,

и вот теперь, должно быть, это действительно и случилось, и вот они оба

* Исправлено из человек.

'* Внизу (фр.).

считают,

что

могут обманывать меня,

как

прежде обманывал Марию

Дмитриевну.

Пришел Федя

ужасно удивился, увидя,

что я

плачу, сначала

он

спросил причину,

но я

была

так

огорчена,

что

очень грубо

ему

отвечала,

просила оставить

его

* в

покое

продолжала плакать. Успокоиться

я не

могла,

так мне

было горько. Федя начал браниться

как-то сказал,

что

он

был

просто испуган, когда

бросилась

нему, чтобы вырвать

от

него

записку,

что это

была записка, данная

ему

закладчиком,

т. е.

адрес

другого закладчика

проч. Вообще

он

ужасно

как на

меня рассердился.

Это меня

еще

более взорвало, потому

что нет

ничего хуже, когда человек

раздражен

или

расстроен,

вдруг

ему

начинают говорить колкости

и смеются

над ним. Я

стала писать письмо

Ване, хочу

его

поскорее

отправить

просить

его

узнать,

там ли

известная госпожа, узнать

наверное, может быть,

она уж

оттуда уехала. Потом, когда

заснула,

Федя

не

пришел

ко мне

прощаться.

Вот это так

было очень дурно

с его

стороны, неужели

он не

может быть снисходителен

ко мне,

когда

он

знает,

что я в

таком положении, право, должен

бы был

быть

ко мне

гораздо милостивее. Потом, когда

мы на

другой день помирились,

то

Федя

мне

объяснил,

что мы

поссорились оттого,

что

ходили

на

конгресс

мира.

Да и

вообще

на

этом мирном конгрессе гораздо больше было ссор,

и провозглашали

все

ораторы

не мир, а

войну. Ночь

спала дурно,

ночью проснулась

думала: что-то решит завтрашний день, неужели

завтра будет

для

меня несчастье, неужели

она

здесь, неужели

все мое

счастье рушилось. Господи,

я,

кажется, умру, если

это так

будет.

Четверг,

(сентября}

(31

августа}

Сегодня утром

отправилась сначала

почте,

думала как-нибудь

поднять ценные лоскуточки, чтобы узнать номер дома,

котором живет

B<lanchard>,

оттуда думала идти искать

разыскать непременно,

кто

именно

там

живет. Зашла

я на

почту, получила здесь письмо

от

Маши.

Наконец-то

она

собралась

ко мне

писать,

но ее

обыкновение откладывать

все

до

завтра видно было

и в

этом письме. Написано

оно

было

августа,

послано

27, так что 4 дня

провалялось где-нибудь

на

столе.

Она пишет

мне

много советов,

за

которые

я ей

очень благодарна,

они

мне очень

очень пригодятся, жалуется

на

свое стесненное положение;

ей

верю

и от

души жалею

ее;

право, если

бы у

меня была хоть

какая-нибудь возможность помочь

ей, я ей

непременно

бы

помогла,

так

мне

ее

жаль. Одно

мне

показалось

в ее

письме несправедливым.

Она

пишет

про

маму,

что

мама стала

к ней

как-то добрей, человечней.

Это

сказать

про

маму, которая [добрейшим?] была всегда человеком.

Это не

человек,

какой-то ангел, который всегда

нас от

всего охранял

готова

была, кажется, всем пожертвовать, чтобы

нам

было хорошо.

Маша

это

говорит, Маша,

для

которой мама сделала

в 10 раз

больше,

чем для нас

обоих.

(Я

говорю

это,

нисколько

не

жалуясь, потому

что с

Машей нельзя

было иначе

сделать. Маша

тогда пользовалась такими действиями

нас,

делала,

что ей

было угодно, делала долги, презирала

нас, и

вдруг

она

же

вздумала говорить,

что

мама была

для нее

когда-нибудь недо-

брым

к ней

человеком.)

Это до

такой степени безбожное дело,

слушать

такую клевету

про

такого человека, такого прекрасного, честного челове-

ка,

как

наша мама. Этот человек

всю

жизнь свою лишал себя всего

необходимого

для

того, чтобы детям было хорошо, чтобы дети были

Так

тексте.

счастливы. Какая мать

так

много пожертвует

и так

много будет старать-

ся

для

своих детей,

как она,

какая

ее

вина,

что она не

могла

нам

дать

состояние,

она

намеревалась

это

была

ее

мечта, чтобы хотя <бы>

мы

были богаты, разве

ее

вина,

что она так

ошиблась, скорее

тут

вина Маши

и [Мерца?],

по

советам которых

она

поступила, когда начала строить

2 дома зараз

, когда нужно было только строить один. Наконец, мама

дала

нам

образование; разве

нашем классе много вышло таких

об-

разованных,

как я,

ведь будь

меня другая мать, может быть,

я бы

только знала читать

писать

сгинула

бы

где-нибудь

преступном

доме.

Нет,

мама

—

чудный человек,

и бог

даст, вероятно,

мне, что я

могу

ее чем-нибудь вознаградить

за все ее

великие

о нас

хлопоты

беспокой-

ство.

Как бы я

желала, чтобы

она на

старости своих дней жила

со

мной,

кажется, лучше

мне бы

ничего

не

нужно было.

Она

была

бы

спокойна

я бы

была счастлива.

непременно постараюсь

это

устроить, чтобы

мама жила

нами, даже если

бы ей

пришлось платить

нам за

квартиру.

Но

вот

замечание Маши,

которым

вполне согласилась, именно,

что Ваня сделался такой честный, такой негрубый,

и что она

надеется,

что

из

него что-нибудь

да

выйдет. Коль Маша признается,

что он

честный

негрубый,

так это

много значит, потому

что она

постоянно,

всегда находила нашу семью какими-то дураками

(не

знаю,

как она

могла вывести такое заключение),

Ваню

так

особенно

она

считала

никуда

не

годным мальчиком.

Нет, в

Ваню

надеялась,

уверена,

что из

него выйдет хороший человек,

не

подлец, вероятно, будет человек, кото-

рый будет работать. Ведь

из

нашей семьи

еще

никто

не

пропал,

так

и Ваня

не

пропадет. Господи, если

бы у

меня была возможность помочь

Ване,

как бы я

была рада.

Вот

что-нибудь

бы ему

подарить,

а то

бедный

мальчик ничего

не

имеет, никто

не

позаботится подарить

ему

что-нибудь.

Прочитав

на

почте письмо,

отправилась искать

дом на rue de

Rive,

это

того самого места,

где мы

постоянно обедаем.

спросила

какой-

то магазинщицы,

и она мне

сказала,

что на

углу улицы есть

дом,

в котором живет

Bl<anchard>,

портниха.

отправилась

действительно

нашла

портниху

и ее

мужа

<не

расшифровано).

вошла

подъезд,

потому

что

зайти

на

квартиру

я не

могла,

так как

дама имеет довольно

представительную наружность,

а,

следовательно, очень могло случиться,

что

они там

оставались,

потом

была

бы в

очень сложном положении,

попавшись Феде.

нашла,

где

живет консьержка,

но

квартира

ее

была

не

заперта,

самой

ее не

было.

Мне

сказали,

что она

бывает дома около

часов.

отправилась гулять

по

улице

пришла снова

в 12

часов.

Но и на

этот

раз не

нашла

ее, я

спросила

магазине,

и мне

сказали,

что ее

если

можно застать,

так это

вечером. Такая досада, просто ужас, пришлось

идти домой,

но я

все-таки, пока

не

узнала человека, решилась примирить-

ся

Федей, потому

что уж

очень грустно сегодня. Когда

он

стал

одеваться

обеду,

я к

нему подошла, расхохоталась,

и как он ни

хотел

удержаться

представиться серьезным

холодным, улыбка потом нево-

льно явилась

на его

лице

и он

расхохотался.

села

нему

на

колени,

начала

ему

говорить, чтобы

он на

меня

не

сердился.

Так мы

совершенно

помирились

пошли обедать. После обеда

он

читать

не

пошел,

пришли

домой

и лег

спать.

воспользовалась

тем

временем, когда

он

спал,

чтобы снова сходить туда,

но и на

этот

раз

тоже неуспешно, потому

что

опять

ее

дома

не

застала. Такая была

мне

досада, понапрасну хожу,

было хотела дать

ей

полфранка, разузнать хорошенько.

"* Намеревалась написано поверх хотела.

Потом вечером мы отправились гулять и вышли к католическому

кладбищу, в котором в это время звонили к выходу, потому что было

уже 7 часов и совершенная темь, как ночью. Потом мы обошли вокруг

Plainpalais

и вышли на улицу

Coraterie.

Здесь на улице встретили

Огарева. Он был что-то очень веселый и от него несколько пахло вином.

Федя мне после сказал, что это у них, литераторов, такая замашка и,

вероятно, этому его научил Герцен. Федя уверен, что как только он ни

сходился с Герценом, вечно они расходились пьяные, так было в послед-

ний раз, когда Федя с ним встретился на пароходе

и Огарев оставался

с ним на несколько минут. Тут Федя спросил его, не знает ли он

где-нибудь хорошего доктора. Тот указал нам на доктора Мауог, живет

на площади Molard № 4, и просил, если мы адресуемся к нему, то сказать

от имени Огарева, говорил, что тот принимает к себе на дом, и тогда

следует ему заплатить 2 франка, а если звать на дом, то надо дать

больше, т. е. франка 3 или 4. Удивительно, как они мало получают, ну

разве возможно дать хотя бы самому плохому доктору в Петербурге

1 рубль [серебром], ведь это положительно невозможно, а тут 4 фран-

ка, так и за глаза довольно. Воротились домой и говорили довольно

дружелюбно между собой, хотя сердце у меня так и прыгало. Мне все

казалось, что он меня обманывает, что я не могу узнать, а между тем

хотелось как можно дальше отложить время, когда я узнаю эту ужасную

для меня новость. Ночью в пятницу сделался где-то пожар, начали

звонить в церквах, очень грустно, жалобно, и под нашими окнами

раздавался несколько раз свист. Старуха мне после объяснила, что

в нашем доме живут пожарные, поэтому-то их и созывали свистом.

Пятница, 13/1 (сентября}

День сегодня отличный. Встала я довольно рано и опять отправилась,

чтобы застать эту подлую консьержку, наконец, сегодная застала. Она мне

сказала, что она не знает, чтобы кто-либо приехал туда, и очень удивлена,

если это действительно случилось, потому что у него очень маленькая

квартира, что несколько месяцев тому назад к ней приехала ее тетка,

старуха, так и то едва досталось место, а уж отдать кому-нибудь, так

и положительно нет никакой возможности. Так что этим она меня несколь-

ко успокоила, а то я была в таком волнении. Сегодня я была целый день

почти больна, но вовсе не физически, а морально, так было тяжело, все

казалось грустно и мертво, так что, должно быть, я окончила бы физиче-

ской болезнью, если бы вдруг не решилась успокоиться. Я положила, что

это все сочинила сама, что вовсе не следует печалиться, ничего не узнав,

а все-таки я решилась следить за Федей, чтобы знать, что неужели он мне

изменяет. Когда он после обеда пошел в читальню, я высмотрела, как он

действительно туда вошел. Потом я отнесла домой книги и поспешила

через другой мост в маленький парк, из которого было очень хорошо

видно, если бы он вышел, но дожидаться там, пока он прочитает все

газеты, было бы, право, глупо, потому что иногда он читает часа два,

а стоять на одном месте 2 часа очень тяжело, потому я решилась тихонько

пройтись мимо кофейни, вполне уверенная, что он меня и не заметит. Так

и случилось, я прошлась и увидела, что он смирнешенько сидит себе

у стола и читает газету, так что тут мои подозрения решительно рушились.

Я решилась больше его не наблюдать и отправилась глазеть по магази-

нам. В одном у них продаются платки дамские, грубые, с углами выши-

тыми и с буквой, я зашла и узнала, что такие платки стоят 2 франка 25 с,

и купила с буквой D. Разумеется, вблизи он оказался гораздо хуже, чем за

стеклом, но что же можно ожидать за 2 франка, это ведь такой труд, а тут

еще вышивка. Тут продаются рубашки по 3 и по 4 франка. Я спросила про

одну рубашку, сделанную из полотна, мне отвечали, что она стоит 22

франка, но что есть тоже очень хорошие полотняные, начиная с 11

франков. Вечером мы немного гуляли и потом сели писать. Я очень рада,

что Федя начал мне диктовать, по крайней мере, работа теперь пойдет

скорей и, может быть, мы скоро сможем отправить к Бабикову эту

статью

. Я с большим удовольствием писала, мне все вспоминалось

прежнее время, когда я была еще его невестой.

Суббота, 14/2 (сентября}

Вчера вечером Федя очень боялся, чтобы с ним не было припадка, он

очень трусил, но оказалось, что только он лег, как сейчас очень спокойно

заснул, зато я с 2-х часов не спала до 4-х и все время думала о разных

разностях. Утром я села писать, но в 1 час Федя меня прогнал от его

стола, потому что самому понадобилось писать, а у нас как назло, всего

только одно перо и одни чернила, нужно непременно сегодня купить еще,

иначе нечем писать. Так что пришлось мне не писать, а читать в это

время. Читала я «Père Goriot» Бальзака, очень хорошая вещь. Потом

пообедали, Федя опять не пошел читать, он весь день боится, чтобы

с ним не было припадка или удара. Он говорит, что у него сонливость,

голова тяжелая, не ходит кое-куда и руки зудят, особенно в ногтях, а это,

говорит, признак удара. Я ужасно этого боюсь, просто ужас, ведь это

будет уж такое несчастье, если это с ним случится.

Потом пошли вечером на почту и здесь получили письмо от Майкова.

Федя все меня пугал, распечатывая письмо, говорил, что, ну, вероятно,

отказ, вероятно, не пришлет. Тогда ведь мне бы пришлось опять писать

к бедной мамочке, опять ее беспокоить. Федя только и говорит, мама

должна нам теперь помочь. Положим, что у нее нет, но ведь не умирать

же нам с голоду. Вот ведь всегда так, когда у нас денег нет, таким образом

и говорит, что мама должна нам помочь, отчего же он не требует от тех

лиц, которым сам помогает, пусть бы и требовал, чтобы доставала ему

Эмилия Федоровна, которой он помогает. Вечером мы пошли на почту

и получили письмо от Аполлона Николаевича. Что за прекрасный, чудный

человек, он пишет, что получил наше письмо

, говорит, что хотя у него

самого нет денег, но он непременно постарается нам достать. Господи, как

я ему благодарна, тем более еще, что меня спасет это, не придется писать

к маме и просить ее опять достать нам денег, бедная мамочка, вечно-то

мы ее мучаем, а вот не придет же ему в голову мысль послать ей

что-нибудь в подарок. Это ужасно несправедливый человек, как я теперь

вижу, на этот счет, он думает, что мама непременно обязана для него

хлопотать и решительно не ценит ее хлопот. С почты мы пошли гулять

и гуляли по

Plainpalais,

а потом довольно уж поздно воротились домой.

Вечером опять писали, и я была этому очень рада, потому что, по крайней

мере, время поскорее идет, а то когда не пишет, так время так долго

тянется. Вечером Федя опять ужасно как боялся припадка, но, слава богу,

ничего не случилось. Господи, если бы нам удалось отодвинуть припадок

подальше, как бы я была этому рада.

Воскресенье, 15/3 (сентября}

Сегодня 15 число. Федеральный пост, т. е. пост по всей Швейцарии.

Оказывается, что сегодня ни одного магазина не отперто, все решительно

заперто, и мы отправились гулять за город. Сегодня сделался сильней-

ший дождь, но что странно, несмотря на такой сильный дождь, в воздухе

довольно тепло, хотя это-то хорошо, а то просто такая досада, если бы

к дождю да присоединился бы еще холод. Мы отправились обедать,

сегодня нам вздумали подать еще меньше кушаний, всего, кажется, 3, это

у него идет диминуендо, т. е. каждый день уменьшают число кушаний,

наконец, Федя заметил ему об этом, и тогда нам принесли еще курицу.

От обеда мы отправились домой, но по дороге я вздумала идти на почту,

и хотя Федя мне и отсоветовал, но я не послушалась и отправилась; за

непослушание я была очень наказана, ибо дождь меня вымочил ужасно,

до костей, и когда я пришла на почту, то, оказалось, и почта сегодня

заперта. Ну, это ведь просто, курам на смех. Даже почта, самое необ-

ходимое место, и то заперта, и все из-за каких-то дурацких праздников.

Мало того, что все магазины заперты, но заперты даже и кофейни, мы

[даже?] очень боялись, чтобы не остаться без обеда, потому что думали,

что эти дураки-швейцарцы, пожалуй, запрут и гостиницы. Потом я долго

сидела у окна, читала книгу и смотрела, как шел дождь. Я иногда люблю,

когда идет дождь, мне тогда вспоминается жизнь моя у мамы, в моем

гнезде, какая, право, это была хорошая жизнь, несмотря на все невзгоды

и разные денежные неприятности: а теперь разве не то же самое, то же

самое безденежье, а к тому же еще и другие неприятности. Вечером Федя

опять мне диктовал, а продиктованное вчера я переписала еще утром;

потом, так как мне нечего было делать, то я вздумала переписать

вечером сегодня, что он мне только что продиктовал.

Понедельник, 16/4 (сентября}

Записываю я нынче очень мало, а это потому, что решительно нечего

записывать. Сегодня встала с больной головой, я не знаю, может быть,

оттого, что я много сплю, у меня сильно наливается кровь в голову, так

что я решительно не знаю, что мне утром и делать. Утром переписала

продиктованное Федей и этим несколько убила время, потом мы ходили

обедать и ели отлично. Вообще день у нас проходит таким образом, что

просто и описывать нечего, все, как всегда, по обыкновению скучно.

Ходили на почту, получили от мамы письмо, но не франкованное.

Пришлось заплатить 90 с. Федя не мог не заметить мне это, что письмо

было не франкованное, я очень удивилась этому и сказала, что обык-

новенно письма она франкует; он несколько раз повторил, что ему

пришлось заплатить 1 франк, как будто бы это так много значит, что

следует мне говорить об этом. Мне это было, право, больно, так я мол-

чала. Письмо пришло в субботу, но вчера взять нельзя было, так что оно

пролежало все воскресенье там.

Вторник, 17/5 (сентября}

Решительно эти 3 дня только и делает, что идет дождь, да такой

сильный, что выйти нельзя. Голова у меня болит невыносимо: а пройтись

нет никакой возможности, потому что дождь идет как из ручья, реши-

тельно не знаем, как мы пойдем обедать. Хотели было сходить обедать

в кофейную Роланда, что напротив нас, где мы раз пообедали, но

решили, что это уж слишком гадко, так лучше хотя и по дождю, но идти

в отель д'Ор.

Утром Федя немного писал, а я все валялась на постели, так у меня

сильно болела голова. В 2 часа пошли обедать, взяв от хозяек зонтик,

* Возможно: мамином.

который сделался причиной ссоры между нами, именно, так как под

одним зонтиком под руку идти было гораздо удобней, то Федя и взял меня

под руку и, очень весело распевая, мы пошли через мост. Но тут мне

случилось поскользнуться, но так сильно, что я было чуть не упала; вдруг

Федя раскричался на меня, зачем я поскользнулась, как будто я это

сделала нарочно, я ему отвечала, что зонтик не панцырь, и что он дурак.

Так мы дошли до библиотеки, где Федя отдал книги, но потом мне

сделалось так досадно, да и было неприятно идти под руку с человеком,

который на меня сердит. Я и пошла без зонтика, а он под зонтиком.

Потом ему показалось, что какие-то торговки смеялись, видя, что он идет

покрытый, а я нет, и он перешел на другую сторону улицы, я решительно

не знала, к чему это и отнести; и когда он вздумал пройти нашу гостиницу,

то напомнила ему, что у меня денег нет и обедать я одна не могу. Он

перешел на мою сторону и, идя по улице, ругался: черт, подлая, злючка,

мерзавка и разными другими именами. Мне ругаться не хотелось, я мол-

чала, потом только мы, не разговаривая, отобедали, Федя пошел за

книгами, а я домой. Вечером мне не хотелось с ним ссориться, я рас-

хохоталась, заставила его тоже расхохотаться* и не сердиться на меня.

Потом он лег спать и спал часа два. Когда он проснулся, то попросил

папироску и я ему поспешила подать ее, но так как я в папиросах толку не

знаю,

то и подала такую, какая не курится, он просил положить ее на стол

и подать другую. Я так и сделала, но пока я вынимала из портсигара

другую папиросу, он мне закричал, чтобы я несла поскорее, тогда я почти

бросила к нему на постель и портсигар и спички. Вдруг Федя начал

кричать, как, бывало, он кричал у себя дома, ужасно, дико, и начал

ругаться: каналья, подлая, стерва и проч. и проч. Я молчала, но потом

сказала ему, что не хочу терпеть, чтобы он меня так ругал, что я к этому

не привыкла, что если он не мог [до сих пор?] отвыкнуть от брани, то

я все-таки не намерена его слушать. Так мы довольно сильно побранились,

но потом мне не хотелось браниться, я постаралась примириться с ним,

что мне совершенно удалось. Но Федя очень злопамятный нынче стал, он

меня долго упрекал и потом очень обидел, сказав, что считал меня 10 из

1000, а я оказалась 100 из 100. Но полно об этом говорить, ведь известно,

что никакой муж не считает своей жены и умной, и доброй, и развитой,

ведь это так уж известно, что, право, и говорить-то не следует. Вечером он

диктовал, а я писала и плакала, так мне было грустно, просто ужас, от

одной только мысли, что он, тот человек, которого больше всего на свете

люблю, тот-то и не понимает меня, тот-то и находит во мне такие

недостатки, которых во мне решительно нет. Потом Федя просил объяс-

нить меня, почему я плачу, но так как говорить было долго, да и что

говорить, ведь его не убедишь, то я кое-как отделалась от разговоров.

Сегодня я раньше легла на постель, потому что у меня сильно болел живот

(я и забыла сказать, что сегодня меня очень рвало, я не знаю почему, это,

вероятно, так и следует).

Среда, 18/6 (сентября)

Сегодня утром встала опять с больной головой, право, не знаю, когда

это у меня кончится. Потом писала несколько времени и в 9 часов

разбудила Федю к кофею. Он каждый вечер боится припадка, но вот, слава

богу, все проходит благополучно. Потом в 12 часов он отправился зало-

жить наши обручальные кольца, потому что у нас сегодня нечем обедать.

Но потом он через час воротился, сказал, что не застал закладчика, да

и очень рад этому, потому что получил деньги от Майкова. Майков при-