Иоффе. Избранные труды по гражданскому праву

Подождите немного. Документ загружается.

народа, существующее объективно, независимо ни от деятельности отдельных людей, ни от

законодательного творчества[73]. <Правовое убеждение> как некая мистическая категория,

по прямому признанию Безелера, проявляет себя не непосредственно через всю массу

народа, а в деятельности возглавляющих его индивидов[74]. Но если право народа

коренится в его правовом убеждении, то, как провозглашал Шталь, бог является

единственным источником права, а различия, существующие в правовых системах отдельных

народов, представляют собой лишь отражение тех различных миссий, которые возлагаются

богом на каждого из них[75].

Что касается реакционной философско-идеалистической стороны этих воззрений, то она

едва ли нуждается в каких-либо комментариях. Абсолютное <правовое убеждение>,

выражающее у каждого народа возложенную на него миссию, есть простое перенесение в

область права <абсолютной идеи> Гегеля, поступательное движение которой обнаруживает

через самое себя свои собственные начала. Свойственный этим убеждениям <историзм> есть

не что иное, как абсолютное <я> Шеллинга, возведенное им в ранг первопричины

<исторического развития искусства, науки, юридических учреждений>. Не лучше обстоит с

потусторонней, мистической и непознаваемой сущностью права, которая сродни кантовской

<вещи в себе>, не доступной ни чувственному восприятию, ни человеческому сознанию.

Но установки исторической школы реакционны также с практически-политической точки

зрения, ибо всеобщим, прирожденным и равным правам они противопоставляют незыблемость

установившихся феодальных юридических институтов, которые могут быть подвергнуты лишь

постепенным модификациям, но не допускают немедленной замены новой правовой системой.

Понятно, что такие установки не могли сохранять актуальность в продолжение сколько-

нибудь длительного времени, ибо самая жизнь неодолимо двигалась вперед, вытесняя

устаревшие общественные формы и заменяя их новыми. Даже в немецкой юриспруденции, этом

главном прибежище исторической школы, ее влияние к середине XIX в. почти полностью

выветривается. Но вместе с тем одно из <периферийных> положений, выдвинутых

сторонниками исторической концепции, - трактовка права как средоточия воли, сферы

свободного ее проявления, - приобретает основополагающее значение для

сформировавшегося в буржуазной цивилистике нового направления - так называемой волевой

теории.

Последняя имела весьма широкое распространение и долгое время не сходила со сцены во

многих странах, включая Россию, где ее особенно настойчиво поддерживал Трубецкой,

определявший право как <совокупность норм, с одной стороны, предоставляющих, а с

другой стороны, ограничивающих внешнюю свободу лиц в их взаимных отношениях>[76]. Но

центральной фигурой среди сторонников этой теории считается Виндшейд, вокруг взглядов

которого преимущественно концентрируются и устремленные против нее критические

аргументы.

Право в смысле правомочия или субъективного права состоит, по Виндшейду, в том, что

правопорядок <на основании конкретного фактического состава издает приказ об

известного рода поведении и вручает этот приказ в свободное распоряжение того, в чью

пользу он был издан. Последнему предоставлено решать, воспользуется ли он этим

приказом... Его воля является определяющей для проведения в жизнь изданного

правопорядком приказа. Правопорядок объявил изданный им приказ в его пользу, он сделал

свой приказ его приказом. Право сделалось его правом>[77]. Это означает, что <воле

управомоченного придается определяющее значение не только в осуществлении, но и в

бытии приказа правопорядка>[78]. Власть воли, господство воли или, по излюбленному

выражению Виндшейда, дозволенность воли (Wollendürfen) - вот что такое субъективное

право.

Уже самое ознакомление с изложенной теорией объясняет и причины, определившие ее

максимальное соответствие фритредерскому капитализму. Автономия собственника, свобода

договора, сведение государственных функций к чисто охранительной деятельности с

перенесением центра тяжести на жизненную активность участников экономического оборота

- все это полностью укладывается в рамки волевой теории и логически вытекает из ее

содержания. На той же почве взращивается и очень скоро расцветает буйным цветом

догматическая цивилистика, выродившаяся в конце концов в бесплодную <юриспруденцию

понятий>. Но прямая связь между волевой теорией и цивилистической догматикой не

заключает в себе чего-либо неожиданного. Если право - не более чем граница дозволенной

воли, очерченная законом, то изучающая его наука не должна делать ничего другого,

кроме анализа, систематизации и описания правовых норм с единственной целью выявить

волевые рамки, ими обрисованные. Тем самым, правда, начисто отсекалась от права его

социальная основа, удерживающий его классовый фундамент. Но как раз это вполне

устраивало буржуазию, особенно в условиях, когда ей удалось в соответствие со своим

экономическим господством привести свое политическое господство. Чем больше, однако,

такое господство упрочивалось, тем острее перед его носителем ставился вопрос: что

важнее - автономия правосубъектной личности или возможность государственного

вмешательства в ее правовую сферу?

По мере приближения к концу XIX в. чаша весов все более склонялась к последнему

решению. И как только это начало происходить, волевая концепция отступила на задний

план, уступив доминирующее положение последней по счету цивилистической концепции

периода промышленного капитализма - теории интереса.

Иеринг, ее родоначальник, утверждает, в противоположность Савиньи, что право создается

не помимо, а при помощи умственного творчества человека, не в результате мирной

эволюции, а в процессе ожесточенной борьбы. Но так как исход всякой борьбы

определяется преимуществом одной из борющихся сил, то и право не могло бы

восторжествовать, не опираясь на силу: политика права есть политика силы[79]. Он

обрушивается также на волевую концепцию, заявляя, что <если цель права в субъективном

смысле состоит во власти воли, то лишенные воли не могут иметь права>[79]. Но так как

тем не менее права за ними признаются, то потому, вероятно, что <управомоченным

является не тот, кто может притязать на владение, а тот, что может притязать на

пользование>[80]. На этом основании делается вывод, что не воля, а <интерес составляет

цель и предпосылку права>[81], что <права суть юридические защищенные интересы>[82],

что, как отмечал Муромцев, один из самых рьяных русских поборников теории интереса,

<право относится к потребностям жизни как средство к цели>[83].

Переходя затем к вопросу о способах разрешения коллизий между индивидуальным и

государственным интересом, Иеринг отдает предпочтение последнему как интересу

<всеобщему> сообразно с составленной им <схемой организации общественной власти:

преимущество власти, служащей интересам всех, над объемом власти, предоставленной в

распоряжение отдельных лиц для защиты их интересов>[84].

Таким образом, теория интереса без всяких обиняков ставит в особое положение

государство как носителя силы, с которой связано право и благодаря которой оно

создается. А если право есть политика силы, то речь должна идти не о независимости, а

наоборот, о прямом подчинении индивида государству уже вследствие простого факта

невыгодного для индивида соотношения сил. Этому не только не противоречит, но,

напротив, полностью соответствует определение субъективного права как юридически

защищенного интереса: раз всякое право есть защищенный интерес, то с тем большей

прочностью должны быть защищены юридически признанные интересы самого государства.

Более того, как интересы <всеобщие> они допускают в случае необходимости прямое

государственное вмешательство в индивидуальную хозяйственную сферу, в автономные

отношения между отдельными лицами.

На этой теоретической основе и складывалась в буржуазных государствах практическая

деятельность по применению гражданских законов в последней четверти XIX в. Дальнейшее

усиление той же тенденции относится к более отдаленному времени и связано уже с

монополистической стадией развития капитализма.

Примечания:

[60] См. например, § 1101 и стр. 1 в книге Pothier, Traité des obligations, 1801.

[61] См.: Dernburg. Die allgemeinen Lehren des bürgerlichen Rechts, I, 1902, s. 7.

[62] См. например: Г. Ф. Шершеневич. Учебник русского гражданского права, 1912, стр. 53.

[63] Н. Л. Дювернуа. Чтения по гражданскому праву, вып. 1, 1902, стр. 240.

[64] Lock. Two treatises of gouvernement, 1724, p. 35.

[65] Montesqieu. esprit des lois, 1877, p. 409 - 410.

[66] Там же, стр. 410.

[67] Там же, стр. 402.

[68] Там же, стр. 402 - 403.

[69] Там же, стр. 402.

[70] См.: Grotius. De jure belli ac pacis, II, 1867, p. 167, 322.

[71] Они были высказаны до Савиньи Эдмундом Борком (1729 - 1797) - английским публицистом и

политическим деятелем, а также немецким юристом Густавом Гуго (1764 - 1844).

[72] См.: Savigny. Vom Beruf unserer Zeit für Gesetzgebung und Rechtswissenschaft, 1814.

[73] См.: Puchta. Gewohnheitsrecht. I, 1837, s. 141 - 143.

[74] См.: Beseler. Volksrecht und Iuristenrecht, 1843, s. 29.

[75] См.: Stahl. Geschichte der Rechtsphilosophie, 1870, s. 370.

[76] Е. Трубецкой. Лекции по энциклопедии права, 1913, стр. 11.

[77] Windscheid. Lehrbuch des Pandektenrechts, I, 1887, s. 97 - 98.

[78] Там же, стр. 99.

[79] Jhering. Geist des römischen Rechts. III. 1906, s. 329.

[80] Там же, стр. 336.

[81] Там же, стр. 345.

[82] Там же, стр. 351.

[83] С. Муромцев. Определение и основное разделение права, 1879, стр. 30.

[84] Jhering. Der Zweck im Recht, 1904. s. 229.

Иоффе О.С.

Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической

мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного

права"

2. Правовой дуализм и его доктринальное отражение

Важнейшая общая проблема, с которой цивилистическая доктрина капитализма столкнулась

еще на заре своего развития, была порождена двоякого рода дуализмом - свойственным

всей буржуазной правовой системе (деление на право публичное и частное) и характерным

для одного только частного права (деление на право гражданское и торговое).

Дуализм частного права находил вполне осязательное воплощение либо во включении норм

торгового права в специальные законодательные акты (Англия, Россия), либо даже в

параллельном существовании двух уложений или кодексов - гражданского и торгового

(Франция, Германия). А так как торговое право по сравнению с гражданским вводит

специфический режим юридического регулирования, нужно четко определить сферу действия

того и другого. В самом законе эта сфера определялась так, что гражданскому праву было

отведено общее, а торговому - специальное действие. Отсюда следовало, что торговое

право не простирается дальше торговых отношений, которые, однако, если специально не

предусмотрено иное, подчинены также нормам гражданского права. Вопрос сводился, таким

образом, исключительно к выявлению границ торгового права.

Для одних авторов (например, Эндемана) эти границы предопределены природой совершаемых

сделок: там, где совершаются торговые сделки, должны применяться нормы торгового

права. Подобный критерий как будто бы тем более оправдан, что, если не считать норм о

различных видах товарищества, торговое право не выходит за рамки права

обязательственного, причем именно в <сделочной> (договорной) его части. Остается,

однако, открытым понятие самой торговой сделки, поскольку часто встречающаяся ее

характеристика как спекулятивной, посреднической и т.Hп. не исчерпывает всех видов

торговых сделок.

Для других авторов (например, Козака) торговое право очерчивается в своем действии

торговыми отношениями. Неясно, однако, что при этом конкретно имеется в виду. Если

отношения в области торговли, то сюда должны были бы войти и мелкие сделки,

заключаемые с торговым предприятием отдельными потребителями. Но так как они заведомо

торговому праву не подчинены, то приходится от самих отношений переходить к их

участникам, каковыми могут быть только торговые предприятия.

Отчаявшись в какой бы то ни было возможности образования достаточно четкого

определения, такой известный коммерсиалист, как Шершеневич, вовсе отказался от

подобных попыток и ограничился по его собственному признанию, в высшей степени

приблизительным критерием, когда отнес к торговому праву совокупность норм частного

права, имеющую ближайшее соприкосновение с торговым оборотом[85]. Но если свою полную

беспомощность буржуазная цивилистика обнаруживает даже в вопросе, обладающем почти

исключительно практической направленностью, легко представить то поистине безвыходное

положение, в которое ее ставит дуализм публичного и частного права, вне социальных

факторов вовсе не объяснимый.

Выявляя различие между ними, одни буржуазные цивилисты переносят центр тяжести на

характер защищаемых целей и интересов, другиеH- на метод регулирования, а третьи

пытались сочетать оба критерия, пока, наконец, объективные исторические условия не

вынудили целый ряд авторов поставить вопрос о ненужности этого деления вообще.

Так, Савиньи различие между публичным и частным правом устанавливает по целевому

признаку: <В публичном праве целью является целое, а отдельный человек играет лишь

подчиненную роль, тогда как в частном праве отдельный человек является целью сам по

себе, и всякое правоотношение относится к его существованию или особому состоянию как

средство>[86]. Противопоставление частных целей целям государственным, несмотря на его

классовую аморфность и потому полную теоретическую неопределенность, имело тот

практический смысл, что ориентировало на удовлетворение частного интереса в свободной

игре стихийно действующих экономических сил вне и независимо от государственного

вмешательства. По этому своему замыслу концепция Савиньи соответствует духу времени.

Но противники Савиньи отмечали такой ее существенный теоретический дефект, как

использование понятия цели в качестве очевидного, без каких бы то ни было попыток

раскрыть его содержание. Стремление выявить его и вызвало к жизни противопоставление

целевому признаку различных иных критериев.

Те, кто, подобно Иерингу, считают целью права интерес и его защиту, разграничение

частного и публичного также строят исходя из того, какой интерес - общий или

индивидуальный - имеется в виду в каждой данной правовой норме. Так, Нойнер следующим

образом определяет понятие частного права: <Частное право, в противоположность праву

публичному, имеет в качестве своего содержания правовое регулирование тех благ или

интересов частной жизни, которые как составные части общественной жизни могут быть по

отношению к их субъектам внешним образом нарушены третьими лицами и внешне охраняются

обществом, но которые вместе с тем способны к правовому нормированию и нуждаются в

нем>[87]. Он ссылается при этом на <пользу> (utilitas) Ульпиана как критерий, который

должен быть применен в данном случае. Что же касается создателя теории интереса,

Иеринга, то в области рассматриваемой проблемы он не обнаружил достаточной

последовательности даже с позиций своей собственной теории и выдвинул своеобразную

промежуточную конструкцию. Во всяком случае один только интерес, по его убеждению,

недостаточен для четкого отграничения частного права от права публичного. Подобно

тому, как, согласно его определению, субъективное право содержит не только

<субстанциональный> (пользование, интерес), но и <формальный> момент (защита,

иск[88]), - подобно этому деление права на две ветви также должно быть проведено с

<субстанциональной> и <формальной> точки зрения. Сообразно с этим частное право

определяется как <самозащита интереса>, а право публичное - как защита интереса по

инициативе органов государственной власти.

Напротив, те, кто подобно Виндшейду, сущность права усматривают в воле, разграничение

частного и публичного также основывают на волевом принципе, и, в зависимости от того,

нарушается ли воля государства в целом или воля отдельного лица, говорят

соответственно о нарушении публичного и частного права. Сторонникам этой концепции

нередко указывали, что <всякая норма имеет публичноправовую природу, а всякое

нарушение нормы есть нарушение публичного права>[89]. Признавая такое указание

правильным, поскольку частноправовое, как и всякое иное нарушение, противно общей

воле, Ленель, один из наиболее видных сторонников волевой теории, подчеркивал, что

главное здесь, т.Hе. при совершении частноправового нарушения, состоит в его

несоответствии также воле частных лиц. В том же случае, когда управомоченный дает

согласие на совершение определенных действий, поскольку они не нарушают его личной

воли, эти действия нельзя считать противными и всеобщей воле. Нормы частного права,

как и права публичного, представляют собой приказ, однако, в отличие от публичного

права, приказы которого выполняются как таковые, <этот приказ состоит в том, что

обязанный по требованию управомоченного (молчаливому или явно выраженному) совершает

определенное действие или воздерживается от его совершения>[90].

Нетрудно заметить, что если целевая теория и теория интереса непосредственно примыкают

к формуле римского юриста Ульпиана, впервые выдвинувшего критерий <пользы> для

разграничения публичного и частного права, то волевая теория есть уже значительное

отступление от этой формулы. И в то время, как разграничение публичного и частного по

критерию охраняемого интереса исходит из предмета охраны, предмета регулирования,

разграничение по волевому признаку есть уже шаг на пути к переходу к такой

классификации, которая зиждется на формальном моменте, на методе регулирования,

способе охраны. Но подобная метаморфоза была неизбежной как логически, так и

исторически.

Логически она становилась неизбежной потому, что выдвинутые концепции страдали

известными догматическими дефектами и подвергались поэтому чисто правовой критике.

Исторически же с обострением структурных противоречий капитализма было небезопасно

противопоставлять общие цели и интересы частным интересам и индивидуальным целям. В

этом, собственно, главная причина полемического огня, обращенного против всех

перечисленных теорий. <Невозможно, - говорит, например, Тон, - таким способом

противопоставлять интересы общества и отдельных лиц... Общество состоит из отдельных

лиц, оно не есть нечто отличное от них. В этом смысле все правовые нормы установлены в

интересах отдельных личностей без различия между публичным и частным правом>[91].

Столь же невозможным объявляется разграничение, основанное на противопоставлении общей

воли воле отдельного лица. Если в качестве специального юридического возражения против

теории интереса выдвигаются рефлексы прав (таможенные пошлины охраняют интересы оте-

чественных предпринимателей, но не создают для них субъективных прав[92]), то против

волевой теории таким возражением служит ссылка на нарушение субъективных прав лиц,

лишенных всякой воли (детей, душевнобольных и др.[93]).

В противовес описанным воззрениям во второй половине XIX в. выдвигаются и постепенно

завоевывают главенствующее положение концепции, ориентирующиеся на порядок охраны

субъективных прав, т.Hе. основанные не на предмете, а на методе регулирования. По

этому пути, хотя и со значительными колебаниями, пошел, например, Дернбург. Приведя

вначале типичное положение о различии между общими и индивидуальными интересами, он

далее пишет: <Впрочем, в этом различии не заключено резкое противопоставление, так как

благо отдельного лица и благо целого связаны самым тесным образом. Действительный

характер отношений таков, что одну и ту же норму можно было бы в равной мере отнести

как к публичному, так и к частному праву>[94]. Критерий интереса не обнаруживает тем

самым достаточной надежности. Классификационным основанием должен служить не интерес,

а тот специфический способ, при помощи которого право защищается. <Гражданский

процесс, - продолжает он, - предназначен исключительно для охраны и осуществления

гражданских прав. Отсюда можно сделать эмпирический вывод: поскольку открыт путь

гражданского процесса, дело идет о частных правах>[95]. Но вместе с тем Дернбург (и

здесь проявляется его непоследовательность) не считает этот признак действующим

изолированно, так как он не всегда позволяет прийти к правильному решению. <Если самый

вопрос о том, возможно ли осуществить известное притязание путем гражданского

процесса, не решен законодателем или судебной практикой, то в случае спора судья

должен вернуться к принципиальной точке зрения и решить, стоит ли здесь на первом

плане интерес отдельного лица или общества>[96].

Но в то время, как для Дернбурга точка зрения интереса все еще продолжает оставаться

принципиальной, его современник Тон уже вполне определенно считает, что отличительный

признак нужно искать не в характере защищаемых интересов, а в <правовых последствиях,

которые влечет за собой нарушение права>[97]. Он подчеркивает, что <обеспеченная

интересам отдельных лиц правовая защита от посягательств других лиц превращается в

частное право вследствие того, что защищаемому лицу в случае нарушения правовой нормы

дается средство для устранения противоправности>, причем это средство предоставляется

ему для использования по собственному усмотрению. Признак частного права и составляет

частное притязание[98]. Его конечный вывод гласит: <Образующими частное право или,

короче, частноправовыми нормами мы называем сообразно с этим нормы, нарушение которых

порождает для лица, интерес коего ущемлен, частное притязание. В противоположность им

только к публичному праву относятся все те нормы, нарушение которых обосновывает

публичноправовое притязание>[99]. Как видно, здесь Тон все еще усматривает сущность

субъективного права в сочетании воли и интереса, ибо он говорит о возникновении

притязания в лице того, чей интерес ущемлен, и возможности его осуществления по воле

заинтересованного лица. Однако разграничение прав проводится им уже на основе одного

только способа защиты, следовательно, по чисто формальным основаниям[100].

Высказываясь по тому же поводу, Покровский основывает соответствующее разграничение

уже не просто на способе защиты частных и публичных прав, а на методе регулирования,

применяемом законодателем в частноправовой и публично-правовой сфере: <Если публичное

право есть система юридической централизации отношений, то гражданское право,

наоборот, есть система юридической децентрализации... Если публичное право есть

система субординации, то гражданское право есть система координации; если первое есть

область власти и подчинения, то второе есть область свободы и частной

инициативы>[101]. Частное право тем отличается от права публичного, что <оно не

предписывает частному лицу стать собственником, наследником или вступить в брак; все

это зависит от самого частного лица или нескольких частных лиц (контрагентов по

договору); но государственная власть будет охранять то отношение, которое будет

установлено частной волей. Если же она и дает свои определения, то, по общему правилу,

лишь на тот случай, если частные лица почему-либо своих определений не сделают,

следовательно - лишь в восполнение чего-либо недостающего>[102].

Таково содержание разнообразных теорий публичного и частного права, созданных

буржуазной юриспруденцией. Даже с точки зрения буржуазного юриста ни одна из них не

была в состоянии предложить сколько-нибудь удовлетворительное решение, и все они

встречали разностороннюю критику уже во время своего появления. Последняя же

концепция, разграничивающая частное и публичное право по применяемым в них методам

регулирования, помимо ее сугубо формального методологического характера, не всегда

соответствовала и чисто догматическим требованиям. Она не учитывала, в частности, что

ряд гражданских правоотношений, а следовательно, и гражданских субъективных прав,

возникает независимо от воли участников этих правоотношений, для которых иногда их

права могут быть также обязанностями в других правоотношениях. Следуя изложенной

концепции, нужно было бы объявить подобные права публичными, хотя на самом деле никто

не сомневается в их частноправовой природе. Значительная ущербность концепции,

исходным пунктом которой служил метод регулирования, вполне объясняет причины широкого

распространения наряду с нею также взглядов, согласно которым частное право должно

определяться не по методу, а по предмету регулирования - специфике подчиненных ему

жизненных отношений.

Наиболее широкое распространение эти взгляды получили в русской цивилистической

доктрине, в работах Гуляева, Кавелина, Мейера и др. Так, Кавелин, отвергнув все

выдвигавшиеся ранее критерии разграничения частного и публичного права, писал: <Для

сопоставления государственного права с гражданским... мало поводов и оснований: первое

имеет дело с началами и условиями, в которых выражается и которыми поддерживается

государственный организм как единое целое, так как его предмет - общие юридические

начала, принципы, которые в этой своей идеальной форме не осуществляются в

действительности; гражданское же право занимается действительными, видимыми

отношениями людей, на которые начала государственного права действуют... в форме

условий, видоизменяющих, определяющих, производящих сочетание гражданских

отношений>[103]. Ввиду этого частный и публичный характер правоотношений - критерий

более или менее искусственный. Правовые отношения имеют различные стороны, и в

зависимости от того, какая из них выделяется, можно включать правоотношение в предмет

регулирования соответствующей отрасли права. Для предмета гражданского права

<вещественная ценность служит самым верным, безошибочным и наглядным

показателем...>[104]. Правоотношения как имущественные отношения входят в предмет

гражданского права, а рассматриваемые со всех иных точек зрения они должны быть из

гражданского права исключены. Правда, действующее положительное право в своей системе

строится не так, как оно должно было бы строиться сообразно с предложенным критерием.

Но тем хуже для действующего положительного права.

<Теоретический вопрос, - говорил Кавелин, - требует теоретического ответа>[105]. Коль

скоро он теоретически разрешен, в соответствии с найденным решением должна быть

перестроена система действующего права. Гражданское право имеет дело только с

имущественными отношениями. Поэтому из него должны быть исключены семейное право,

институт опеки и попечительства и некоторые другие институты[106]. Но зато в него

следует включить все имущественные отношения, в том числе <отношения, возникающие по

взысканию податей и денежных повинностей, по отправлению... вещественных и личных

натуральных повинностей...>[107].

Очевидно, однако, что если в теоретической работе и можно говорить о необходимости

чисто теоретического решения, то факты тем не менее остаются фактами: система

действующего буржуазного права строится так, что имущественные отношения не

сосредоточиваются лишь в одной его отрасли - гражданском праве, а с другой стороны, в

последнем, наряду с имущественными, представлены также некоторые неимущественные

права. Уже одно это обстоятельство обнаруживало всю несостоятельность концепции

Кавелина и его единомышленников. Но если и такой подход желательных результатов не

обеспечивал, то по какому пути нужно идти к их достижению и можно ли вообще более или

менее удовлетворительно решить вопрос, возникший более двух тысяч лет тому назад, но

все еще продолжающий стоять перед буржуазной цивилистической доктриной?

Чем больше последняя углублялась в проблему размежевания частных и публичных прав и с

чем более значительными трудностями при ее разрешении сталкивалась, тем чаще

раздавались голоса тех, кто вообще выступал против необходимости теоретического

обоснования этого решающего для буржуазной правовой системы дуализма. Как писал,

например, русский цивилист Гримм, <мы в данном случае имеем дело с исторически

сложившейся, удовлетворяющей чисто практическим целям группировкой правовых

институтов, которая с научной точки зрения не имеет самостоятельной ценности и

представляется иррациональной, объединяющей разнородные и разъединяющей однородные

явления>[108]. Но как бы широко ни были распространены такого рода воззрения, особенно

усилившиеся на рубеже XIX и XX вв., противостояние публичного и частного органически

присуще буржуазному праву. Оно не упраздняется из-за того, что буржуазная

цивилистическая доктрина обнаружила полную неспособность к его объяснению. В

видоизмененной форме оно продолжает действовать и в наши дни, оставаясь для этой

доктрины такой же загадкой сфинкса, как и много веков тому назад.

Примечания:

[85] См.: Шершеневич. Торговое право, 1, 1908, стр. 18 - 19.

[86] Savigny. System des heutigen römischen Rechts, I, 1840, s. 23.

[87] Neuner. Wesen und Arten der Privatrechtverhältnisse, 1866. 117, s. 1.

[88] См.: Jhering. Geist des römischen Rechts, III, s 339.

[89] Binding. Die Normen und ihre Übertretung, I, 1872, s. 144.

[90] Lenel. Über Ursprung und Wirkung der Exceptionen, 1876, s. 5.

[91] Thon. Rechtsnorm und subjektives Recht, 1878, s. 110 - 111.

[92] См., например, там же, стр. 113: <Частный интерес, для которого предназначена охрана, еще не

превращает последнюю в частное право>.

[93] См., например, у Биндинга. Цит. соч., стр. 143.

[94] Dernburg. Pandekten, I, 1902, s. 45.

[95] Dernburg. Pandekten, I, 1902, s. 45.

[96] Там же.

[97] Тон. Цит. соч., стр. 121.

[98] Там же, стр. 133.

[99] См. там же, стр. 134.

[100] В России аналогичную концепцию развивали такие авторы, как Гамбаров (Добровольная и безвозмездная

деятельность в чужом интересе, 1, 1879, стр. 77 и сл.), Дювернуа (Из курса лекций по гражданскому праву, 1,

1898, стр. 48 и сл.), Муромцев (Определение и основное разделение права, стр. 195 и сл.).

[101] Покровский. Основные проблемы гражданского права, 1914, стр. 12.

[102] Там же. Такого же взгляда придерживался Петражицкий, который, исходя из своей концепции

позитивного права как средства психического воздействия на человеческое поведение, различие частного и

публичного права усматривал в различии двух методов осуществления этого воздействия - методов

централизации и децентрализации (см.: Петражицкий. Теория права и государства и связи с теорией

нравственности, 1509, стр.'688 и сл.).

[103] Кавелин. Что есть гражданское право и где его пределы, 1864, стр. 60.

[104] Там же, стр. 138.

[105] Там же, стр. 61.

[106] Кавелин. Цит. соч., стр. 121 и сл.

[107] Там же, стр. 136.

[108] Гримм. Курс римского права, вып. 1, 1904, стр. 81 - 82.

Иоффе О.С.

Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической

мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного

права"

3. Основные специальные проблемы буржуазной цивилистики

Дуализм буржуазной правовой системы как предмет теоретического анализа лишь постольку

не выходят за рамки нигилистической теории, поскольку он проявляется в несовпадении

гражданского и торгового права. Взятый же более широко, в плане различия между

публичным и частным правом, он приобретает для буржуазной юриспруденции всеобщее

значение. И если особое внимание ему было уделено со сторона цивилистов, то по

причинам, легко объяснимым: пределы государственного или административного права одним

только фактом отграничения публичного от частного не выявляются, тогда как, напротив,

отграничение частного от публичного по сути своей равнозначно установлению понятия

самого гражданского права. Естественно поэтому, что та или иная трактовка дуализма

такого рода не может не отражать коренных тенденций буржуазной цивилистической

доктрины. Для того, однако, чтобы указанные тенденции обрели как можно более четкие

очертания, они должны быть обнаружены в разработке хотя и основных, но все же не

общетеоретических, а конкретноцивилистических правовых проблем.

С переходом к буржуазной формации круг таких проблем заметно расширяется и значительно

обновляется. Дают о себе знать ростки новых правовых институтов (например, авторского

или патентного права), не успевших выйти из зародышевого состояния или даже вовсе

неизвестных предшествующим формациям. Модернизируются многие традиционные правовые

феномены (например, в области семейного и наследственного права), сложившиеся до

утверждения капитализма, но ставшие непригодными к практическому использованию без

существенных преобразований. Меняются также границы действия и обусловленные этим

акценты теоретического анализа таких правовых образований, из числа которых одни

(например, узуфрукты) почти вовсе выходят из употребления, другие (например,

сервитуты) сокращают количество своих отдельных разновидностей, а третьи (например,

вексель), наоборот, завоевывают широчайшие области своего практического применения.

Но, несмотря на это, центральное место в системе цивилистических воззрений буржуазного

общества продолжают занимать те же проблемы, на которых сосредоточивалась и

цивилистика предшествующих исторических эпох: правосубъектность, право собственности,

договор. При этом каждая из перечисленных проблем вызвала к жизни такое многообразие

теоретических концепций, что они могут быть освещены лишь при более или менее

обособленном их рассмотрении.

Иоффе О.С.

Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической

мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного

права"

А. Правосубъектность

Первое слово о субъектах права вообще, в том числе субъектах гражданского права,

буржуазия произнесла устами естественно-правовой доктрины. Она же впервые ввела в

обиход термин <физическое лицо>, которому затем противопоставляются термины <моральное

лицо> во французской и <юридическое лицо> в немецкой юриспруденции.

Вместе с тем для естественно-правовой доктрины <физическое лицо>H- не просто термин,

но и определенная логическая категория, подкрепляемая всем ее учением о естественном

состоянии и отражении этого состояния в государственных законах. Действительно, если

человек обладает прирожденными правами, которыми он наделяется самой природой и

которые только фиксируются в государственных законодательных актах, то и субъектом

права он становится как некое естественное творение, как психофизическая особь, лишь

признаваемая государством, но не создаваемая им. А поскольку от природы все люди

равны, то такое же их равноправие должно быть закреплено юридически. Прямой переход от

естественного к юридическому равенству, минуя реальное состояние социального

неравенства, как раз и позволял естественно-правовой доктрине добиваться

провозглашения в законе формального равноправия, освящающего фактическую экономическую

зависимость одной части общества от другой.

Но при всей антинаучности взгляда на право как непосредственный рефлекс естественного

состояния, точно так же, как при полной очевидности классовой сути учения о формальном

равенстве независимо от социального неравенства, это учение в своих практических

выводах, в качестве антипода былому формальному неравенству, несомненно играло

прогрессивную роль. Недаром сторонники концепций, противопоставленных ему после

прихода буржуазии к власти, продолжая оперировать словами <физическое лицо>, но уже

только как термином, а не понятием, вместо <прирожденных>, говорят о <пожалованных>

или <делегированных> правах. Оторванные даже от вымышленного состояния естественного

равенства эти новые категории допускали любой произвол не только при законодательном

установлении правового статуса личности, но и в самом процессе осуществления

принадлежащих ей субъективных прав.

Наряду с правосубъектностью в целом, аналитическому изучению подвергаются и такие

раскрывающие ее содержание юридические явления, как право- и дееспособность. Оценка же

соотношения этих явлений обнаружила коренные разногласия между цивилистами Германии, с

одной стороны, и Франции, с другой.

Немецкая доктрина едва ли не единодушна в отождествлении правосубъектности с

правоспособностью. Такое единодушие наблюдается не только среди цивилистов,

подчеркивающих, что <юридическое понятие личности совпадает с понятием

правоспособности> (Барон), что правоспособность объединяет всех лиц, а разъединяет их

пол, возраст, недееспособность и т.Hп. (Тур), что <недееспособность не имеет никакого

влияния на правоспособность> (Козак), что <субъектом права или лицом является тот, кто

может иметь права> (Дернбург), и т.Hп. Аналогичные взгляды защищают также

государствоведы, административисты и др., когда они заявляют, что <правовое состояние

лица состоит единственно и исключительно в правоспособности> (Лабанд) или что

<личность или лицо есть способность быть носителем прав, одним словом,

правоспособность> (Еллинек).

В противоположность этому французская доктрина столь же единодушна в признании

правосубъектности, складывающейся из право- и дееспособности одновременно.

Определенную роль здесь, вероятно, сыграло самое французское законодательство,

пользующееся понятием состояния (capacité), а не право- и дееспособности. Сообразно с

этим юристы различают не столько право- и дееспособность в пределах каждого состояния,

сколько отдельные виды самих состояний. Так, Боннеказ насчитывает два состояния

(политическое и семейное), Планиоль - три (политическое, частное, физическое), а

Бодри-Лакантинери - пять элементов единого состояния (существование, имя, гражданство,

семья, местожительство). Но все они не сомневаются в том, что состояние есть

способность как обладать правами и обязанностями, так и осуществлять их.

Оставляя в стороне чисто национальные особенности, различающие немецкую и французскую

юриспруденцию, нельзя не напомнить об исторических традициях, под воздействием которых

эти разногласия возникли. Как ни стремился Наполеон упразднить прогрессивные

завоевания французской революции, слишком незначителен был отделявший его диктатуру от

этих событий хронологический интервал, чтобы полное и откровенное пренебрежение ко

всем еще памятным революционным лозунгам осталось незамеченным. В его кодексе поэтому

центр тяжести перенесен на равнообъемность правовых состояний, вместо того, чтобы

задерживать внимание на несовпадении их содержания, обусловленном разными причинами,

включая наличие или отсутствие гражданской дееспособности. Немецкое гражданское

законодательство складывалось и кодифицировалось в совершенно иной исторической

обстановке, когда буржуазные революционные лозунги отошли в область забытого прошлого

и потому отпали серьезные психологические преграды к ориентации всего лишь на минимум

равных прав с перечислением всех возможных отклонений от этого минимума, включая

вызванных ограниченной или отсутствующей дееспособностью. Отсюда и иная конструкция

правосубъектности по ее соотношению с гражданской право- и дееспособностью.

Не приводя других контроверз, возникавших при оценке гражданско-правового положения

личности в капиталистическом обществе, можно, однако, со всей определенностью сказать,

что физическое лицо сохраняло значение отправного пункта в различных теоретических

построениях лишь на ранних этапах формирования буржуазной цивилистической доктрины,

современных тому общеисторическому периоду, когда новая экономическая сила только еще

утверждала свое политическое господство. В дальнейшем личность отодвигается на задний

план и во всяком случае не привлекает к себе такого внимания, какое сосредоточивается

на юридических лицах - этих поистине универсальных правовых формах концентрации и в

особенности централизации капитала. И по мере того, как расширяются реальные

потребности капитала в использовании названной формы, существенные изменения начинает

претерпевать теория юридического лица.

Первыми к ее разработке обратились адепты исторической школы, прежде всего сам

Савиньи[109], на этот раз не только не ополчившийся против естественно-правовой

концепции, а наоборот, использовавший ее выводы в качестве исходных посылок для своих

собственных построений. В самом деле, просветительная философия XVII - XVIII вв.

объявляла субъективные права прирожденной принадлежностью физической личности,

которая, будучи признана законом, объявлялась им также юридически правоспособной. Но

юридические лица потому и называются юридическими, что они создаются не природой, а

правопорядком, и представляют собой не естественные, а фиктивные образования, на

которые искусственно распространяется юридическая способность правообладания.

Возможность такого распространения зависит всецело от воли государства, а

следовательно, юридические лица должны создаваться в строго разрешительном порядке.

Раз государство создает юридические лица, оно же вправе по собственному усмотрению их

упразднить. Как искусственные образования, лишенные воли, юридические лица не могут

быть субъектами уголовной ответственности. Но они вполне способны быть субъектами

гражданской (имущественной) ответственности, которая означает для корпорации

солидарную ответственность ее участников и для учреждения - ответственность за чужие

действия или действия других лиц.

Изложенная концепция, получившая наименование теории фикции, слишком прямолинейна в

своей реакционности, чтобы на это могли не обратить внимание даже буржуазные юристы.

Постулированная на реальности одних только физических лиц, она практически приводит к

их полному поглощению фикцией, когда вопрос переносится в плоскость лиц юридических.

Высказывались также опасения, что неуклонное следование ей должно было бы повлечь за

собой признание фикцией самого государства. Но особенно чувствительными с точки зрения

все более развивавшейся практики функционирования капитала были те ограничения свободы

образования юридических лиц, на которых теория фикции настаивала. Они и сыграли

решающую роль в весьма широком противопоставлении ей различных иных теоретических

концепций.

В одной своей части эти концепции опирались на юридические лица типа корпорации,

которая создается путем объединения капиталов и действует в интересах ее участников.

Такова, в частности, принадлежащая Планиолю теория коллективной собственности[110].

Суть ее состоит в том, что после образования юридического лица его имущество

становится собственностью всего коллектива, причем в такой мере, что ни один из

образующих этот коллектив индивидов не может считать себя собственником хотя бы какой-

то части коллективного имущества. Самое же юридическое лицо есть не что иное, как

своеобразный способ управления имуществом, принадлежащим коллективу. К той же группе

концепций примыкает теория совместной собственности, принадлежащей каждому участнику

корпорации целиком, без обозначения какой-либо доли, или теория ассоциации, согласно

которой свободно заключенный многосторонний договор позволяет его контрагентам,

условившись о соединении своих имуществ, полностью исключить последние из числа

возможных объектов взыскания со стороны их личных кредиторов (Варейль-Соммьер, Ван-

день Ёвель).

В другой своей части концепции, противопоставленные теории фикции, опирались на

юридические лица типа учреждения, которое создается путем выделения имущества для

строго определенных (например, благотворительных) целей и действует в интересах тех,

кого данное учреждение обслуживает. Такова, в частности, принадлежащая Бринцу теория

целевого имущества[111]. Суть ее состоит в том, что юридическое лицо личность

бессубъектная. Оно представляет собой имущество, принадлежащее не какому-либо

субъекту, а своему собственному предназначению - той цели, ради достижения которой

определенный имущественный комплекс был подвергнут соответствующему правовому

обособлению. Пока существует такая цель, то хотя бы исчезли все до единого

определившие ее физические лица, сохраняется юридическое лицо в своем качестве

Zweckvermögen - целевого имущества. К той же группе концепции примыкает теория органа,

должностного имущества или должностной личности, строящаяся на предположении, что если

сущность субъективного права состоит в закрепленных им границах власти, а субъект

права эту власть осуществляет, то и подлинными носителями правосубъектности

юридического лица должны считаться возглавляющие его должностные лица (Серман,

Гельдер).

Предпринимались также попытки сконструировать теоретическую модель, которая была бы

способна обнять юридические лица как корпоративного, так и учрежденческого типа.

Особенно выделяется в этом смысле конструкция, разработанная Иерингом[112]. Следуя

своим взглядам на субъективное право как юридически защищенный интерес, Иеринг

отмечает, что у юридического лица нет и не может быть своих собственных интересов, а

если оно тем не менее получает практическое использование, то лишь в качестве такого

приема юридической техники, который содействует удовлетворению интересов стоящих за

юридическим лицом подлинных дестинатариев его субъективных прав. В корпорации не

юридическое лицо как таковое, а отдельные ее члены являются действительными субъектами

права, поскольку создание корпорации связано с удовлетворением их интересов, а

правовая защита последних осуществима при помощи иска, обращенного против корпорации

ее участником. В учреждении роль подлинных субъектов принадлежит тем индивидам, для

обслуживания которых оно образовано, а известное еще Древнему Риму actio popularis

обеспечивает исковую защиту этих интересов, несмотря на то, что в отличие от

корпорации, учреждению не известны начала членства.

Нетрудно заметить, что охарактеризованные концепции, которые по замыслу их авторов

должны были бы противостоять теории фикции, во многих случаях сами далеко не полностью

освободились от ее влияния. Особенно наглядно это проявляется в рассуждениях Иеринга,

различающего юридическое лицо как всего лишь прием правовой техники и отдельных

дестинатариев как реальных обладателей субъективных прав. Достичь же полного разрыва с

фикцией Савиньи удалось лишь тем, кто противопоставляет ей свою собственную фикцию -

юридическое лицо как начисто деперсонифицированного субъекта, замененного

коллективным, целевым или должностным имуществом. Несмотря, однако, на очевидную

теоретическую непоследовательность, существенные практические сдвиги были все же

достигнуты. В самой большой степени это удалось теории, дедуцирующей фигуру

юридического лица из свободно заключаемого договора, так как если разрешительная

система не распространяется на договор, то с нею нельзя связывать и возникновение

юридических лиц, образуемых при его помощи. Но этот практический вывод не ставится под

сомнение и сторонниками иных взглядов, ибо хотя, например, концепция приема

юридической техники логически должна была бы прийти к оправданию разрешительной

системы, автор названной концепции о ней даже не упоминает. Что же касается теории

коллективной собственности, то она обнаруживает готовность поддержать аналогичное

практическое решение, не гнушаясь использованием в этих целях <коллективистской>

трактовки частнокапиталистического строя имущественных отношений.

Однако окончательная замена разрешительной системы явочной приурочивается не к

перечисленным концепциям, а к так называемой органической теории, несмотря на то, что

чисто хронологически она моложе одних, но старше других охарактеризованных конструкций

юридического лица. Своими методологическими корнями органическая теория уходит в

философию Спенсера. Юридическое содержание этой теории было разработано Гирке[113].

Исходное значение для Гирке приобретает проводимое им различие между романистской и

германистской концепциями. Первая индивидуалистична: она признает реальными только

физических лиц, объединения которых поэтому и становятся не более чем фикциями,

создаваемыми правопорядком. Вторая, нашедшая свое воплощение еще в средневековых

немецких общинах, корпоративна: она признает реальными также объединения, которые, как

и физические лица, появляются независимо от права, но, подобно последним, обязаны

праву приобретением свойства правосубъектности. Объединение - живой организм, живая

личность, в каких бы разновидностях оно ни рассматривалось. Душой корпорации является

ее общая воля, а телом - организм союза, тогда как в учреждении душа - это воля

учредителя, а тело - такое органическое установление, благодаря которому разные люди в

продолжение длительного времени становятся служителями учредительной воли.

Объединенное лицо - не только право, но и дееспособно. Это не <мертвое понятие>,

требующее чтобы его представляли другие лица, а живущее существо, которое как таковое

волит и действует. В актах своих органов и руководителей оно выступает столь же

непосредственно, как и отдельное лицо в речах, произносимых его устами, и в действиях,

совершаемых его руками. Будучи организмом, но организмом общественным, оно, с одной

стороны, как и человек, обладает телом с головой и членами, а с другой стороны, в

отличие от человека, допускает правовое регулирование своих внутренних

взаимоотношений. Но поскольку способность к правообладанию порождена его собственным

естеством, объединение появляется, ни у кого не испрашивая на это санкции. Не

разрешение, а простое признание со стороны государства сообщает объединению как

реальному организму правовое качество юридического лица.

Как видим, концепция Гирке открывает для образования юридических лиц самый широкий

простор. Однако насквозь пропитанная националистическим духом, она, по крайней мере за

пределами Германии, вызывала к себе весьма настороженное отношение, а пропагандируемая

ею биологизация правовых явлений не могла на рубеже XIX - XX вв. не производить

впечатления слишком наивного анахронизма. Критика этой концепции, как, впрочем,

одновременно и развитие ее, породили новую конструкцию юридического лица - теорию

социальной реальности, разработанную французскими юристами Мишу и Саллейлем[114].

При этом Саллейль прямо заявляет, что он полностью присоединяется к Гирке в признании

реальности юридических лиц, с одной лишь существенной оговоркой: это - не

биологическая или биосоциальная, а всецело и исключительно социальная реальность.

Цементирует такую реальность свойственное ей единство воли, которое в свою очередь

обусловливается единством целей в ассоциации (корпорации) и определенной учредителем

единой предназначенностью в учреждении. В ассоциации многочисленные воли формируются в

единое целое благодаря ее органам, а единая воля учредителя переживает его самого в

учреждении благодаря определенной системе организации последнего. Как ассоциации, так

и учреждения опираются на соответствующий имущественный субстрат, служащий достижению

определенных целей и удовлетворению определенных интересов. В целом же юридическое

лицо есть социальная реальность, которая, опираясь на определенный имущественный

комплекс и обладая общей волей, представляет собой связь людей, служащую их общим

интересам и достижению единой цели.

Оцениваемая в описательном плане, теория социальной реальности обладает тем

несомненным преимуществом, что ей удалось выявить свойственные юридическим лицам самые

общие признаки и более или менее адекватно выразить их в своих построениях с

одновременным обоснованием без какого бы то ни было биологизма таких же практических

выводов, к которым приходил Гирке, не покидая чисто биологической почвы. Но подлинное

общественное содержание юридического лица, специфика порождающих его и закрепляемых им

реальных общественных отношений остались для рассматриваемой теории такою же <вещью в

себе>, как и для всех без исключения ее предшественниц. Не удовлетворяла она и важным

с точки зрения господствующих сил практически-политическим потребностям, так как если

этим силам явочная система была нужна для образования юридических лиц типа корпораций,

то применительно к учреждениям их гораздо больше устраивала система разрешительная. Ей

были также свойственны сугубо конструктивные недостатки, связанные с формированием

юридически значимой воли, выражением этой воли и т.Hп., которые вызывали со стороны ее

противников многочисленные возражения.

Однако дальше теории социальной реальности цивилистическая доктрина промышленного

капитализма так и не продвинулась. Более того, впоследствии она принесла в жертву и те

позитивные выводы, которых ей удалось в известном объеме достичь. Во имя чего нужна

была такая жертва? Вот как обосновывает ответ на этот вопрос известный русский

цивилист Дювернуа[115].

Понятие личности в гражданском праве всегда, по его мнению, представляет собой

результат определенной юридической переработки, идет ли речь о лицах физических или

юридических. Эта переработка приводит к созданию обособленной сферы правоотношений,

обладающей признаками постоянства и объективной распознаваемости. Необходимость

подобного изменения гражданских правоотношений обусловлена не теми или другими

свойствами и потребностями отдельных лиц, а интересами самого гражданского оборота. И

когда мы обособляем правоспособность союза от правоспособности членов, разъединяем

сферы их прав и обязанностей, т.Hе. создаем юридическое лицо, мы прибегаем тем самым

лишь к определенному техническому приему, позволяющему выявить место привязки

правоотношений. Всякого рода иные попытки углубления содержания юридического лица,

обнаружения его скрытой сущности лишены научного смысла, ибо это явление не имеет

никакой другой сущности, кроме очевидной до осязаемости: юридическое лицо - всего лишь