Малявин В. Империя ученых
Подождите немного. Документ загружается.
выдающихся, воздвиг крепость со рвом и стал ждать того, кому он мог бы предложить свою
помощь» [ХоуХань шу, цз. 33, с. 12а]. Уже после реставрации ханьской династии Чжао Ган, глава
«большой фамилии» из Цинхэ, построил на границе уезда крепость, обучил латников и творил
бесчинства [Хоу Хань шу, цз. 77, с. 66]. То же самое в еще больших масштабах повторилось после
распада ханьской империи.
Вопрос о формах эксплуатации и статусе зависимого люда в хозяйствах «сильных домов»
относится к числу фундаментальных в социально-экономической истории раннеимператорского
Китая. К сожалению, источники не позволяют дать на него четкий ответ. За исключением рабства,
какие бы то ни было формы зависимости между частными лицами официальным законода-
тельством не фиксировались. Зачастую лица, подчиненные домашнему патриарху, именуются
просто «толпой», «множеством» (чжун). Для обозначения личнозависимых употреблялся целый
ряд терминов: рабы (нубэй, нупу), «домашние мальчики» (цзя-
106
Власть и общество в ханьском Китае
тун), «зеленые повязки» (цинтоу), наконец, просто «рты» (шэн-коу) и пр. Работники в хозяйствах
«сильных домов» звались обычно «арендаторы-гости» (дянькэ), «нанявшиеся гости» (ин-кэ),
«работающие взаймы» (цзяцзо), т. е. работники, получавшие землю и орудия труда от хозяина.
Иногда они фигурируют под общим названием «зависимые люди» (туфу). По мнению
большинства исследователей, основную массу держателей земли «сильных домов» составляли
арендаторы-издольщики, связанные с землевладельцем отношениями кабального должниче-ства и
выплачивавшие ему от половины до двух третей урожая (см. [Ebrey,c.201;73]).
Несомненно, крупные землевладельцы пользовались неустойчивостью экономического положения
простых крестьян, значительная часть которых, если не большинство, не могла свести концы с
концами. Доказательств тому немало, но мы ограничимся лишь несколькими. Интересные данные
об экономической жизни раннеханьской деревни содержатся в документах, найденных близ
Цзянлина (пров. Хубэй) в могиле некоего Чжан Яна, выполнявшего обязанности сельского старос-
ты. Среди них имеются записи о выдаче ссуд семенного зерна 25 крестьянским дворам. Указанных
в списках земельных участков крестьян - в среднем по 25 му на семью из 4-5 человек - не хватало
даже для прокорма, так как с одного му хорошей земли в ханьский период получали около 3 даней
зерна, а взрослому человеку для пропитания требовалось в месяц 1,5-2 даня [Ёсинами, 1978, с.
278]. О том, что множество крестьян постоянно не могли дотянуть до нового урожая,
свидетельствует Цуй Ши, который в своих «Пом^гячньтх указаниях для четырех сословий
народа» советует поздней весной «усилить охрану усадьбы, чтобы защититься от набегов
разбойников, которые, словно трава, появляются в весеннюю пору, когда голодно» [Хрестоматия,
1980, с. 221].
Естественно, деревенские богатеи выступали в роли ростовщиков и кредиторов малоимущих
крестьян. Так было со знакомым нам Фань Чжуном, который на поверку отнюдь не бескорыстно
«оказывал милость» жителям деревни. Он, по сообщению его биографа, «ссудил людям много
миллионов, а перед смертью велел сжечь долговые расписки. Услыхав про это, все должники
устыдились и наперебой ринулись к дому Фаней, чтобы рассчитаться» [Хоу Хань шу, цз. 32, с. 2а].
В надписи на
107
Деревенская община и «сильные дома»
стеле в честь некоего У Чжуншаня (II в.) сообщается, что он давал ссуды весной и осенью (то же
советовал Цуй Ши) и не настаивал на уплате долга. Люди «отовсюду приходили к нему просить
взаймы, и он никогда не говорил, что у него нет средств». У Чжуншань восхваляется также за то,
что он раздавал беднякам еду, оставшуюся после пиршеств [Хуань Гунчжу, с. 143].
Панегирики благодетелям деревни не могут скрыть обратной стороны медали. Тот же Цуй Ши
ярко обрисовал произвол «сильных домов» и горькую долю простых крестьян, задавленных бес-
просветной нуждой. «Высшие семьи, - писал Цуй Ши, - накапливают миллионные богатства,
приобретают земельные владения, не уступающие пожалованиям удельной знати. Они дают
взятки, чтобы заставить власти поступить несправедливо, держатусебя телохранителей,
чтобы запугивать простой народ. Они убивают невинных и хвастаются, что никто из их людей
не был казнен, как преступник, на рыночной площади. Так они живут, а после смерти пользуются
почестями, кок государи. Посему люди низших дворов в страхе топчутся, не зная, куда ступить.
Отцы и дети, склонив головы, рабски прислуживают богатеям и приводят к ним в услужение
жен и детей. Оттого богатеи, всего имея в избытке, день ото дня тпано-вятся еще богаче.
Бедняки, не имея необходимого, с каждым годом беднеют. Из поколения в поколение они живут,
словно пленники, и все же не имеют достаточно пищи и одежды. При жизни они изнемогают от
непосильного труда, после смерти их постигает несчастье остаться непогребенными. Если слу-
чится небольшой недород, и:л приходится идти по миру, хоронясь в придорожных канавах,
продавать жен и детей. Никакими словами не высказать, что значит не иметь никакой радости
в жизни!» [Цюань Хань вэнь, цз. 46, с. 9б]
й
.
Приведенный отрывок свидетельствует о существовании в то время многочисленной категории
крестьян, прочно привязанных к землевладельцу узами кабальной аренды. Они стояли явно ниже
свободных крестьян, что, по-видимому, было вообще характерно для отношений так называемых
аренды и найма в ту эпоху. Правда, для позднеханьского периода известно более десятка случаев,
когда ученые мужи и даже отпрыски служилых семей арендовали землю или нанимались на
работу. Однако работали они вдали от родных мест, причем нередко
108
Власть и общество в ханыжом Китае
жили под чужим именем и даже изменяли внешность [Ёсина-ми, 1978, с. 516-517]. Надо полагать,
наниматься было неприлично для тех, кто претендовал на высокое положение в обществе. Сам
Цуй Ши противопоставляет «высшие семьи» «низшим дворам». Вероятно, главы последних не
имели в его глазах всей полноты власти, подобающей семейному патриарху. Если в начале
правления Хань «гости» были призваны украшать дом патрона и имели личную свободу, то во II в.
они уже могли обрабатывать землю своего патрона. Тогда же появляются устойчивые
словосочетания «слуги и гости», «рабы и гости», «подлые гости». Таким образом, «гости»
составили новую категорию личнозависимого люда, получившую официальное признание в
раннесредневековую эпоху. То же относится и к такой категории невольного люда, как буцюй,
зафиксированной в источниках с конца II в. (см. [Крюков, с. 41]). Вместе с тем крестьяне-
издольщики в правовом и социальном отношении, как видно и из слов Цуй Ши, явственно
отличались от рабов. В позднехань-ской империи они числились в государственных реестрах
[Ёси-нами, 1978, с. 383].
Можно предположить, что постоянно углублявшееся имущественное и социальное расслоение в
ханьской деревне вело к распаду крестьянской общины. Процесс этот, правда, почти не
запечатлелся в сознании современников вследствие его большой продолжительности,
исторической связи «сильных домов» с общинной организацией, а также в силу того, что
возвышение «сильных домов» не изменило производственной структуры деревенского общества.
Судить о нем приходится большей частью по косвенным данным.
Для начала обратимся к свидетельству Дун Чжуншу, писавшего в конце II в. до н. э.: «богачи
ведут распутный образ жизни, выходящий за рамки дозволенного. Они расточительны сверх
всякой меры и тем возвеличивают себя... В городахони почитаемы, как правители, в общинах (ли)
они обладают богатством гунов и хоу» [Хань Шу, цз. 24а, с. 14б-15а]. Фразеология и пафос этой
инвективы традиционны для имперской идеологии. Но нам важнее сейчас то обстоятельство, что
«распутные богачи» соотнесены у Дун Чжуншу с традиционными формами деревенской
организации. По существу, речь идет о богатых крестьянах, представляющих верхушку общины.
(Подобная трактовка местной элиты в целом характерна для раннеханьского перио-
109
Деревенская община и «сильные дома»
да.) Недаром после реставрации ханьской династии в I в. чиновник Ду Линь заявлял: «В начале
царствования Хань могущественные кланы шести царств были ослаблены. В городах и общинах
не было семей, получавших большие доходы. В сельской местности не было людей, прибиравших к
рукам землю» [Дун Хань хуэйяо, цз. 306, с. 28].
Быстрый рост крупного землевладения в конце I в. до н. э. и последовавшие за ним внутренние
войны вызвали глубокие перемены в структуре деревенского общества. Изменился сам облик
деревни: усадьбы и крепости местных властителей не только зримо отличались от общинных
поселений, но и стали организующими центрами сельской жизни. Сохранилась любопытная
запись позднеханьского времени, гласящая: «Люди строят высокие башни и устанавливают на
них барабаны. В случае нужды поднимаются на крышу и бьют в барабан, чтобы жители
окрестных общин (ли) были оповещены об опасности и пришли на помощь» [Тайпин юйлань, с.
2694]. Здесь речь идет, очевидно, об усадьбах магнатов и подчиненных им жи~е-лях деревень.
Разительным контрастом с приведенным выше описанием Дун Чжуншу является сходное по
форме свидетельство Чжунчан Туна: «Дома могущественных семей сотнями тянутся друг за
другом, их плодородные поля простираются зсю-ду, их рабы исчисляются тысячами, их
зависимые люди - десятками тысяч. Лодки и повозки их торговых агентов проникают во все
пределы, огромные залы не могут вместить их сокровищ, в горных долинах не хватает места для
их буйволов, баранов и свиней» [ХоуХань шу, цз. 49, с. 22а].
Как видим, традиционные формы деревенских поселений не упоминаются Чжунчан Туном.
Община и ее уклад практически не нашли отражения и в «помесячных указаниях» Цуй Ши.
Свидетельством разложения общины служит и отмирание традиционной деревенской
администрации, о чем у нас будет возможность сказать подробнее ниже. О том же говорит упадок
общинного культа шэ и распространение индивидуалистичной религии в позднеханьский период.
До нас дошли и конкретные свидетельства перерастания в то время «сильными домами» рамок
прежних деревень. Примером могут служить могущественные кланы Сянъяна, о которых
сохранились относительно подробные сведения. В позднехань-ском Сянъяне выделялись пять
кланов - Пан, Ян, Дай, Ли и Си.
Первые четыре принадлежали к коренному населению области, основатель пятого, Си Чжэнь, был
сподвижником Лю Сю и получил от него удел в Сянъяне. Известно, что в конце II в. авторитетный
член клана Пан вел хозяйство на берегу реки Мяныыуй. Один из его сыновей жил в Сянъяне,
другой, вместе с большинством сородичей, несколько южнее места обитания отца. Клан Ян
расселялся к юго-востоку от областного города вокруг озера; одна его ветвь проживала на
северном берегу, другая - на южном. Клан Си первоначально осел в Сянъяне, но во II в. уже
владел рыбными озерами к северу от города. Что же касается клана Цай, то его преуспевавший
член Цай Чан (рубеж II-III вв.), по сообщению местной хроники, «имел прекрасные здания со
стенами из зеленого камня, украшенными резьбой; было у него несколько сотен слуг и 40-50
усадеб» [Уэда, 1970, с. 25-27].
Намеченные выше тенденции развития ханьской деревни требуют уточнения в свете природных и
хозяйственных особенностей различных регионов империи. В ханьском Китае можно выделить
шесть основных экономико-географических районов, или зон: северные пограничные области;
Гуаньчжун; равнина нижнего течения Хуанхэ (Гуаньдун); междуречье Хуайхэ и Янцзы и
Цзяннань; Сычуань; районы крайнего юга (к югу от Хунани и Чжэцзяна). Разумеется,
экологические условия на севере и юге, в центре и на периферии империи были неодинаковы
В экономически ведущих районах центра местная элита формировалась в условиях большой
плотности населения, интенсивного земледелия, оживленной торговли. Юг империи, несмотря на
экономический подъем и приток населения с севера, оставался в целом колонизуемой страной.
Еще во II в. районы среднего течения Янцзы казались северянам «презренной и ничтожной
местностью» [Хоу Хань шу, цз. 53, с. 8а]. Но к тому времени и в Цзяннани сложились крупные
поместья, игравшие ведущую роль в освоении новых земель и ассимиляции коренного
некитайского населения. Запись позднеханьского периода повествует о том, как магнаты юго-
западной окраины империи «учили» аборигенов ценить прелести цивилизации: «Поскольку многие
варвары были жестоки, злобны и неучтивы, богатые люди из больших фамилий приказали
выдать дурным варварам золото и ткани и пригласили их служить в домашней страже. Так
варвары стали
ПО
Власть и общество в ханьском Китае
111
Деревенская община и «сильные дома-
любить драгоценности и постепенно покорились власти Ханъ» [Чан Цзюй, с. 50]. В начале II в.
служащий области Куайцзи просил своего начальника не казнить непокорного магната, поскольку
это грозило мятежом горных племен [Хань шу, цз. 60, с. 1а]. Возможность быстрого расширения
производства с минимальными затратами побуждала землевладельцев юга заботиться о
сохранении имеющихся рабочих рук и захвате новых. Все они располагали крупными воинскими
отрядами, переходившими вместе с зависимыми крестьянами по наследству.
Различия в экологической ситуации на севере и юге обусловили и различное соотношение
общинной организации и уклада «сильных домов» в разных частях империи. На севере «сильные
дома» вырастали из крестьянской общины, наследуя многие ее традиции. Кроме того, особенности
сельскохозяйственного производства на севере, где требовались кооперация крестьянских дворов,
сочетание ручного труда и использования для пахоты буйволов, препятствовали установлению
полного контроля землевладельцев над деревней [Oti, 1977, с. 10]. На юге, где развивалась
культура заливного риса, положение крестьян было более неустойчивым. К тому же пестрый,
даже этнически неоднородный контингент подневольного люда южных магнатов не имел ни
традиций, ни единства. Поместье на юге явственно противостояло общинному укладу населения
горных районов.
Японский историк М. Кимура предложил оригинальный подход к проблеме регионального
характера деревенского общества в эпоху Хань. Он выделил в ханьской империи две зоны,
различавшиеся по типу распространенных там оросительных систем. Одна из них, названная им
парвичной, характеризовалась мелкими ирригационными сооружениями, контролировавшимися
верхушкой местного общества. Другая, вторичная, охватывала районы, где существовали круп-
Почтительный сын -это тот, кто огорчает отца и мать разве что своей болезнью.
Конфуций
Власть и общество в ханьском Китае
112
ные оросительные системы, требовавшие контроля со стороны центральной власти. По данным М.
Кимуры, первая зона соответствовала в основном территории так называемых старых уездов,
появившихся еще в эпоху Чжаньго, вторая -территории «новых» уездов, учрежденных уже после
образования империи, главным образом, в связи с освоением новых земель [Кимура, 1965].
Основываясь на выкладках М. Кимуры, другой японский исследователь - К. Цурума
систематизировал встречающиеся в ханьских династииных историях упоминания о местных могу-
щественных кланах по региональному признаку. Он пришел к выводу о большей концентрации
«сильных домов» в старых, восходивших к древним поселениях [Цурума, 1978, с. 11]. Это может
означать, что главной опорой деспотической государственности были вновь освоенные земли на
востоке и юге империи. К. Цурума также проследил по регионам дифференциацию
провинциальной элиты по категориям, упомянутым в источниках [Цурума, 1973, с. 9].
«Большие «Могущественные «Служилые «Богачи» фамилии» люди долга» кланы»
Гуаньдун 44 34 16 19
Гуаньчжун 11 20
2
26
Северные
области 16 12
3
1
Сычуань 46 4 2 5
Район
Хуайхэ -
Янцзы
31 25
5
12
Крайний юг 4 -
-
-
Приведенные данные весьма условны, поскольку отражают прежде всего субъективное мнение
современников и хронистов. Критерии же квалификации «сильных домов», бесспорно, были
неодинаковы в разных районах. Вместе с тем заметное преобладание наиболее общего термина
«большая фамилия» для окраинных областей империи может служить косвенным указанием на
недифференцированность и соответственно большую замкнутость «сильных домов» в условиях
неразвитой экономики юга. Господствующий слой местного общества в центральных районах
отличался более сложной структурой.
113
Деревенская община и «сильные дома»
В любом случае в лице «сильных домов» мы имеем дело не с организованным и четко
фиксированным слоем, но с довольно аморфной элитой, определявшейся в субъективных
понятиях «могущества», «богатства», «авторитета» и т. п. На облике «сильных домов» лежит
печать особой исторической двойственности. Будучи продуктом распада общинно-родового строя
и развития классовых отношений, «сильные дома», как форма социальной организации, были
ориентированы назад, к архаическим временам. Они моделировали себя по образцу клановой
структуры доклассовой эпохи и утверждали квазиобщинный порядок. В итоге они не сумели
превзойти рамки домашнего рабства, замкнутость деревенской общины, и, хотя в их укладе легко
различить черты как рабовладения, так и феодализма, они не создали ни рабовладельческого, ни
феодального общества и публичных институтов, соответствующих данным типам классовых
отношений. На ограниченность исторических потенций «сильных домов» указывает и внутренняя
слабость их организационной структуры, характеризовавшаяся сочетанием принципов иерархизма
и абсолютной власти предводителя. Как следствие, ни один из них не стал созидательной силой
общественного развития. Статус в раннеимператорском Китае воспринимался как формальная и
отчужденная от личности величина. Личная же преданность господину так и осталась вне закона.
Проблема отмеченной двойственности, если угодно, «половинчатости» социального уклада
«сильных домов» - ключевая проблема исторического развития раннеимператорского Китая.
Нельзя решить ее, ограничиваясь анализом структуры деревенского общества. Процесс
возвышения «сильных домов» необходимо рассмотреть в широкой исторической перспективе, в
свете его влияния на организацию господствующего класса империи.
Местная элита
и центральная бюрократия
ЗНАКОМСТВО С УКЛАДОМ «СИЛЬНЫХ ДОМОВ» позволяет судить о некоторых основных
чертах ханьского общества. Оно дает основание говорить применительно к древней империи о
ячеистой структуре экономики, базировавшейся на довольно замкнутых поместьях. Внутри
«сильных домов» существовали социальное неравенство и отношения эксплуатации, но классовые
антагонизмы в них были скрыты под оболочкой патриархальных отношений. Уклад «сильных
домов» отображает незавершенный переход к классовому обществу, когда процессы
классообразования еще не привели к разрыву с архаическим наследием. Патриархальная оболочка
«сильных домов» обусловила слабость «горизонтальных» классовых связей. Основными
факторами политической интеграции в китайской империи являлись военная сила и идеология. Не
случайно и воцарение, и реставрация ханьской династии были результатом победы неоднородной
в социальном отношении региональной группировки «сильных домов», боровшейся за власть с
другими такими же группировками.
Отмеченные особенности социальной организации ханьской империи мы можем наблюдать на
примере взаимоотношений среди местной элиты, отличавшихся особой двойственностью и
противоречивостью. Хотя верхушка местного общества, как мы увидим, представляла собой
весьма компактный и обособленный круг семейств, отношения внутри него далеко не всегда были
дружественными. По страницам ханьских хроник рассыпаны десятки упоминаний о жестоких
распрях и кровной мести среди местных магнатов, считавших месть за родича или друга делом
чрезвычайной важности. Для этого
115 Местная элита и центральная бюрократия
могли жертвовать всем своим состоянием, не жалели ни сил, ни времени и действовали всеми
возможными способами. Так, некто Су Бувэй прорыл подземный ход к дому убийцы своего отца
и, не застав обидчика на месте, зарубил его жену и ребенка без ущерба для собственной репутации
[Хоу Хань шу, цз. 31, с. 19а]. В другом случае Ян Цю, отпрыск влиятельного в округе семейства,
убил служащего, оскорбившего его мать, сжег дом обидчика и не только не понес наказания, но,
напротив, «снискал себе славу» и сделал быструю карьеру [Хоу Хань шу, цз. 77, с. 12а].
Популярность обычая кровной мести среди верхов ханьского общества внушала серьезное
беспокойство идеологам империи [Хань шу, цз. 72, с. 256; Хоу Хань шу, цз. 28а, с. 46].
За присущими местной элите щепетильностью в вопросах чести, легко уязвимым самолюбием,
страхом быть опозоренным нетрудно разглядеть острое соперничество между отдельными ее
представителями, которое в свою очередь проистекало из их разобщенности и отсутствия вполне
объективного и узаконенного критерия социального статуса. Не случайно рознь была особенно
сильна среди наиболее замкнутых «сильных домов» юга, где она доходила до стремления
насолить друг другу «из принципа» даже в ущерб собственным интересам и в конце концов
воспрепятствовала созданию устойчивого самостоятельного государства южан после распада
ханьской империи.
Слава и. позор подобны страху. Знатность подобна великому несчастью в жизни. Что значит слава и позор
подобны страху? Это значит, что нижестояш,ие люди приобретают славу со страхом и теряют ее тоже со
страхом. Что значит знатность подобна великому несчастью в жизни? Это значит, что я имею великое
несчастье, потому что я дорожу самим собой. Когда я не буду дорожить самим собой, тогда у меня не будет и
несчастья. Поэтому знатный, самоотверженно служа людям, может жить среди них. Гуманный,
самоотверженно служа людям, может находиться среди них.
«Дао-дэ цзин»
Власть и общество в ханьском Китае
116
Таким образом, политика в обществе провинциальных магнатов - арена борьбы за первенство, где
каждый должен сам постоять за себя и где отсутствует эффективный механизм устранения
соперничества и розни. Это не значит, конечно, что антагонизм в кругах местной элиты был вовсе
непреодолим - в конце концов у предводителей «сильных домов» было много общего между
собой. Но едва ли не единственным, хотя и чрезвычайно гибким, средством налаживания
сотрудничества были узы брака. Показательный эпизод содержится в биографии позднеханьского
деятеля Лю Фана, где сказано, что Лю Фан враждовал с несколькими чиновниками, в том числе со
своим земляком Тянь Юем. Впоследствии, записано далее, «Тянь помирился и связал себя
брачными узами с семьей Лю Фана» [Саньго чжи, цз. 14, с, 38а]. Известно, что во II в. по крайней
мере три из пяти крупнейших кланов Сянъяна были породнены между собой [Яно, 1976, с. 107].
Брачными узами были связаны и наиболее могущественные кланы Наньяна.
Однако не следует переоценивать эффективность брачных связей, не устранявших объективных
причин соперничества и конфликтов. Любопытное тому свидетельство - деятельность Чжао
Гуанханя на посту правителя Инчуани в 73 г. до н. э. До его назначения на эту должность
могущественные кланы области были породнены друг с другом и сообща оказывали давление на
администрацию. С помощью подложных писем и клеветнических слухов Чжао Гуанхань быстро
рассорил местных магнатов, впредь отказавшихся заключать друг с другом брачные союзы [Хань
шу, цз. 76, с. 2а]. Тактика Чжао Гуанханя, надо сказать, типична для ханьской бюрократии,
действовавшей по принципу «разделяй и властвуй». Нередко провинциальные правители
намеренно приближали к себе одних магнатов и отстраняли других, натравливая соперничавшие
фракции друг на друга (см. [Хань шу, цз. 83, с. 12б-13а, цз. 90, с. 14а]).
Единство, таящее в себе семена раздоров, вражда, готовая смениться согласием, - таковы два
аспекта политики в местном обществе, две стороны единого целого. Локальные лидеры - всегда
друзья-враги в отношениях между собой. Надо полагать, конфуцианская ученость потому и была
столь охотно воспринята провинциальной элитой, что она предоставила ей некие «объективные»
критерии престижа, отсутствовавшие в ее обществе. Но заслуживает внимания не само наличие
единства и вражды в обще-
1 1 V Местная элита и центральная бюрократия
стве местной элиты, а соединение именно крайностей кровной вражды и кровного союза. В этом,
несомненно, отобразились отмеченные выше гомогенность и разобщенность местной элиты.
Подобная форма регулирования общественных отношений, определявшая статус в категориях
клановой организации, являлась наследием родового строя. Однако в условиях имперской госу-
дарственности этот реликт архаической эпохи был в значительной мере заслонен идеалами и
ценностями традиции ученых-чиновников, составлявших правящую верхушку империи.
Двойственный характер отношений внутри местной элиты полезно сопоставить с отношением к
ней имперской бюрократии, которое по-своему тоже отмечено печатью врожденной
двойственности. Хотя официально «сильные дома» отнюдь не были в чести у администрации, в
действительности они имели ряд преимуществ, позволявших им легко интегрироваться в
бюрократическую систему. Богатство открывало местным магнатам двери в чиновничьи
канцелярии, а низкие ставки поземельного налога позволяли им наживаться за счет эксплуатации
арендаторов-издольщиков. «Милосердие государя не проникает всюду, оно распространяется
только на властных и сильных», - замечал по этому поводу позднеханьский историк Сюнь Юэ
[Хань цзи, цз. 7, с. За-б].
За время царствования ханьской династии характер взаимоотношений между центральной
властью и провинциальным обществом - взаимоотношений, составивших стержень всей
социальной и политической истории императорского Китая, -претерпел известные изменения. В
раннеханьский период, особенно при У-ди и его преемниках, правительство часто переселяло
кланы, пользовавшиеся влиянием на периферии, в столичный район. На языке государственных
деятелей это именовалось «искоренением зла без применения насилия». Переселению подлежали
семьи сановников рангом 2 тыс. даней и выше, богачей, владевших имуществом стоимостью более
3 млн. монет (иногда квоту снижали до 1 млн.), и просто «властные и могущественные люди»,
выявить которых должны были провинциальные власти. Напомним, что усилению контроля над
«сильными домами» способствовало учреждение в 107 г. до н. э. должности инспекторов округов.
Первые ханьские императоры насильственно разъединяли крупные кланы и щедро награждали
чиновников, умевших обуздать магнатов.
118
Власть и общество в ханьском Китае
С середины I в. до н. э. ханьский двор был вынужден отказаться от жесткого курса в отношении
провинциальных магнатов. После 40 г. до н. э. их больше не переселяли к столице, и, хотя спустя
двадцать лет некий сановник заявлял, что на востоке империи появилось много богатых семей,
которые следовало бы переселить, и даже вызвался самолично подать пример, его предложение
осталось без внимания. Безуспешной оказалась попытка законодательно ограничить размеры
земельной собственности, предпринятая в конце столетия. Потерпели неудачу и реформы Ван
Мана по усилению государственного контроля над экономикой. Внушительным подтверждением
силы провинциальной элиты служит провал обмера пахотных земель в империи, затеянного в 39 г.
основателем позднеханьской династии Гуан У-ди. Возмущенные действиями бюрократии,
местные магнаты «повсюду поднимали мятежи, убивали старших чиновников» [Хоу Хань щу, цз.
16, с, 16а]. Со своей стороны служащие сообщали двору ложные сведения, угодные
землевладельцам. В бессильном гневе Гуан У-ди казнил более десяти ответственных чинов.
Волнения удалось подавить, пообещав прощение каждым пяти мятежникам, принесшим голову
шестого [Хоу Хань шу, цз. 16, с. 166]. Но от обмера земель пришлось отказаться, и об ограничении
земельной собственности уже больше не было и речи. За исключением короткого периода, в 80-х
годах I в., не действовала государственная монополия на соль и железо. Децентрализация надзора
за ирригационной сетью также оказалась на руку влиятельным провинциальным кланам [Ёсинами,
1978, с. 370 и ел.].
Устои китайской империи неизменны. Традиционный образ беспристрастного чиновника
занимает почетное место и
Бай-гун задал вопрос Конфуцию:
- Можно ли говорить намеками?
- Почему же нельзя ? - отвечал Конфуций. - Кто знает, что значат слова? Тот же, кто знает,
говорит без слов.
«Хуай Нань-цзы»
119 Местная элита и центральная бюрократия
на страницах позднеханьских хроник. Цзо Сюн, будучи инспектором Цичжоу, «не желал иметь
дела с влиятельными семьями» [Хоу Хань шу, цз. 61, с. 1а]. Инспектор столичного округа Жэнь
Фань «закрывал ворота управы, жил сам по себе, не искал связей с могущественными людьми,
исполнял законы, выправлял себя» [Хоу Хань шу, цз. 37, с. 46]. Ван Хуань, будучи правителем
области, «служил безупречно, не шел на уступки могущественным людям» [Хоу Хань шу, цз. 76,
с. 13а]. Таков идеал, который вносит смысл в эмпирическую жизнь, но не обязан соответствовать
ей. Ни один чиновник, заботившийся о своей карьере, не мог пренебрегать интересами местной
элиты. За любую вспышку недовольства на вверенной ему территории он первый был в ответе^.
Нередко местные магнаты были достаточно могущественны для того, чтобы убирать неугодных
им людей в администрации, включая провинциальных правителей [Хоу Хань шу, цз. 31, с. 18а, цз.
56, с. 20а, цз. 82а, с. 8а]. Недаром сестра Гуан У-ди как-то в шутку напомнила императору: «Когда
ты был простолюдином, ты прятал беглых преступников, и чиновники не смели приблизиться к
твоему дому» [Хоу Хань шу, цз. 77, с. 46]. Но обычно все заканчивалось мирным компромиссом и
сотрудничеством обеих сторон к их обоюдной выгоде.
В какой-то мере двойственность отношений имперских властей и «сильных домов» отразилась в
традиционном для китайской историографии сочетании образов «строгих» и «добродетельных»
чиновников. Первый олицетворяет линию жесткого бюрократического контроля, и эпизоды
расправы над местными тиранами присутствуют в жизнеописаниях почти каждого «строгого
чиновника». Биографии «добродетельных» служащих воплощают больше культуртрегерскую и
организаторскую миссию империи. Их герои пропагандируют конфуцианский ритуализм,
учреждают школы, заботятся о росте населения и распашке новых земель. Такого администратора
«сильные дома» могли только приветствовать. Идеальный образ «добродетельного чиновника» -
идеологическое порождение процесса постепенной консолидации ханьского режима на основе
смычки бюрократии и местной элиты. Примечательно, что если в книге Бань Гу выделено 13
«строгих» и 6 «добродетельных» чиновников, то у Фань Е помещены 12 биографий «доброде-
тельных» чиновников и только 7 - «строгих». И все же консоли-
120
Власть и общество в ханьском Китае
дация власти ханьского дома под эгидой управления посредством «добродетели», «великодушия и
милосердия»
10
не исключала трений между имперской администрацией и частью провинциальных
магнатов, существования внутри последней «зловредных людей», угрожавших официальному
порядку. Эту политическую силу, игравшую важную, если не ведущую роль в свержении
династий, можно назвать контрэлитой.
Мы можем взглянуть на политическую жизнь империи и с другой стороны - со стороны
провинциальной элиты. Последняя была и чувствовала себя полновластной хозяйкой округи.
Подкрепляя свои амбиции религиозными мотивами, местная элита покровительствовала
локальным культам, шаманам и разного рода «святым людям», формально отвергавшимся им-
перскими властями. Невзирая на официальные запреты, она подражала знати и высшему
чиновничеству во всем - от особняков и фамильных гробниц до утвари и одежды. Роскошь, спесь
и снобизм провинциальных магнатов лишь изредка вызывали противодействие блюстителей
закона. Диу Лунь, заступив на должность правителя Шу, обнаружил, что в области «земли
плодородны, служащие богаты. Многие семьи среди подчиненных имели по нескольку десятков
миллионов монет. Все они разъезжали в изящных колясках и на холеных лошадях, бахвалились
богатством». Диу Лунь стал отбирать на службу бедных и целомудренных мужей [Хоу Хань шу,
цз. 41, с. 4а]. Даже местный хронист признавал, что могущественные семьи Шу, «соперничая в
богатстве... нарушали приличия», хотя объяснял это развращающим влиянием циньской династии
[Чан Цзюй, с. 33]. «Не имея даже печати низшего служащего, они носят одежду со звездами и
драконом (как высокопоставленные чиновники. - В. М.)», - писал о провинциальных магнатах
Чжунчан Тун [Хоу Хань шу, цз. 49, с. 25а].
Рыхлость структуры местного общества обусловила большое разнообразие бытовавших в нем
критериев социального статуса, который по совокупности определялся неоднородными при-
знаками - происхождением и личной доблестью, ученостью и богатством. Однако решающую роль
играла, по-видимому, чиновничья карьера, служившая для местной элиты мерой жизненных
успехов. В надписи на стеле, посвященной Цао Цюаню (185 г.), правителю уезда Хэян,
выражалось сожаление, что со времен реставрации ханьской династии «старые фамилии и со-
121 Местная элита и центральная бюрократия
вершенствовавшие себя мужи» уезда не удостоились чести попасть в число штатных чиновников
[Ван Фанган, с. 608]. Помещенный здесь же список лиц, пожертвовавших на сооружение стелы,
проливает некоторый свет на иерархию в верхах местного общества. Первыми стоят имена двух
саньлао и человека, призванного ко двору благодаря его учености. Второй ряд составляют имена
трех служащих уездной управы, являвшихся, по-видимому, инициаторами сооружения стелы.
Далее следует длинный перечень отставных служащих по старшинству звания. Последний ряд
отведен не имеющим титулов «почтенным людям» уезда. Отдельно стоит имя некоего «ученого,
не состоящего на службе», который не был коренным жителем уезда [Ван Фанган, с. 610-616]. Как
видим, порядок расположения имен в целом соответствует бюрократической субординации.
Некоторые данные позволяют считать, что должности собственно деревенской администрации не
удовлетворяли местных магнатов. Интересным свидетельством на этот счет является выбитый на
стеле позднеханьского времени текст своеобразного договора между неким Чжан Цзином и
властями уезда Вань в Наньяне. Чжан Цзин брал на себя расходы по организации официального
праздника начала весны в размере 600 тыс. монет (ежегодно?). За эту услугу Чжан Цзин просил
освободить его семью от отбывания повинностей и службы в местной управе или сельским
старостой [Чжан Цзесян, 1963, с. 1-3]. Известны случаи, когда честолюбивые молодые люди
отказывались от службы на посту сэфу, слишком хлопотной и неблагодарной в их глазах
[ХоуХань шу, цз. 41, с. 16, цз. 35, с. 16а, цз. 24, с. 16].
Местная верхушка, явно не желая ограничивать себя рамками деревни, стремилась упрочить свое
положение службой в уездной и особенно областной управах, дававшей реальные шансы на
карьеру штатного чиновника. Во II в. магнаты Ба, добиваясь раздела области на две части, даже
предлагали за свой счет содержать новую областную управу [Чан Цзюй, с. 7]. Влиятельные главы
«ведомства заслуг» в провинциальных управлениях, непосредственно контролировавшие местных
служащих, часто характеризуются хронистами как члены «потомственно выдающихся фамилий»
[Хоу Хань шу, цз. 10а, с. 6а, цз. 16, с. 24а, цз. 62, с. 126, цз. 11, с. 186].
Вполне естественно, что семьи, получившие доступ в верхние эшелоны провинциальной
администрации, стремились
122
Власть и общество в ханьском Китае
удержать завоеванные позиции. По-видимому, должности в провинциальных управлениях нередко
наследственно закреплялись за той или иной семьей и считались как бы ее фамильным
достоянием, так что даже фамильный знак такой семьи мог быть производным от характера ее
служебной деятельности [Хэ Чанцюнь, 1964, с. 185]. Надо полагать, именно такова была
подоплека появления с рубежа новой эры терминов «фамилия уезда» и «фамилия области» [Хоу
Хань шу, цз. 31, с. 106, цз. 33, с. 116].
В позднеханьский период складывается круг семейств, прочно контролировавших штат местной
администрации. Например, в биографии ученого Сюэ Ся (конец II в.), уроженца северо-западной
области Тянынуй, записано: «В Тяньшуй прежде имелись четыре фамилии - Цзян, Янь, Жэнь и
Чжао. Все назначения в областную управу зависели от них, а Ся, будучи родом из простой семьи,
не хотел подчиняться им. Четыре фамилии хотели сообща заставить его повиноваться» [Саньго
чжи, цз. 13, с. 316]. В книге Чан Цзюя для каждого уезда в Сычуани перечисляются влиятельные в
нем фамилии, обычно от трех до пяти кланов. По поводу же уезда Ханьань (область Шу) сообща-
ется, что среди четырех именитых фамилий уезда две «занимали исключительное положение в
области и распоряжались отбором служащих» [Чан Цзюй, с. 40]. Это сообщение указывает на
существование в провинциальном обществе позднеханьского Китая специфически служилой
элиты. О том же свидетельствует и биография ученого Чжан Ши из области Пинъи, о котором
сказано, что он был родом из неименитой, небогатой семьи. Шестнадцати лет Чжан 1'зи поступил
на службу в областную управу, но, «будучи родом из неименитого дома и памятуя о том, что
ему нечем гордиться, [Чжан Цзи] постоянно упражнялся в письме и писал докладные записки,
давал старшим служащим то, в чем они нуждались, и так приобрел известность» [Саньго чжи,
цз. 15, с. 96].
Провинциальная администрация в позднеханьском Китае была весьма далека от роли послушного
орудия центральных властей. По существу, она стала автономной системой внутри имперской
бюрократии, что, впрочем, современникам казалось естественным и отчасти даже желательным.
Правитель области мог с гордостью заявлять императору: «Ваш слуга принимает к сведению
высочайшие указы, и только», подразумевая, что со
123 Местная элита и центральная бюрократия
всеми текущими делами управления успешно справляется начальник «ведомства заслуг» в его
управе [Хоу Хань шу, цз. 76, с. 13а]. Цуй Ши отмечает, что провинциальные власти не считаются с
распоряжениями двора, и приводит популярную в его время поговорку: «Приказы из округов и
областей подобны раскатам грома. Императорские эдикты висят для украшения стен» [Цюань
Хань вэнь, цз. 46, с. 12а].
Царствование позднеханьской династии отмечено консолидацией локальной элиты на базе
иерархии статусов, сопряженных с бюрократической лестницей. Эта консолидация позволила
провинциальным магнатам фактически разделить власть между собой, хотя отнюдь не устранила
ни внутренних противоречий в местном обществе, ни его организационной рыхлости. Фактор
соперничества и связанные с ним амбиции и мотивы личной доблести продолжали играть важную
роль в публичной жизни местной элиты. Все это не могло не влиять на центральную бюрократию,
о которой речь впереди.
Бюрократия раннеимператорского Китая по многим гунк-там, и прежде всего свойственным ей
порядком отбора чиновников, существенно отличалась от бюрократической организации поздних
империй с ее отлаженным механизмом экзаменационной системы. Ученые люди средневековья
находили государственное устройство ханьской державы примитивным и благоприятствовавшим
коррупции. С их мнением можно согласиться - в конце концов исторически малоопытная ханьская
бюрократия представляла ранний этап становления бюрократической государственности. И все же
многое из того, что позднейшие критики ханьских институтов считали недостатком, ханьским
современникам показалось бы скорее достоинством. Государственные мужи Хань отнюдь не
стремились полностью
Не беспокойся о том, что у тебя нет высокого чина. Беспокойся о том, достоин ли ты того, чтобы иметь
высокий чин. Не беспокойся о том, что тебя не знают. Беспокойся о том, достоин ли ты того, чтобы тебя
знали.
Конфуций
Власть и общество в ханьском Китае
124
обезличить и унифицировать процедуру выдвижения на службу. Не регламенты и статуты, а
личные достоинства кандидата и умение распознать «истинный талант» были для них главными
условиями благого правления. Они подходили к политике с меркой не среднего человека, а гения,
идеология затмевала для них административную практику. К примеру, когда сановник Цзо Сюн в
30-х годах II в. предложил ввести возрастной ценз для рекомендуемых на службу, он сделал
исключение для тех, кто окажется подобным добродетельнейшему ученику Конфуция Янь Хою. И
претенденты немедленно нашлись. Персоналист-ские воззрения той эпохи еще откровеннее
выразили влиятельные противники формы, прямо заявлявшие, что в империи принято «отбирать
на службу по личному таланту и не связывать себя установленными правилами» [Дун Хань
хуэйяо, с. 83].
В ханьской политической культуре человек еще не заслонен «системой»; за ним признаются и,
более того, от него требуются исключительные личные качества, ставящие его выше всяких
формальностей. Ханьский двор не только допускал, но и, по всей видимости, сознательно
ориентировался на сосуществование различных методов и критериев отбора на службу, причем
значимость каждого из них менялась по мере политической эволюции империи.
От прежних времен ханьская династия унаследовала правило, в соответствии с которым чиновник
в ранге 2 тыс. даней и выше после трех лет службы мог рекомендовать на службу близкого
родственника, обычно брата или сына (привилегия жэнь). Если рекомендованный выдерживал
испытательный срок, его назначали на штатную должность. Хотя этот обычай, неоднократно
подвергавшийся критике как противоречащий принципу отбора служащих по личным доблестям,
в 7 г. до н. э. был запрещен, он неоднократно упоминался в позднеханьских источниках и в среде
тогдашней бюрократии и отнюдь не считался незаконным [Bielenstein, 1980, с. 133].
В начале царствования Хань среди чиновников имелись так называемые бо ши - официально
назначенные «знатоки» разных политических доктрин, имевшие своих учеников. Взойдя на
престол, У-ди повелел, в противовес указанной системе, ограничиться преподаванием пяти
конфуцианских канонов. С этой целью в 124 г. до н. э. была учреждена Столичная школа (тай сюэ)
с 50 учащимися, отобранными провинциальными
125 Местная элита и центральная бюрократия
властями. Учащимся предлагались на выбор экзамены трех степеней сложности, и в случае успеха
они могли претендовать на невысокие должности
11
. Численность обучающихся в школе
постепенно возрастала. К середине I в. до н. э. их насчитывалось 200 человек, а к рубежу н. э. -