Михайлов А.В. Языки культуры

Подождите немного. Документ загружается.

518

Раздел II

зость того, что, будучи образцом, всегда здесь и сейчас и что всегда совре-

менно; не близость того, что, начавшись в незапамятные времена, за дол-

гие века стало тем же самым и иным, самим собою и иным, как «ан-

тичное» в культуре конца XVIII в. Нет, это близость именно начала и

такого конца, который возвращается к своему детству и — в качестве

риторического слова — умирает, отрицая свое рождение. Так вся эта

риторическая культура, которая отмирает постепенно, а по мере тысяче-

летий — умирает стремительно на рубеже двух веков, XVIII и XIX; она

отмирает от поисков исконных начал, от углубления в исконность, в

непосредственность поэтического слова, такого, которое было бы в до-

подлинном смысле глаголом действительности или глаголом истори-

ческого бытия.

Мне хотелось бы подчеркнуть, что тут не простой параллелизм

или простое сходство разных эпох, а глубокая органическая связанность

времен начала риторической системы и времен ее конца. Сама культу-

ра рубежа XVIII—XIX вв. прекрасно отдает себе отчет в этом перевер-

нутом образе истории, обращенном к началам культуры. На хрестома-

тийной картине В. Г. Тишбейна «Гете в Кампанье» (1787) поэт возлежит

«на разбитом египетском обелиске, за ним греческий рельеф с изобра-

жением Ореста и Пилада перед Ифигенией, в то время как опрокинутая

капитель и сам ландшафт Кампаньи, с акведуком и гробницей Цеци-

лии Метеллы, представляют римскую древность»

. То, что на полотне

просто сопоставлено, то в сознании эпохи, которое становится сознанием

историческим, разъединено как важнейшие вехи движения вглубь исто-

рии:

Рим, Греция, еще более архаический и загадочный слой — Египет.

Сознание историческое, но еще борющееся с релятивистскими хо-

дами мысли, не привыкшее и пока не желающее привыкать к безоста-

новочному скольжению смыслов; уход в глубь истории, но не ради исто-

рии,

а для того, чтобы остановиться на абсолютной прочности, но только

уже не в риторике, а в самой правде, исконности. «Каждый пусть будет,

по-своему, греком! Но только пусть будет!»

— эти слова принадлежат

Гете и произнесены поздно — в 1817 г. Однако именно такое ощуще-

ние — ощущение необходимости стать греком — пронизывает культу-

ру конца XVIII в., и этот призыв слышит каждый чуткий художник —

Гете, Карстенс, Жак Луи Давид, Гельдерлин. Все разные художествен-

ные миры: Давид и Гельдерлин, даже Гете и Карстенс, поскольку Гете

долгое время не был в состоянии почувствовать Карстенса, его замыслы

и устремления. Греция — не просто устремленность к идеалу, реально-

му или выдуманному, а наклон самой эпохи в эту сторону греческого,

так концы узнают себя в началах.

Kruft И. W. Goethe und die Architektur // Pantheon, 1982, Bd. 40, S. 285.

Goethe. Berliner Ausgabe. Berlin, Weimar, 1974, Bd. 20, S. 273.

Античность

как идеал и культурная реальность... 519

Гете в конце века работал над эпосом об Ахилле, почитая за честь

быть одним из гомеридов. Любая субъективность мечты и порыва здесь

поддерживается исторической возможностью. Непонятные современни-

кам взлеты и восторги Гельдерлина, отпечатлевшие неповторимость на

редкость своеобразного творческого дарования, коренятся в том же стрем-

лении быть греком — среди греков, в идее экстатической полноты жиз-

ненного бытия в греческом духе. Это была уже мысль Винкельмана, но

едва ли, стремясь воплотить ее, он не оставался в пределах риториче-

ских форм культуры, на учено-гуманистический лад. Ведь можно, по

примеру гуманистов, разыгрывать пиры, но это и будет только спек-

такль, воплощение готового слова культуры. Гете, работая над «Ахиллеи-

дой», довольно скоро убедился, что нельзя следовать Гомеру на ритори-

ческий манер, т. е. повторяя и варьируя уже сказанное. Дело ведь было

большем — в жизненной полноте, не в слове, не в тексте, а в обратном

им — в самой жизни. Само слово может стремиться стать отпечатком

такой жизненной полноты и подлинности, но уже не как готовое слово

риторической культуры.

И, с другой стороны, эта тяга прочь от готового слова, от заданных

форм миропонимания, объясняет нам, почему сами вещи в античном

стиле приобретают в эту переходную эпоху особое значение. Подража-

ние и мода, т. е. нечто само по себе весьма условное и поверхностное, в

это время — и, может быть, ни в какое иное — несут на себе отражение

глубины замыслов. Более того, мода и проявляет, правда, крайне поверх-

ностным образом, то, что было задумано по существу. Сама мода, преодолев

игривость рококо, безусловно устремлена к подлинности, насколько во-

обще способна ее достигать.

•Хозяйка дома обернулась теперь Аспазией, и комнаты, украше-

ния,

утварь — все должно было сделаться отныне античным. Тазы, кув-

шины, блюда, бокалы отливались из бронзы по рисункам или изготов-

лялись из золота и серебра. Кресла с гнутыми ножками, кушетки и

драпировки представляли красавицу в ее будуаре, рядом с нею лира,

сама она, возлежа на мягких подушках, грезит о сапфических песнопе-

ниях, ей неведомых», — писала Каролина де ля Мотт-Фуке

. И совре-

менный ей русский автор, Ф. Ф. Вигель: «Везде появились албатровые

вазы,

с иссеченными митологическими изображениями, курительницы

и столики в виде треножников, курульские кресла, длинные кушетки,

где руки опирались на орлов, грифонов или сфинксов. <...> Красное

дерево, вошедшее во всеобщее употребление, начало украшаться вызоло-

ченными бронзовыми фигурами прекрасной отработки, лирами, голов-

ками: медузиными, львиными и даже бараньими. <...> Одно было в

этом несколько смешно: все те вещи, кои у древних были для обыкно-

De la Motte Fouque Caroline. Geschichte der Moden, vom Jahre 1785—1829 // Jahrbuch

der Jean-Paul-Gesellschaft. Munchen, 1977, Bd. 12, S. 33.

520

Раздел II

венного домашнего употребления, у французов и у нас служили одним

украшением». Что все эти предметы были без всякого употребления, —

это у Виге л я ироническое преувеличение. * После расхищения гарде-

мебля, — продолжает он, — по увезении эмигрантами всех легковесных

украшений, кажется, не оставалось во Франции ни одного камушка.

<...> Нам и тут надо было подражать. Бриллианты, коими наши дамы

были так богаты, все попрятаны и предоставлены для ношения царской

фамилии и купчихам. За неимоверную цену стали доставать резные

камни, оправлять золотом и вставлять в браслеты и ожерелья. Это было

гораздо античнее»

. Но так это и было — помимо всякой насмешки.

Одна работа Давида, «Портрет мадам Рекамье» (1800), представляет

собою, вероятно, наивысшее достижение французского искусства в его

стремлении углубиться в античность, в ее подлинность, но все здесь дос-

тигнуто благодаря вещам, благодаря их образу, через концентрацию на

немногих (всего трех) предметах, античных по форме и назначению, —

kline, hypopodion, lychnos. Это вещи — в то время модные, и на картине

портретируются прежде всего вещи и преображаются прежде всего вещи,

которые превращают в образ идеальности французский салон и сам

человеческий персонаж картины. Перед нами уже не Франция и не

салон, а покой духа, разлитый между столь скупо поставленными пред-

метами, идеальность и подлинность существования — такая, какая только

и могла произойти на французской почве из встречи современности и

той подлинности и полноты античности, к которой эта современность

устремилась всеми силами души.

Можно было бы сказать, что все подобные вещи — для эпохи свое-

го рода готовые слова, которые уместно цитируются, да еще при стрем-

лении цитировать как можно точнее. Пожалуй, так оно и есть. Но столь

же свойственно этим вещам, во-первых, тяготение к тому, чтобы из ци-

таты превращаться в подлинность — что решительно противоречит язы-

ку моды, — а во-вторых, тяготение к тому, чтобы преодолевать отрывоч-

ность цитаты и из случайного и украшательского элемента быта

становиться образом житейской, если не жизненной полноты, полно-

кровного бытия.

Преходящий момент моды отразил здесь, таким образом, гигант-

ский сдвиг в культуре, которая в этот исторический миг соприкоснулась

с тем, что было две с половиной тысячи лет назад. Естественно, что

исторический миг быстро проходит. Проходит и увлечение античными

вещами — и проходит, конечно, одновременно со всем культурным

поворотом, после которого даже и самая подлинная глубина античной

культуры, даже и вся античность как целый исторический период стала

восприниматься принципиально иначе.

Вигель

Ф.

Ф. Записки, ч. 2. М., 1891 —

1892,

с.

39—41.

Античность

как идеал и культурная

реальность..,

521

Раньше античность, как идеал и образец, располагалась в здании

культуры вверху и находилась впереди. Теперь она «вдруг» оказывает-

ся позади и внизу. Такое переосмысление возникало исподволь. Георг

Форстер писал еще в 1788 г.: «Тем временам (временам расцвета Гре-

ции и Рима. — А. М.), когда развивались, при самых благоприятных

обстоятельствах, духовные силы самого благородного племени людей,

тем временам, которые никогда не вернутся более, мы обязаны, однако,

всем,

чем стали. Не просто матерью и кормилицей была для нас Греция,

и хотя я сочту требованием крайне несправедливым требование никог-

да не расставаться с своей кормилицей, набожно повторять ее сказки и

не сомневаться в ее непогрешимости, то я охотно признаюсь все же, что

воспоминания о годах детства нередко доставляют мне живое удоволь-

ствие и что не без трогательной благодарности думаю я порой о своей

доброй, пусть и не всегда мудрой воспитательнице»

. Что это высказы-

вание Форстера питается идеями просвещение и рационализма и что

они схватываются этим писателем на сломе риторической традиции,

когда вот-вот должна высвободиться из неподвижности этой традиции

идея закономерного, имманентного, «прогрессивного» исторического

развития, — это очевидно.

Романтик Август Вильгельм Шлегель, за плечами которого была

геттингенская школа К. Г. Гейне, в лекциях 1801 г. повторил все те же

мотивы: «История искусства не может быть элегией безвозвратно утра-

ченному золотому веку. Правда, столь же совершенной гармонии жизни

и искусства, что в греческом мире, — она в одном отношении бесконеч-

но выше того состояния, в каком находимся мы теперь, — никогда не

вернуться в прежнем виде. Однако тот прекрасный период пришелся

на эпоху юности, отчасти даже детства мира, когда человечество не ус-

пело еще по-настоящему задуматься о себе»

. В этих словах Шлегеля

ощутим уже язык совсем иной культуры — язык, который и подготав-

ливается романтиками с их «прогрессизмом». Эта позднейшая культу-

ра,

покончившая с риторическим словом, еще восторгается античностью,

но уже внутренне равнодушна к ней, как к тому, что близко, но и сторон-

не,

— восторженное безразличие, если такое возможно. Тут античность —

позади и внизу. Она либо превзойдена, а если нет, то будет незамедли-

тельно превзойдена, либо она же — нечто непревзойденное, но только

по причине своей детскости.

Конечно, греки всегда дети, но в пору открытия архаических слоев

культуры, в эпоху Бахофена, архаичность греческой культуры, ее, так

сказать, «первобытность» сильно преувеличивалась. И потому ее окру-

жал ореол романтической тайны, и в ней же могли видеть некую уми-

лительную инфантильность.

Forster G. Fragment eines Briefes an einen deutschen Schrifsteller... // Schiller und sein

Kreis in der Kritik seiner Zeit. Berlin, 1957, S. 66.

Schlegel A. W. Kritische Schriften und Briefe / Hrsg. von E. Lohner. Stuttgart, 1963,

Bd.II,S.22.

ИДЕАЛ АНТИЧНОСТИ

И ИЗМЕНЧИВОСТЬ КУЛЬТУРЫ.

РУБЕЖ XVIII—XIX ВВ.

На протяжении XVIII в. познание классической древности мно-

жилось и дифференцировалось; оно обогащалось не только новыми мето-

дологическими подходами, но и живым материалом. В 1733—1766 гг.

велись раскопки Геркуланума, с 1748 г. — раскопки Помпеи. Все это

встречи с непосредственным и бытовым миром древности, ознакомле-

ние с нечаянным мгновенным срезом исторического движения, оста-

новленного на бегу и таким запечатлевшимся в своем вещном облике,

и в связи с этим обогащение антикварного знания и опыт достоверно-

наглядного, предметного общения с античностью.

Раскапывая погребенные под лавой и пеплом старинные города,

люди XVIII в. — возможно, они не сознавали это в полную меру —

возвращались на свою улицу, пусть забытую. Они раскапывали свое —

то,

что было засыпано слоями земли и перекрыто слоями сознания. Здесь

раскопки всегда — не просто поиски остатков, следов материальной

культуры, но и открытие своих духовных начал, от которых к настоя-

щему вела непрерывающаяся линия исторического истолкования и, в

таком непрерывном истолковании, самоуразумения. Лишь позже, ско-

рее только теперь, стало ясно, насколько все политические, военные, куль-

турные потрясения двух тысяч лет не способны были нарушить линию

исторической преемственности; несмотря на все разрывы нитей, насиль-

ственные разрушения, сторонние влияния и все прочее, оставался со-

лидный запас исторических констант, причем, конечно же, «константа»

подразумевает сейчас не неподвижность одного и того же, но пребыва-

ние одного и того же культурного начала в своей непрестанной изменчи-

вости, постоянство и изменение, постоянство и ускользание — согласно

исторической логике перемен. Однако во всех случаях лишь закономер-

ное изменение, но не измена.

В середине, во второй половине XVIII в. все еще — в известном

смысле — продолжается античность. Ее духовные основания вовсе не

исчезли, и, главное, античностью определяется еще сама мера историче-

ского истолкования и самоистолкования. В 1790 г. в «Критике способ-

ности суждения» Кант писал: «Образцы вкуса, что касается риториче-

ских искусств, должны быть составлены на языке мертвом и ученом;

первое для того, чтобы не пришлось им претерпевать перемен, какие

неизбежно постигают живые языки, так что благородные выражения

делаются плоскими, обычные устаревают, а новообразуемые лишь крат-

ковременно вводятся в обращение; второе для того, чтобы была у него

грамматика, не подверженная капризной смене моды, но с правилом

Идеал

античности и изменчивость культуры...

523

неизменным»

. «Риторические искусства» (redende Kiinste) — это вообще

вся словесность; язык мертвый — конечно, не вообще какой-то, а ла-

тынь и на втором месте греческий; «ученый язык» значит — язык

науки, которая и может следить за тем, чтобы грамматика была, а прави-

ла ее не менялись. В высказывании философа поразительно полное

отсутствие исторического — понимания ли, чувства ли, здравого ли ощу-

щения истории. Правда, Кант, в конце концов, жил в догерменевтиче-

скую эпоху, и ему простительно. Он ни в малой степени не замечает,

насколько недостаточно того, чтобы тексты наличествовали и чтобы они

грамматически были благоустроены, — насколько этого недостаточно

для их «неизменности»; текст остается прежним, а его понимание, ощу-

щение, переживание и истолкование коренным образом меняются, и с

этим до неузнаваемости меняется его духовный смысл. Все это в об-

щем было доступно и известно, но Кант в своем высказывании об этом

как бы вовсе не подозревает, и это для нас ценный показатель того, что

все еще длится, в устойчивости своего пребывания, органический, нена-

рушенный процесс истории. Новое не отделяется, не отмежевывается

от древнего, еще не наступил период исторической саморефлексии над

своим особенным местом в истории, и даже «мертвое» — текст на

мертвом и ученом языке — не отрывается от живого и настоящего и,

служа рационалистически-механическим эталоном всякого «слова», не

перестает быть в существенном отношении «своим». «Мертвое» и мер-

тво лишь в том, что оно покоится, не развиваясь, оно мертво для себя, а

не для «нас». Так это для Канта. Вообще говоря, вокруг него в европей-

ской культуре как раз тогда и начался, разгораясь и набирая силу, про-

Kantl. Kritik

der

Urteilsktraft /

Hrsg.

von R. Schmidt. Leipzig, 1956, S. 100 (= A

Anm.).

Высказывание Канта может показаться частным, но на самом деле входит в

систему присущих всей эпохе взглядов и отражает самые основные их логичес-

кие предпосылки. Об этом пишет историк философии С. Дицш (ГДР): «Вплоть

до XVIII столетия включительно господствующее представление о смысле, цен-

ности и сущности истории — таково, что из нее дблжно выводить актуальные

образцы поведения. Девизом такого исторического сознания служит перешед-

ший от античности (от Цицерона) топос: „история — наставница жизни".

Было распространено такое убеждение: „история — это всеобщая кладовая,

содержащая истины для всего человеческого рода" — слова лейпцигского про-

фессора Карла Рената Хаузера (1766)»; вследствие этого, пишет С. Дицш,

«основу такого исторического сознания составляли хроники, анналы, содер-

жавшие в себе „истории", — по преимуществу то были сборники примеров»

(Dietzsch

S. Geschichtsdenken in der deutschen Aufklarungsphilosophie... // Gesellschaftslehren

der klassischen burgerlichen deutschen Philosophie. Berlin, 1483, S. 26). В самых различных

отношениях связь образца и конкретно происходящего «сегодня» — верти-

кальная; это соответствие общего и его частного проявления либо несовер-

шенного воспроизведения; соответствие вечного и временного. Для истории

как органического становления, как развития в кругу таких представлений

(исторических аксиом) нет места. Но в эту самую эпоху рубежа XVIII—XIX

вв.

произошел и переворот самых коренных, аксиоматических представлений и

было завоевано постижение истории как органического совершения.

524

Раздел II

цесс отмежевывания нового от старого, новоевропейского от античного,

теперешнего от старины; и в течение 90-х годов, как бы в скоростном

порядке, разрабатывается начатая Шиллером, развитая романтиками,

разветвленная и противоречивая сеть типологических противопостав-

лений, движущаяся именно к тому, чтобы определить место настоящего

культурного момента в историческом процессе, — это процесс самооп-

ределения культуры на новых, на своих началах, вне подчиненности

преподанному на все времена правилу и совершенству.

Кант в 1790 г. начатков такого процесса еще не замечает. Он в

своем окраинном Кенигсберге воплощал в себе интеллектуальную вер-

шину европейской философской мысли, а в то же время жил на остров-

ке,

отрезанном от общего культурного брожения ровно настолько, чтобы

тут сохранялся еще, в самом преддверии своей гибели, риторический

язык культурной преемственности. Она на островке продолжает суще-

ствовать как бы в «чистом» виде, а в целой Европе все же сохраняет еще

значимость — хотя то и дело обнаруживает уже свою сомнительность.

Важно, крайне существенно то, что к этому времени вся многовековая

культура, начиная от классической древности, еще не разошлась и не

распалась — несмотря на все свое событийное многообразие — на ка-

кие-либо замкнутые и завершенные в себе, качественно вполне своеоб-

разные зоны или периоды, по ту сторону которых оказалась бы тогда в

своей исторической дали античность с ее образцами. Пока же здесь еще

нет этого переживания внутреннего времени культурной истории. Да-

лекий во «внешнем» временном измерении античный образец все рав-

но существует еще «сейчас и здесь»; он «современен», пока тип культу-

ры,

к которому он принадлежит, так или иначе продолжает сохраняться.

«Мертвое» все равно тут живо, и оно живо безусловно — как мера, без

какой не обойтись.

Пока продолжает существовать риторическая культура, т. е. куль-

тура риторического слова — какое управляет не только, скажем, поэти-

ческим или ученым словом, не только словесностью, но регулирует все

самопостижение культуры, — пока продолжает существовать такая куль-

тура риторического слова, то, как бы ни провозглашалась античность

недосягаемым образцом и идеалом, все это делается больше для крас-

ного словца, а на самом дело настоящее в лице своих поэтов и художни-

ков вступает в соревнование с античностью, с ее образцами. Та же ситуа-

ция с обратной стороны: поэты и художники могут даже счесть, что

выиграли это соревнование с античностью, но это не освобождает их от

необходимости все снова и снова соревноваться и, следовательно, сораз-

меряться с античностью. Можно сказать и так: пока существуют образ-

цы,

т. е. риторически осмысленные примеры для подражания и сорев-

нования (жанровые и стилистические парадигмы), до тех пор нет

античности как недосягаемого идеала и образца. Пока есть образцы,

нет образца. Когда же пропадают, делаясь бессмысленными, образцы и,

Идеал

античности и изменчивость культуры.,.

525

стало быть, риторическая культура разрушилась, тогда античность мо-

жет рассматриваться как подлинно недосягаемый образец. Зато все,

всевозможные, любые тексты древней культуры перестают быть своими

и становятся лишь тем, что надо понимать, что требует понимания, что

надо изо всех сил стремиться, усиливаться понимать и что, следователь-

но,

прежде всего, в первую очередь, непонятно, а как не «свое», и не

нужно. Для Канта образец на «мертвом» языке сам по себе непремен-

но живой, и как «правильный» он не требует какого-то особенного по-

нимания; такой образец никуда не ускользает, он безоговорочно и всег-

да здесь; его способ существования гарантирован грамматической

правильностью, а его применение — дело вкуса.

Такова непосредственность пребывания античности в XVIII в.;

античность от него далека, как мертвое от живого, но это живое не со-

мневается в своем происхождении от этого «мертвого» и видит в нем

свою меру. Канту лишь удалось чрезвычайно кратко выразить суть ев-

ропейской риторической культуры

— в одном ее аспекте, в соотноше-

нии с образцом. Коль скоро линия преемственности не прерывалась,

удаленность от своих начал не воспринимается остро или болезненно,

разделяющее время — больше механическое. Вот что такое «констан-

та» в пределах риторической культуры.

Однако есть и множество порванных нитей. Между духовной пре-

емственностью и судьбой материальной культуры — сугубое различие;

духовное остается, а материальное вечно гибнет, умирает на глазах. Вещи

остаются в стихах, в описаниях, в словах, но само слово риторической

культуры таково — это прежде всего следует принять во внимание, —

что оно ставит себя перед вещью и заставляет понимать вещь через

себя.

Сколько бы реальных предметов и сколько бы произведений ис-

кусства ни сохранялось от античности, сколько бы их ни было открыто

и сколько бы их ни поразило воображение, все равно — пока только

риторическая культура жива — генеральный путь к вещи лежит через

текст, через толкование и сопоставление текстов; это орудие антиквара

XVIII в. и шире — орудие даже историка самого нового для того време-

ни искусства.

См., например: Аверинцев С. С. Риторика как подход к обобщению

действительности // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981, с. 15—

46.

Изучение риторики, которое в XX в. пошло по новым путям, привело к

признанию обобщенных и притом внутренне взаимосвязанных уровней «ри-

торического»: риторика не только (узко) «искусство (или наука) слагания

речей» (ее школьное определение), но она же и способ оформления всякого

слова (высказывания), и, далее, она сопряжена с известным способом пости-

жения слова (речи, высказывания) и есть способ мыслить словом и мыслить

само слово. Все это небезразлично для искусствоведения и истории культу-

ры.

В XX в. немало усилий приложено для того, чтобы понять, как в разные

эпохи (особенно в эпоху Ренессанса, барокко) соотносились мышление сло-

вом и творчество художника.

526

Раздел II

•Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» — такой прин-

цип риторической культуре чужд; безусловно лучше сто раз прочитать,

чем один раз увидеть, т.е. лучше «меть описания вещи или произведе-

ния и не так уж важно его видеть, — это еще принцип Лессинга, упор

делается на осмыслении и толковании. И это столь же закономерно и

исторически оправданно, как в другие времена диаметрально противо-

положный культурный принцип, когда все практически доступно для

зрения, видения и когда происходит массовое * поглощение глазами»

предметов и произведений без какого-либо соответствующего этому ура-

зумения. «История изобразительного искусства» геттингенского про-

фессора И. Д. Фьорилло служит поздним (1798—1808) образцом ан-

тикварно-риторического искусствознания

, и характерно, что лекции по

искусству, которые сэр Джошуа Рейнольде читал (с 1769 г.) в Лондон-

ской Королевской академии, лишь отсылали к опыту видения, но ни-

когда не иллюстрировались произведениями искусства

. Действовал

принцип риторической культуры

, «и любители, и специалисты больше

доверяли книгам, нежели глазам»

. «Недостоверна видимость натуры /

В сравненье с данными литературы», — как передает стихи Гёте Борис

Пастернак

. Принцип риторической культуры, к примеру, помешал, вплоть

до 1760-х гг., убедиться в реальном существовании дорической колон-

ны без основания, образцы которой можно было видеть на Акрополе, в

Пестуме и на Сицилии (в самом Риме в театре Марцелла

были колон-

ны без основания — однако тосканского ордера).

Но во вторую половину XVIII в. уже ощутимо давление новых,

антириторических, нарождающихся и нарастающих культурных начал.

Было бы напрасно входить сейчас в рассуждение о причинах их возник-

новения; довольно того, что эти начала культуры взаимодействуют со

всеми прочими историческими факторами, которые, сложившись вмес-

те,

производили на рубеже XVIII—XIX вв. колоссальный, небывалый в

европейской истории переворот — переворот политический, социальный

и прежде всего культурный. Он, как мы знаем, окончательно оторвал

настоящее от древнего, от античности, разорвал связь времен, непрестан-

ное и преемственное движение «своего». Окончательно — потому что,

разумеется, исторические силы, отрывавшие новую Европу от ее куль-

турных корней в античности, действовали издавна и неустанно. Воз-

Fiorillo

D. Geschichte der zeichnenden Kunste, Bd. 1—5. Gottingen, 1798—1808.

См.:

Fawcett

Visual facts

and

the 19th

art

lecture //

Art

History,

1983,

v. 6, № 4,

442.

Принцип не умозрительный, но практический, как предпосылка * ритори-

ческого» мировоззрения в указанном выше смысле.

PevznerN.,

Lang

The Doric revival [1948] //

PevznerN.

Studies in art, architecture and

design, v.

N. Y.,

1968,

197.

«Фауст», ст. 6535—6536 // Гёте И. В. Собр. соч. в 10 т., т. 2. М

1976, с. 247.

PevznerN.

Op. cit., p. 197.

Идеал

античности и изменчивость культуры...

527

никновение широкого музейно-антикварного отношения к античности

в эпоху Возрождения

— показатель трещины между временами.

С этой трещины берет начало продолжавшийся несколько веков

период, который оканчивается на рубеже XVIII—XIX вв. и завершается

именно на иллюзорных (но не только иллюзорных!) усилиях реконст-

руировать подлинность античности в искусстве, в жизни — в самом

быту. В середине же и во второй половине XVIII в. происходит, каза-

лось бы, парадоксально-странный процесс — изучение, обновление, ожив-

ление античности, увлечение всем античным, в ветхое вливается новая

жизнь, и глубоко жизненно, по-новому, с психологическими акцентами,

душевно, * проникновенно», как сказал бы Гегель, переживается то ан-

тичное, чему — о чем не подозревали ни Гёте, ни Гегель — еще предстояло

в известном смысле умереть именно от особой опеки, заботы и любви.

Люди начинают видеть глазами так, как если бы проснулся независи-

мый от слова и его регулирующего смысла взгляд, — причина, почему

раскопки середины века не прошли бесследно и не прошли лишь на

уровне учености. В открывающееся древнее люди интенсивно вклады-

вают себя, свою душу, свои смыслы и способы восприятия, и повсюду

незаметно и неподконтрольно завязываются узлы синтезов — своего и

чужого, нового и давнего.

Новая эпоха соревнуется с древностью, т. е. с своими скрытыми,

погребенными, а теперь открываемыми началами, новая эпоха догоняет

древность, овладевает ею, осваивает ее, конечно, в своих формах, но толь-

ко «свое» здесь — прямое развитие того давнего, становящегося «чу-

жим». Оттого прощание с античностью совершается как ее возрожде-

ние и полное торжество. Ее понимание в эту эпоху есть и ее непонимание,

но не где-нибудь, а именно в непонимании кроется и сама подлинность

понимания — то, что не могло быть иным, а должно было быть таким,

единственно так возможным, и то, что оно всколыхивало исконные на-

чала, подходившие такими путями к своему концу, исчерпанию

Таковы самые общие горизонты осмысления, пределы, в которых

оказывается в эту переломную эпоху всякая античная вещь, как и вся-

коллекционировании античных вещей

XV в. см.:

Головин

В.

Н. Скуль-

птура

живопись итальянского Возрождения. Влияния и взаимосвязь. М., 1985,

с. 22—23.

Это присутствие античности в культуре конца XVIII в. — не иллюзия, а

реальность, подкрепленная единством риторического слова. Эту реальность, ви-

димо,

подкрепляют и столь же реальные моменты социально-экономической

жизни, при огромном различии социальных отношений, спустя две тысячи

лет. Как уровень производства, так и самые его формы (ручной труд, уровень

производительности труда) в эту эпоху все еще сопоставимы с позднеантичны-

ми условиями, и они ненамного обгоняли античный мир: так это было в самый

канун промышленной революции,

эпоху изобретения паровой машины и т. д.

Общество продолжало оставаться аграрным (К. Маркс): см.:

Mottek

Wirt-

schaftsgeschichte Deutschlands, Bd. II. 2. Aufl. Berlin, 1976, S. 65—66.