Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

141

2012/( 2 &[ZY2[

речит здравому смыслу. И второе возражение. Разве следует из

этого, даже если принять кажущееся фантастическим положение

о существовании «объективных» психопатических, невротических

и психотических миров, значит ли это, что два истерика всегда хо-

рошо поймут друг друга, а два шизофреника — друг друга? Факты

обыденной жизни говорят, что шизофреники отлично находят об-

щий язык с психастениками, а истерики — с сангвиниками и т. п. Но

разве когда мы постулируем обыденную гипотезу нормального об-

щего для всех мира, мы при этом исходим из того, что все в нем друг

друга хорошо понимают? Это тоже противоречит фактам обыден-

ной жизни. В этом иллюзорном «никаком» мире все довольно плохо

друг друга понимают. Нахождение в одном мире не обеспечивает

понимания, так же как не обеспечивает его говорение на одном

и том же языке, хотя в каком-то фундаментальном смысле люди,

говорящие на разных языках, не понимают друг друга по-иному,

чем люди, говорящие на одном языке. Пьяный дворник дядя Вася

и философ Александр Пятигорский пользуются русским языком,

и в каком-то смысле они понимают друг друга лучше, чем два двор-

ника, русский и китайский, или два философа, русский и китай-

ский, если они не знают общего для них английского. Два истерика

это аналогия дяди Васи и Пятигорского. Русский и китайский двор-

ник это аналогия между сангвиником и шизоидом. Они могут найти

какой-то общий язык помимо русского и китайского, но, тем не ме-

нее, одни и те же вещи называются в их языках по-разному.

Что касается того, хорошо ли пребывание в истине безумия или

в иллюзии нормальности, то это вопрос не может получить одно-

значного разрешения. Кому-то хорошо постоянно врать и жить в со-

гласии с реальностью «согласованного транса» (термин Ч. Тарта

[Тарт, 1998]), иллюзорного нормального мира, кому-то важнее от-

крывать истины безумных миров, будь то Даниил Андреев, Досто-

евский, Ван Гог или пьющий запоем дворник дядя Вася, который

тоже живет в каком-то смысле в истинном «делириозном мире»

алкоголика (алкоголизм ведь тоже — психическое заболевание),

во всяком случае, он не разделяет иллюзии о нормальной общно-

сти обыденного мира с остальными людьми. И в этом смысле Да-

ниил Андреев, Достоевский и галлюцинирующий алкаш одинаково

пребывают в истине по сравнению со здоровым шофером, бухгал-

тером или президентом России, пребывающих в иллюзии «ника-

кого», общего для всех нормального мира.

Но истина безумного трансгрессивна по отношению к обыден-

ному повседневному опыту, трансгрессивна и не диалогична. Она

142

X(+2Y -Z+/[X

тем более трансгрессивна, чем более тяжелым является психиче-

ское расстройство, и тем менее диалогична, чем в большей мере

психотик погружается в свои бредовые построения и не хочет рас-

сказывать о них миру. Однако чрезвычайно часто бывает, что это

не соответствует действительности, и тогда возникают «Мемуары

нервнобольного» Даниэля Шрёбера [Freud, 1981a, Лакан, 1997],

пророческие трактаты об устройстве ада Эммануэля Сведенборга,

«Роза мира» Даниила Андреева, психотическая поэзия Хлебникова

и обэриутов.

В своей полной трансгрессии по отношению к миру повседнев-

ного опыта безумный пользуется придуманным «базовым языком»

(термин Шрёбера). Бредовый язык может быть совершенно непо-

нятным здоровому сознанию в силу своей галлюцинаторной обу-

словленности, и, стало быть, асемиотичности (или постсемиотич-

ности) — знаки здесь не подкрепляются никакими денотатами. Безу-

мный язык может быть также полностью редуцирован до молчания,

потому что безумная истина может полагаться невыразимой ни на

каком языке. Это сродни установке раннего Витгенштейна с послед-

ним тезисом его «Трактата»: «О чем невозможно говорить, о том сле-

дует молчать». Ср. также его знаменательные слова о том, что «люди,

которым стал ясен смысл жизни после долгих сомнений, все-таки не

могли сказать, в чем этот смысл состоит» [Витгенштейн, 1958].

Здесь встает вопрос о соотношении среднего «никакого» языка,

на котором говорят в повседневном «никаком» мире, и базового

безумного пост-языка. Безумный писатель, художник философ или

ученый может пойти на компромисс и начать говорить с миром,

тогда он должен скорректировать свой безумный язык и приспосо-

бить свою безумную истину к повседневному языку и повседневному

опыту. Обычно в этом случае безумный попадается на ту же иллю-

зию, что и нормальный средний человек, иллюзию представления

о том, что некий общечеловеческий язык существует, то есть суще-

ствует в том смысле, что он может быть лишен каких бы то ни было

патологических или характерологических черт. Такого языка не су-

ществует, так же как не существует «никакого» нейтрального мира.

Язык так же, как и человек, должен быть истерическим, обсессивно-

компульсивным, циклоидным, шизоидным, эпилептоидным, де-

прессивным или паранойяльным (подробно см. главу «Язык в про-

странстве болезни» книги [Руднев, 2003]).

Чем более значительную истину хочет сообщить человек, тем бо-

лее характерологичным и патологичным является язык, которым

он пользуется. Если сравнить язык, на котором говорят «Я пошел

143

2012/( 2 &[ZY2[

в кино» и «Сегодня хорошая погода» с языком «Улисса» и «Поми-

нок» Джойса, «Шума и ярости» и других романов Фолкнера, языком

Платонова и Мандельштама, то ясно, что любое мало-мальски зна-

чительное послание ближе к безумию, чем к повседневности. То же

самое может быть сказано о языке «Логико-философского трак-

тата» Витгенштейна, «Бытия и времени» Хайдеггера, языка про-

изведений Гуссерля и Деррида, Лакана и Делеза — этот язык в той

или иной мере приближается к базовому безумному языку, и пони-

мать его обыденному сознанию чрезвычайно трудно. Однако опыт

повального увлечения такими философами, как Деррида и Лакан,

говорит о том, что безумный язык зачем-то нужен более или менее

обыденному сознанию, что он все же не полностью трансгрессивен

по отношению к нему.

Для чего же нужен компромисс между невнятной и почти невы-

сказываемой безумной сакральной истиной и повседневной «ни-

какой» иллюзией? Этот вопрос равносилен вопросу о том, для

чего нужна культура, поскольку фундаментальная культура в целом

и есть осуществление этого компромисса. Человеческий язык в це-

лом представляет собой продукт шизофренического начала в раз-

витии homo sapiens, как показал, в частности Т. Кроу, согласно ги-

потезе которого конвенциональный язык людей это в принципе

шизофреническое явление [Crow, 1997]. Сознание человека пато-

логически расщеплено на культурное и природное начала. Для того

чтобы существовать и развиваться в качестве уникального биологи-

ческого вида, человеку недостаточно «никакого» языка, на котором

можно сообщить «Я пошел в кино» и «Сегодня хорошая погода».

Если бы люди на протяжении своего развития делали только та-

кие сообщения, то культура бы вообще не возникла, и человек не

состоялся бы как особый биологический (надбиологический) вид.

Более того, если бы не было безумного шизофренического языка,

то не было бы и нейтрального «никакого» языка. Если бы человек

не развил культуру, если бы не было первого закона Ньютона, вто-

рого начала термодинамики, теории относительности Эйнштейна

и принципа дополнительности Бора (которому, кстати, принадле-

жит знаменитое и знаменательное применительно к нашей теме

высказывание: «Все мы видим, что перед нами совершенно без-

умная теория, вопрос состоит только в том, достаточна ли она

безумна для того, чтобы быть истинной»), так вот если бы всего

этого не было бы, то, парадоксальным образом, не был бы возмо-

жен нейтральный бытовой язык, на котором говорят «Я пошел

в кино» и «Сегодня хорошая погода». Безумный язык и безумные

144

X(+2Y -Z+/[X

теории в пределах развития человеческой культуры более фунда-

ментальны, а бытовой язык производен от них. Для того чтобы

можно было и нужно сказать «Я пошел в кино» необходимо, чтобы

существовало кино — продукт развитой культуры. Для того чтобы

можно и нужно было сказать «Сегодня хорошая погода», необхо-

димо, чтобы сформировалось культурное представление о погоде

(волки в лесу не интересуются друг у друга, «какая сегодня погода»,

им это не нужно). В определенном смысле можно сказать, таким об-

разом, что не безумие производно от нормы, а норма производна

от безумия, и в этом состоит неразрешимый парадокс человеческой

культуры и человеческой мысли.

В книге «Истина и реальность» Отто Ранк писал:

С истиной жить невозможно. Для жизни человеку нужны иллюзии, не

только внешние иллюзии, такие как искусство, религия, философия наука

и любовь, но внутренние иллюзии, которые обуславливают внешние. Чем

больше человек может принимать реальность за истину, видимость за сущ-

ность, тем он более стабилен, приспособлен и счастлив. В тот момент,

когда мы начинаем искать истину, мы разрушаем реальность и наши с ней

отношения.

<…> Из сформулированной мною концепции вырастает парадоксаль-

ное, но более глубокое понимание сути невроза. Если человек тем более

нормален, чем более он способен принимать видимость реальности за

истину, то есть чем более успешно он может вытеснять, смещать, отрицать,

рационализировать, драматизировать и обманывать себя и других, отсюда

следует, что страдание невротику причиняет не болезненная реальность,

а болезненная истина, которая уже затем делает невыносимой реальность

[Ранк, 2004: 274–275].

Здесь нас будет интересовать соотношение между невротиком

и творческим человеком, который, по Ранку, тоже живет в истине,

но которую он сам формирует и она в отличие от невротической

истины, не является для него невыносимой.

Но проблема соотношения истины и творчества и — более узко —

истины и вымысла чрезвычайно сложна. В аналитическом ключе

ею занималось целое направление аналитических философов,

и она была обобщена в нашей книге «Прочь от реальности» [Руд-

нев, 2000]. В двух словах проблема заключается в том, что худож-

145

2012/( 2 &[ZY2[

ник, занимающийся производством вымышленных миров, нахо-

дится с истиной в сложных отношениях, в каком-то смысле можно

сказать, что он ее игнорирует. Так, писатель-беллетрист имеет дело

чаще всего с предложениями, которые не являются ни истинными,

ни ложными. Мы имеем в виду фразы типа «Все смешалось в доме

Облонских» или «Однажды играли в карты у конногвардейца Нару-

мова». Здесь не может идти речь об истинности или ложности, по-

тому что речь идет о несуществующих в реальной жизни предметах.

То есть с точки зрения стандартных логических семантик типа фре-

гевской данные фразы являются бессмысленными.

Тем не менее, в каком-то смысле мы все же готовы разделить ран-

кианскую позицию, в соответствии с которой художник создает но-

вую истину из несуществующего бессмысленного вымысла, и в этом

он ближе невротику (невротик является как бы его оборотной сто-

роной), нежели среднему человеку. В каком же смысле?

Рассмотрим несколько предложений.

Сейчас идет дождь.

Все смешалось в доме Облонских.

Сегодня дурной день.

Я стена, девушке трудно быть стеной.

Предложение 1 — обыденная фраза среднего человека. Она выра-

жает некую стандартную бытовую истину, то есть является истин-

ной в том случае, если действительно идет дождь, в любой логи-

ческой семантике (и ложной, если дождь на самом деле не идет).

Можно ли и в каком смысле сказать что «средний человек», кото-

рый наблюдает выпадение дождя и утверждает «Сейчас идет дождь»,

пребывает, с точки зрения Ранка, в иллюзии? С философско-

аналитической точки зрения можно сказать, что данная фраза яв-

ляется неполной, потому что в ней не установлены прагматиче-

ские пространственные параметры выпадения дождя. То есть чело-

век, глядя в окно, действительно видит, что идет дождь. Но, говоря

«Сейчас идет дождь», он должен был бы уточнить, где именно идет

дождь — в Москве или на такой-то улице, или просто очертить праг-

матическую рамку своего высказывания, сказав: «Я смотрю в окно,

и там идет дождь».

Но допустим, все это проделано. Можно ли сказать, что и фраза

«Я смотрю в окно, и там идет дождь» в смысле Ранка иллюзорна?

Возможно, если бы Ранк должен был бы ответить на этот вопрос,

он сказал бы нечто в таком духе, что человек, говорящий, что идет

146

X(+2Y -Z+/[X

дождь, даже если его информация абсолютно достоверна, тем не

менее, высказывает лишь поверхностную истину. Ведь человек всегда

что-то хочет сказать, он никогда не говорит просто так. Так вот,

средний человек говорит как бы просто, не вдумываясь в глубин-

ный смысл своего высказывания. Надо спросить такого человека:

«А что ты этим хочешь сказать?» или «А зачем ты это говоришь?».

И он ответит: «Да ничего не хочу сказать. Я сказал это просто так».

Невротик, говорящий: «Сейчас идет дождь», никогда так не отве-

тит. Он развеет иллюзию поверхностной истины. Он скажет нечто

вроде «Идет дождь, и это отзывается грустью в моей душе».

Как можно ответить на вопрос о фразе 2? В каком смысле с точки

зрения Ранка может быть истинной фраза «Все смешалось в доме

Облонских»? По-видимому, в том смысле, что эта фраза задает не-

кий новый возможный мир, создает новую истину. Но, говоря так,

не вкладываем ли мы в понятие истины разные смыслы. Логиче-

ский, с точки зрения которого эта фраза не может быть истинной,

поскольку никаких Облонских никогда не существовало; и какой-то

особый ранкианский смысл, в котором все же стоит говорить, что

эта фраза выражает истину? В чем же состоит это ранкианское по-

нимание творческой истины? По-видимому, именно на этом надо

заострить внимание.

Наш вопрос следовало бы переформулировать как «В чем ис-

тинность фразы: «Все смешалось в доме Облонских» в контексте

романа Льва Толстого «Анна Каренина»?» И на этот вопрос можно

было бы ответить, скажем, так: «Истинность романа в верном

и значительном показе того, что происходит, когда мужья изме-

няют женам, а жены мужьям, какие страдания они приносят себе

и своим близким и как они грешат этим против религии и нрав-

ственности». «Все смешалось в доме Облонских» в этом контексте

истинно в том смысле, что измена и ее обнаружение вселяет в се-

мью хаос, энтропию, нарушает гармоничный порядок течения се-

мейных событий.

Как можно проанализировать предложение 3 «Сегодня дурной

день»? Ясно, что это высказывание принципиально омонимично,

оно может быть воспринято просто как обыденная констатация

плохой погоды, или неудачного течения дел, а может — как первая

строка стихотворения Мандельштама. В своем первом, обыденном

употреблении это высказывание практически ничем не отличается

от высказывания «Сейчас идет дождь», может быть только неко-

торой своей обобщающей аксиологичностью. В качестве первой

строки стихотворения эта фраза может нести творческую истину.

147

2012/( 2 &[ZY2[

В чем заключается поэтическая Истина высказывания «Сегодня

дурной день»? Опять-таки, как в случае с предложением Толстого,

в учет должен браться весь художественный контекст или хотя бы

значительная часть его.

Сегодня дурной день.

Кузнечиков хор спит.

И сумрачных скал сень

Мрачнее гробовых плит.

Мелькающих стрел звон

И вещих ворон крик.

Я вижу дурной сон,

За мигом летит миг.

Явлений раздвинь грань,

Земную разрушь твердь,

И яростный гимн грянь,

Бунтующих тайн медь.

О, маятник душ строг.

Качается, глух, прям,

И тщетно стучит рок

В закрытую дверь к нам.

Вот это стихотворение целиком, оно отражает некий не слишком

приятный, мрачноватый, жутковатый, несколько даже мистиче-

ский эмоциональный опыт. Можно сказать, что это стихотворение

о границе между реальностью и иллюзией. В этом смысле истин-

ность первой строки можно сформулировать как — «В дурной день

открывается такое душе, что закрыто в хороший день». Мы совер-

шенно не настаиваем именно на этой интерпретации, но поскольку

наша цель — не изучение поэтики Мандельштама, то сойдет и та-

кая. Можно ли сказать, что в таком понимании содержится некая

трансгрессивная бытовому опыту истинность? По-моему, можно.

Обычно среднее сознание любит хорошие дни и стремится не за-

мечать дурных, а тем более делать из них какое-то полумистическое

обобщение. Можно также сказать, что смысл строки «Сегодня дур-

ной день» в сознании носителя языка складывается (в духе лингви-

стики языкового существования Б. М. Гаспарова) на пересечении

обыденного употребления и аллюзии на мандельштамовский текст.

Допустим, человек, который знает стихотворение Мандельштама,

смотрит в окно и, наблюдая идущий дождь или сильный неприят-

ный ветер, туман и так далее, говорит человеку, который предпо-

148

X(+2Y -Z+/[X

ложительно также знает мандельтштамовский контекст: «Сегодня

дурной день». Такое творческое постмодернистское (и тем самым

шизотипическое) употребление данной фразы может означать не-

что трансгрессивное ее обыденному употреблению. Возможно,

говорящий, который произносит эту фразу, хочет сказать нечто

вроде: «Сегодня дурной день, в такие дни полнее чувствуешь зыб-

кую грань явлений, зыбкую границу между реальностью и иллю-

зией. В яркий солнечный день мы окружены иллюзией того, что

нас окружает подлинная действительность. В такой дурной день

действительность кажется какой-то нереальной». Слушающий мо-

жет подхватить интертекстуальное настроение собеседника и ска-

зать что-нибудь вроде: «Да, недаром «петербургский миф» родился

в городе именно с такой погодой, и особенностью этого мифа, ча-

стью которого можно считать стихотворение Мандельштама как

петербургского поэта, является фундаментальность осознания зыб-

кости границ внешней реальности, ее сновидность, если угодно».

Такой диалог несомненно уводит разговор от обычного повседнев-

ного обмена репликами типа — «Сегодня дурной день» — «Да, по-

годка не подфартила!» — и делает его творческим в том смысле, ко-

торый придавал этому понятию Отто Ранк, то есть трансгрессив-

ным обыденному употреблению.

В этом смысле можно задаться вопросом, как бы сложилась

судьба этого диалога, если бы мы решили понять его и не в повсед-

невном, и не в творческом ключе, а в невротическом? Допустим,

это разговаривают истерик и ананкаст.

Истерик говорит: Сегодня дурной день.

Ананкаст хочет уточнить: В каком смысле дурной день? Разве сегодня 13-е число

или понедельник?

Истерик: Да нет, ты посмотри, как все небо обложило тучами, в такие дни

только писать стихи или плакать.

Ананкаст: Какое сегодня число?

Истерик. Да не знаю я, какое сегодня число, разве важное, какое число? Важно,

что день отвратительный. Ужасный день! Ни одного луча солнца, ни одной

краски на небе, как будто все погрузилось в серую болотную тину.

Ананкаст: Главное, чтобы не пошел дождь, я забыл захватить зонтик. Ты мне

дашь свой зонтик?

Истерик: Да бери хоть все зонтики. Но почему ты уходишь? Все меня броса-

ют в этот дурной день!

Ананкаст: Я пока не ухожу, я еще могу побыть у тебя тринадцать минут?

Истерик (иронически): А четырнадцать?

149

2012/( 2 &[ZY2[

Ананкаст: Дело в том, что в шесть сорок пять мне надо быть на станции метро

«Сокол».

Истерик: Сокол, ястреб, орел… курица. Ты низко летаешь, друг мой.

И так далее.

Что в этом разговоре отличает его от обыденного обмена репли-

ками. Прежде всего, акцентуированность обоих характеров. Исте-

рик эмоционально напряжен. Ему важно чувствование себя в этот

неприятный день. Ему важно, чтобы его пожалели, чтобы его не

оставляли одного в такой дурной день. Его заботит, что день се-

рый, унылый, что в нем не хватает красок, так нужных ему в его

истерической реальности. Ананкаста беспокоит совсем другое. Не

«плохое» ли сегодня число, не идет ли дождь, ведь он забыл зон-

тик, успеет ли он на назначенную встречу в точно отведенное для

нее время?

В каком смысле можно сказать, что в этом диалоге больше ис-

тины, в то время как предполагаемый обыденный обмен репликами

иллюзорен. В том смысле, что он заполняется невротической исти-

ной о самих людях, которые ведут разговор. Сами не замечая этого,

они раскрывают в этом незначительном диалоге свои характеры.

Для истерика дурной день — это серый неприятный день, для анан-

каста дурной день это совсем другое — это определенное число или

день недели, это дождь, если он не взял зонтика, это возможность

нежелательного опоздания и т. п. То есть в незначительном разго-

воре они раскрывают истину о самих себе, при этом совершенно не

замечая, что речь может идти о художественном дискурсе. Ведь не-

вроз находится на противоположной стороне от творчества.

Что мы можем сказать в этом плане о психотическом высказы-

вании «Я стена. Девушке трудно быть стеной». На уровне повсед-

невной логики эта фраза является, конечно, ложной — человек

не может быть стеной в неметафорическом смысле. Да и если бы

он в метафорическом смысле сказал бы о себе, что он чувствует

себя стеной, он бы как минимум был уже невротиком, если не по-

граничной личностью. Ощущение отсутствия живости, мертвен-

ность — вот что он хотел бы передать этой фразой. Но девушка, ко-

торая произносит эту фразу у Лэйнга, имеет в виду нечто другое.

Может быть, это в прямом смысле галлюцинаторно-бредовое ощу-

щение себя стеной? Что в этом истинного? Может ли быть истин-

ным бредово-галлюцинаторный комплекс? «Я стена» — означает

«я мертва». Я трансгредиентна по отношению к повседневной жи-

вой жизни. И этот груз тяжел для формально живого человека, тем

150

X(+2Y -Z+/[X

более для девушки. Может быть, она имела в виду, свою девствен-

ность. Стена как нечто, не пробитое фаллосом. Психотической де-

вушке трудно носить свою девственность Она полагает, что никто

не хочет ее дефлорировать. «Я стена» — означает «я — безжизнен-

ное даже не тело, а антитело, которое давит на мое исчезающее

Собственное Я». Но психоз сродни творчеству, поэтому высказыва-

ние этой девушки очень легко может стать началом стихотворения,

стихотворения о том, как тяжело быть девушке стеной.

Я стена. Девушке трудно быть стеной.

Никто не хочет опереться на стену.

Никто не хочет пробить дверь в моей стене.

Я одинокая стена заброшенного дома,

Дома, где никто не живет,

Дома, из которого ушли все его обитатели.

Я покосившаяся стена заброшенного мертвого дома.

Здесь творческое начало сказывается в переработке своего психо-

тического тотального одиночества и мертвенности, в этом смысле

такая переработка, безусловно, несет в себе некий заряд поэтиче-

ской истинности.

Что же такое само творчество — истина или иллюзия? В той мере,

в какой творчество ближе к повседневной жизни, оно иллюзорно.

В той мере, в какой оно ближе к безумной диалектике, описан-

ной выше, оно является проявлением истины. Можно сказать, что

сама творческая интенция как преодоление невроза или психоза

не в сторону обыденной жизни, а в сторону «священного безумия»,

является чем-то истинным, но творчество, которое уже появилось

на свет, состоялось, является моментом обыденной жизни и, стало

быть, оно иллюзорно. В этом смысле, чем больше в творчестве бес-

смысленного, тем оно более истинно, чем более творчество осмыс-

ленно, тем оно иллюзорней. На крайних точках здесь будут поэтика

абсурда как проявление истинного безумия — с одной стороны (на-

пример стихи обэриутов), и так называемый реализм как нечто ил-

люзорное, близкое к обыденной жизни — с другой.

Но здесь вступает в силу новое противоречие. Реализм, как мы по-

казали в книге [Руднев, 2002], есть функция депрессивности, то есть

душевной патологии. Как же тогда мы говорим, что реализм это про-

явление иллюзии? Здесь необходимо разобраться более подробно.

Проблема реализма в искусстве тесно связана с проблемой де-

прессивного взгляда на мир. Основным пафосом и сутью художе-