Тэйлор Э. Первобытная культура

Подождите немного. Документ загружается.

силу того, что доброе божество всегда остается благосклонным, считается необходимым,

очевидно, умилостивить злого духа, и в угоду именно ему люди отказываются от того или

другого рода пищи. В рассказе о двух враждебных божествах Западной Африки

отмечается, что гвинейские негры признают кроме верховного божества двух духов (или

два разряда духов) — Омбвири и Ониамбе. Первый — добродетелен и милостив, делает

людям добро и выручает их из беды. Второй — полон злобы и ненависти. Уже одно имя

его, произносимое, впрочем, крайне редко, наводит на слушателя беспокойство и страх. В

исследовании, для которого точное знание религиозных верований самого

незначительного племени имеет большее значение, чем расплывчатые умозрительные

рассуждения о теологии самого могущественного народа, едва ли целесообразно

останавливаться на загадочных следах древнеегипетского дуализма. Достаточно будет

сказать, что два божественных брата, Осирис и Сет,— Осирис благодетельное, солнечное

божество, свойства которого сообщаются душам блаженных, а Сет, вероятно, враждебное

ему, туземное божество, напоминающее презренного Тифона,— сделались, по-видимому,

образами, воплотившими противоположные системы: света и тьмы, добра и зла.

Гранитные изваяния, на которых иероглифическое изображение ушастого, зверообразного

Сета заменено образом Осириса, до сих пор еще сохраняют воспоминания о борьбе между

давно уже исчезнувшими приверженцами этих богов.

Представление о боге света как о добром божестве, в противоположность

враждебному духу зла, внушается самой природой и, естественно, должно повторяться во

всех религиях мира. Орисские конды дают в настоящее время пример самого

совершенного развития этого понятия в культуре эпохи варварства. Их верховному

творящему божеству Бура-Пенну, Белла-Пенну, богу света или солнца, противополагается

его злая жена Тари-Пенну, богиня земли: история добра и зла на земле есть история его

деяний и ее противодействий. Он создал мир, прекрасный, как рай, счастливый,

безмятежный, она же восстала против него и, чтобы испортить светлую судьбу его

создания — человека, привнесла в нее болезнь, яд и всякого рода беспорядок, «сея семена

в человеческом роде, как на вспаханном поле». Смерть стала божьей карой за

испорченность людей. Земля, некогда столь плодородная, покрылась скалами, болотами и

поросла кустарником, животные и растения стали вредными и ядовитыми, во всей

природе зло смешалось с добром, и до сих пор еще происходит борьба между этими двумя

великими силами. В этом все конды убеждены одинаково, и соответственно

практическому разделению между добром и злом они делятся на две враждебные секты —

Бури и Тари. Секта Бури утверждает, что ее бог восторжествовал над Тари; в знак

низложения последней он послал муки деторождения всему женскому полу и до сих пор

использует ее как орудие против тех, которых хочет наказать. Приверженцы Тари

убеждены, напротив, что она все еще продолжает борьбу, держит на самом деле в своих

руках судьбу человека и по собственному произволу делает добро и зло, то допуская, то

задерживая благословение, ниспосылаемое творцом на человечество.

Теперь, когда священные книги Зенд-Авесты открыты для нас, мы имеем

возможность сравнить учения диких племен с учением этой сложной религии, в которой

дуализм получил высочайшее развитие, отразившись затем в воззрениях цивилизованных

народов. Религия Зороастра, или Заратуштры, сыграла роль раскола в древнем арийском

культе природы, проявляющемся в своей первоначальной форме в Ведах, а в извращенном

и вырождающемся виде — в современном индуизме. Главной идеей религии Зороастра

была борьба между добром и злом на земле, борьба, проявляющаяся в противостоянии

дня и ночи, света и тьмы и олицетворенная в образах Ахурамазды и Анхра-Майнью

(Ормузда и Аримана) — доброго и злого божеств. Пророк Заратуштра говорит: «Вначале

была пара близнецов, два духа, каждый с особым родом деятельности. Это — добро и зло

в мыслях, словах и делах. Выбери одного из этих двух. Будь добрым, не злым». Вендидад

175

начинается повествованием о первоначальной борьбе этих двух начал. Ахурамазда

создал лучшие области и страны, отечество арийцев, Согдию, Бактрию и другие земли.

Анхра-Майнью (наперекор ему) создал снег и чуму, жалящих насекомых и ядовитые

растения, бедность и болезнь, грех и неверие. Современный парс в некоторых местах

своих покаянных формул оживляет еще этот древний антагонизм. «Я каюсь,— говорит он,

— во всех родах грехов, созданных злым Ариманом среди созданий Ормузда назло ему.

Того, что было волей Ормузда, создателя, и что я должен был думать, я не думал; того,

что я должен был говорить, я не говорил; того, что я должен был делать, я не делал. В

этих грехах раскаиваюсь я в мыслях, словах и делах, телесных и духовных, земных и

небесных, в трех словах: прости, о бог, я каюсь в своем грехе. В том, что было волей

Аримана, и чего я не должен был думать, но думал, чего не должен был говорить, но

говорил, чего не должен был делать, но делал,— в этих грехах раскаиваюсь я мыслями,

словами и делами, телесными и духовными, земными и небесными, в трех словах: прости,

бог мой, я каюсь... Да будет сокрушен Ариман, да возвеличится Ормузд».

Йазиды, или езиды

176

, так называемые поклонники дьявола, до сих пор еще

многочисленны в Месопотамии и соседних странах, хотя и подвергаются преследованиям.

Их поклонение солнцу и боязнь оскорбить огонь подтверждают предположение о

персидском корне их религии (на персидском языке «иазат» — бог), на который

наложилось поверхностное влияние христианства и мусульманства. Учение этой

интересной секты отличается особой формой дуализма. Признавая существование

верховного божества, она отводит в своем культе главное место сатане, начальнику

целого полчища демонов, который в настоящее время обладает властью делать зло людям,

но при восстановлении в своих правах будет иметь возможность награждать своих

почитателей. «Неужели сатана забудет тогда бедных йазидов, которые никогда не

говорили дурно о нем и так много терпели из-за него?..» «Мученичество за права сатаны!»

— восклицает немецкий путешественник, которому старый белобородый поклонник

дьявола передавал в этих словах упование приверженцев своей религии. Прямое

поклонение злому началу, столь характерное для варварских обществ, почти не

встречается у народов, стоящих на более высокой ступени цивилизации, чем эти гонимые

и упорные сектанты Западной Азии.

Сохраняясь в развитии религий, подобные понятия служат ясным доказательством

того, что у примитивных людей религиозное почитание обусловливается скорее страхом,

чем любовью. То обстоятельство, что культ доброго божества все более и более вытеснял

ублаготворение злого, является одним из величайших, прогрессивных явлений в

воспитании человечества, результатом более благоприятного жизненного опыта, более

широкого и ясного понимания начал, действующих в окружающем мире. Во всяком

случае, могущественный дуализм учения Зороастра влиял на человечество главным

образом вовсе не через пассивные системы современного парсизма и йазидизма. Чтобы

найти следы его соприкосновения с иудаизмом и христианством, нужно заглянуть в

весьма отдаленное прошлое. Не раз высказывалась совершенно верная мысль, что

контакты между евреями и древними персами имели огромное влияние на образование

теологических различий, существующих между евреями раввинистических книг и

древними евреями Пятикнижия и заключающихся главным образом в более тщательной

разработке дуалистической схемы. Позднее (около IV в.) соприкосновение между учением

Зороастра и христианством оказало, по-видимому, большое влияние на. Образование

манихейства.

Мы знаем манихейство преимущественно из свидетельств его противников, но для

нас достаточно ясно, что оно основано именно на учении о двух враждебных началах —

добра и зла, духа и материи. Это учение признает, с одной стороны, бога как

первоначальный источник чистого добра, как первичный свет, как повелителя царства

света, а с другой стороны, оно признает князя тьмы с его царством мрака, материальности,

беспорядка и разрушения. Теория непрестанной борьбы между этими враждебными

силами становится ключом к пониманию физической природы и нравственной сферы, а

также строения вселенной. В ряду христианских и полухристианских сект манихеи

являются представителями дуализма в его самом крайнем выражении. Едва ли нужно

прибавлять, впрочем, что христианский дуализм не выступает лишь в пределах той или

другой секты. Поскольку злой дух с подчиненными ему силами тьмы признается

существующим и действующим до некоторой степени независимо от верховного божества

и подчиненных ему светлых духов, постольку все теологические школы держатся,

придавая этому большую или меньшую важность, той философии природы и жизни,

которая имеет свои корни скорее в дуализме, чем монотеизме

177

Перейдем теперь к последнему предмету нашего обзора, к тем религиозным

верованиям примитивных племен человеческого рода, у которых более или менее четко

проявляется тенденция к монотеизму. Я вовсе не собираюсь разбирать понятия дикарей с

точки зрения догматического богословия: для этой цели потребовались бы аргументы,

выходящие далеко за пределы настоящего сочинения. Я хочу только классифицировать

подлинные верования примитивных обществ, присовокупив к этому несколько

этнографических соображений относительно их происхождения и отношения к высшим

религиям. Для этого нужно отграничить верования нецивилизованного мира от

абсолютного монотеизма. Тут необходима, конечно, большая осмотрительность, чтобы

избежать путаницы в определениях—обстоятельство, важность которого не всегда

оценивалась должным образом. К каким категориям должны быть отнесены, например,

могущественные, но подчиненные божества, признаваемые в различных религиях?

Существа, которые, например, в мусульманской религии называются ангелами, святыми,

демонами, должны при тех же их определениях в политеистических системах называться

божествами. Это вполне ясно и является для нас тем очевиднее, что с подобными

обстоятельствами мы встречаемся в действительности. Чуваши, племя тюркского корня,

поклонялись, как говорят, богу смерти, который берет к себе души умерших и называется

Эзрель. Любопытно, что Кастрен, упоминая об этом, не говорит, что божество это* не что

иное, как Азраил, ангел смерти, появившийся у чувашей под мусульманским влиянием.

Далее, в смешанной христианскоязыческой религии черкесов, которая (по крайней мере, в

недавно господствовавшей форме) имела политеистический характер, ниже верховного

существа стояли толпы могущественных, подчиненных ему божеств; из них главнейшие:

Иле, бог грома, Тлепш, бог огня, Сеозерес, бог ветра и воды, Миситха, лесной бог, и

Мариам, дева Мария. Если критерий монотеизма состоит только в признании высшего

божества как творца вселенной и главы всей иерархии духов, то приложение его к

теологии дикарей и варваров поведет к громадным затруднениям.

Племена Северной и Южной Америки, Африки и Полинезии, признающие большое

число сильных божеств, считаются обычно (и совершенно справедливо) политеистами.

Тем не менее, если к верованиям этих племен, признающих, как можно доказать во

многих случаях, верховного творца, применить указанный критерий, то окажется, что они

имеют полное право называться монотеистами.

Для классификации религиозных верований примитивных обществ нужны

определения более точные, указывающие атрибуты божественности, присущие одному

только всемогущему творцу. Можно сказать, что до сих пор неизвестно ни одно дикое

племя, которое можно было бы назвать монотеистическим в этом узком смысле. Точно

так же из известных нам ныне существующих представителей низшей культуры никого

нельзя признать и пантеистами в строгом значении этого слова. Религия, которой они

придерживаются и которая открывает им путь либо к монотеизму, либо к пантеизму, есть

политеизм, высшим пунктом которого является понятие об одном верховном божестве.

Наряду с представлениями о душах, богоподобных тенях предков, местных духах

природы, великих видовых и стихийных божествах в теологии дикарей проявляются

слабые или весьма заметные проблески понятия о верховном божестве, которое со все

возрастающей силой и яркостью развивается в дальнейшем ходе истории религии.

Несмотря на частность этого вопроса, я считаю весьма полезным выбрать и сгруппировать

типические данные, которые могут показать характер и положение учения о верховном

божестве, обнаруживаемое нами в низшей культуре.

Уже в самом начале этого исследования мы встречаемся с теми же трудностями в

анализе и критике, которые осложняли изучение первобытного дуализма. Относительно

примитивных племен, соприкасавшихся с христианством или мусульманством, почти

невозможно решить, в какой мере это чуждое влияние способствовало тому, что смутные,

неоформившиеся идеи о божественном первенстве развились у них в более

цивилизованные формы, и насколько привились здесь иноземные воззрения. Мы знаем,

как иезуитские миссионеры переделывали на свой теологический лад местные

представления жителей Канады о великом Маниту, как они воспользовались туземным

бразильским названием божественного грома, Тупана, и применили его для привития

дикарям понятия о христианском боге. Далее, мы встречаем совершенно определенные

идеи о верховном божестве на западе Африки, где контакты с мусульманами

действительно привели к исламизации или полуисламизации целых племен негров и где

имя Аллаха теперь на устах у всех. Этнограф должен всегда искать следы такого

иноземного влияния в определениях верховного божества, признаваемого тем или иным

диким племенем,— божества, характер и даже само имя которого могут обнаружить его

чужеземное происхождение. Так, многие с торжеством указывали на верховное божество

ирокезов Нео, или Гаванеу, предвечного создателя, как на доказательство монотеизма,

лежащего в основании верований американских племен. Но, по-видимому, понятие об

этом божестве привнесено в среду индейцев французскими католическими миссионерами,

и даже само имя его «Ниио» есть искаженное французское наименование бога. У диких

племен в ряду высших божеств, которые считаются первыми прародителями человека,

стоит Луко, несотворенный первый караиб, сошедший с вечного неба, создавший плоскую

землю и сотворивший человека из своего собственного тела. Он долго жил. на земле среди

людей, умер, через три дня ожил и вернулся снова на небо. Едва ли было бы разумно

причислить к туземным вест-индским божествам существо, характерные черты которого

так очевидно заимствованы из религии белых.

Однако даже в таких крайних случаях нельзя еще утверждать, что в определении

этих божеств, выступающих перед этнографом столь искаженными чуждым влиянием,

нет некоторой туземной основы. Критикуя детали, не следует также забывать, что часто

сходные черты религий различных племен могут иметь независимое происхождение и что

многие понятия примитивной туземной теологии дикарей порой весьма близки к идеям,

занимающим с незапамятных времен почетное место в религии их цивилизованных

завоевателей. Впрочем, для нашей цели гораздо полезнее останавливаться

преимущественно на таких фактах, которые по своему характеру или по своей древности

возбуждают наименьшее подозрение в заимствовании из чуждого источника.

При изучении народов земного шара этнограф встречает племена, которые, по-

видимому, не имеют никакого определенного понятия о верховном божестве. Но даже в

тех случаях, когда в источниках указывается на наличие такого понятия, это указание

иногда является столь неопределенным или исходит от таких сомнительных авторитетов,

что исследователю остается только принять его к сведению и идти далее.

Впрочем, во многих случаях, как мы постараемся доказать примерами из различных

местностей, мы имеем возможность проследить некоторые главные идеи, выступающие в

отдельности или слитые вместе. Многие дикие и варварские религии разрешили свою

высшую задачу весьма простым способом — возведением в ранг верховного бога одного

из богов политеизма. Даже система поклонения теням предков была расширена до культа

верховного божества в лице первого прародителя. Чаще, впрочем, победа оставалась в

этих случаях за началами поклонения природе, и одному из великих природных божеств

давалось преимущество перед всеми другими. В этих случаях, без отвлеченных

умозрительных рассуждений, на основании простых указаний природы, выбор падал

большей частью на двух могущественных видимых богов — на всеоживляющее солнце и

всеобъемлющее небо. При изучении таких систем мы стоим на твердой интеллектуальной

почве. Но в религиях примитивных обществ существует еще другая значительная группа

систем, находящихся, по-видимому, в тесной связи с первыми.

Мы встречаемся в этих случаях с небесным пантеоном, устроенным по образцу

земных политических учреждений, где роль народа играют толпы человеческих душ и

других рядовых духов, роль аристократии — великие политеистические боги, а роль

монарха — верховное божество. Этой сравнительно легко понятной стороне предмета

можно противопоставить другую, более запутанную и темную. Людям, которых понятие о

душе, оживляющей тело, привело к признанию божественного духа, оживляющего всю

массу земли или неба, достаточно немного расширить эту идею, чтобы сделать из нее

учение об одушевлении всей вселенной одним великим, всепроникающим божеством.

Кроме того, там, где умозрительная философия, дикарская или цивилизованная, берется за

обширные основные мировые задачи, решение достигается переходом от многих к

единому, попыткой найти во вселенной или за пределами ее первичную причину всего.

Если основа таких суждений лежит в религиозной сфере, то первичная причина

становится верховным божеством.

Таким образом, результатом доведения до крайних пределов анимистических

представлений, наполняющих философию религии как примитивных, так и более

цивилизованных племен, является понятие о душе мира, о творце-живителе и правителе

вселенной, о великом духе. Однако, вступая в эти области трансцендентальной теологии,

мы не должны удивляться, что сравнительная ясность, которая свойственна

представлениям о низших духовных существах, покидает нас здесь. Человеческие души,

подчиненные духи природы и крупные политеистические боги природы имеют вместе с

приписываемыми им специальными функциями определенный характер и образ, но в

представлении о верховном божестве форма и функции сливаются в нечто

неопределенное и общее.

Для претворения обширной идеи в религиозные образы имеются два главных пути.

Первый состоит в том, что атрибуты великих политеистических властителей соединяются

и придаются одному существу. Таким образом, предполагается, что одно и то же высшее

существо поддерживает небо, светит в солнце, поражает .своих врагов громом и стоит во

главе человеческой родословной как божественный прародитель. Второй путь состоит в

том, что границы религиозных умозрений относятся в область неопределенного и

отвлеченного. Бесформенная божественная сущность в бесконечном пространстве,

туманная, спокойная, стоящая выше и вне материального мира, слишком благая или

слишком возвышенная, чтобы нуждаться в человеческом почитании, слишком великая,

отдаленная, равнодушная, бесстрастная и погруженная в себя, чтобы заботиться о

ничтожном человеческом племени,— вот мистическая форма (или бесформенность), в

которой дикари и варвары нередко представляли себе всевышнего.

Таким образом, оказывается, что религия примитивных обществ достигает своего

высшего развития в идеях о высшем божестве и что эти понятия в среде дикарей и

варваров отнюдь не являются копиями, снятыми с общего образца; они крайне

разнообразны по своим очертаниям. Теория вырождения во многих случаях совершенно

справедливо может считать такие верования искаженными и извращенными остатками

высших религий. Но в большинстве случаев теория развития в состоянии вполне

удовлетворительно объяснить их, не отыскивая их корней на ступенях развития культуры

более высоких, чем те, на которых они находятся. Если смотреть на них как на продукты

естественной религии, такие учения о божественном первенстве нисколько не превышают

ни способностей рассуждения человеческого ума на низкой ступени культуры, ни

способностей дикарского воображения облекать их в мифический вымысел.

Существовало в прошлом, существует и теперь множество народов, которые держатся

таких понятий о высшем божестве, к каким они могли прийти совершенно

самостоятельно, без содействия более цивилизованных народов. В учении о верховном

божестве у этих обществ анимизм нашел свое определенное и логическое завершение, а

политеизм — определенное и логическое дополнение.

Туземные религии Южной Америки и Вест-Индии дают нам целый ряд типических

примеров. Верховная власть солнца уже давно признавалась молухами, когда иезуитский

миссионер начал среди них свою проповедь. Они говорили миссионеру: «До сих пор мы

не знали и не признавали ничего более великого и доброго, чем солнце». Когда другой,

действовавший в более позднее время миссионер рассуждал с вождем тоба, говоря: «Мой

бог добр и наказывает злых», тот отвечал ему: «Мой бог (солнце) тоже добр, но он никого

не наказывает, ему довольно того, что он всем делает добро». Кроме того, в дикарских

туземных религиях проявляется в различных формах понятием верховном божестве,

имеющем все характерные свойства небесного бога. Таков, например, у гуаранй Тамои,

божество — прародитель человеческого рода и глава небесного рая.

То же мы наблюдаем и относительно высшего божества арауканцев, Пиллана, грома,

или громовержца, называемого также Гуену-Пильян, «небесный гром», и Вута-ген,

«великое существо». «Управление вселенной Пильяном,— говорит Молина,— есть

прототип политических учреждений арауканцев. Он есть великий Токи (правитель)

невидимого мира и в качестве такового имеет своих апо-ульменов и ульменов, которым

поручает управление менее важными делами». Такие понятия, без сомнения, крайне

элементарны, но нужно прибавить, что арауканцы не единственный народ, установивший

небесное управление по образцу земного. Совершенно иной, но не менее характерный тип

верховного божества отмечен у караибов, это — благодетельная сила, которая живет на

небе, покоится в собственном блаженстве, не заботится о людях и не пользуется ни

любовью, ни поклонением с их стороны.

История верований туземцев Перу в века, предшествовавшие испанскому

завоеванию, недавно освещена для нас заново исследованиями Маркгэма. Исследователь

отмечает там соперничество между божествами, чрезвычайно интересное для истории

религии варваров, а именно борьбу между Пахакамаком, создателем мира, и Инти,

божественным солнцем. В религии инков первенство отдавалось Уиракоче, иначе

Пахакамаку, «творцу мира». Солнце (с которым соединялась луна, его сестражена) было

прародителем и тотемом инков. Тремя великими божествами были творец, солнце и гром.

В дни больших празднеств изображения их выносились вместе на ритуальную площадь

Куско, ламы приносились в жертву все трем, и к ним можно было обращаться в общей

молитве: «О, Творец, и Солнце, и Гром, будьте всегда молоды, умножайте народ, и пусть

он всегда живет в мире». Однако гром и молния считались действующими по приказанию

творца, а следующая молитва ясно указывает, что даже «наш отец Солнце» был лишь его

созданием: «Уиракоча! Ты, который дал бытие солнцу и впоследствии повелел, чтобы

были день и ночь. Подними его и заставь его светить, и сохрани то, что ты создал, чтобы

оно могло давать свет людям. Сделай это, Уиракоча! Солнце! Ты, находящееся в мире и

безопасности, свети на нас, избавь нас от болезней и дай нам здоровье и благополучие».

Впрочем, если сравнивать с другими этапами в развитии религиозных форм, ничего

нет странного в том, что подчиненный бог в силу ближайшего общения с людьми и своего

могущества занимает место высшего божества. О том, как это произошло при инках, мы

узнаем, между прочим, из преданий о великом храме в Куско, называвшемся «Золотым

местом», где Манко Капак поставил сперва плоское овальное золотое блюдо для

обозначения творца. Майта Капак возобновил, как говорят, этот символ, но Гуаскар Инка

велел убрать его и поставил взамен его на почетное место золотой круг в виде солнца с

лучами. Сам знаменитый храм Куриканча, «Золотое место», известен был испанцам под

именем храма Солнца. Поэтому неудивительно, что благодаря общему распространению

указанной идеи солнце считалось главным божеством Перу. Правда, против этого были

выдвинуты замечательные возражения одним из инков, осмелившимся отрицать, что

солнце есть творец всего мира, и сравнивавшим его с пасущимся на привязи животным,

которое должно вечно проходить тот же ежедневный путь, и со стрелой, которая должна

лететь, куда ее посылают, а не куда она хочет. Но что значил этот философский протест

даже со стороны главы церкви и государства против государственной религии, которая

едва ли имела себе в мире подобие по строгости и прочности организации? Солнце

самодержавно правило в Перу, пока Писарро не опрокинул его престола, а его

великолепное золотое изображение не было вынесено из храма как добыча кастильского

солдата, который в одну ночь проиграл его в кости.

Нам также известны свидетельства о существовании у диких племен Северной

Америки идеи первенства божественного солнца. Сведения, сообщенные патером

Геннепеном о племени сиу, которое поклоняется солнцу как творцу, достаточно

определенны, и, кроме того, верования эти вполне совпадают с воззрениями современных

шауни, что солнце оживляет все и должно быть поэтому царем жизни, или великим

духом. Именно это столь распространенное верование в великого духа привлекало так

давно и основательно внимание европейских мыслителей к туземным религиям

североамериканских племен. Имя великого духа вместе с его равносильным обозначением

— Китчи Маниту получило начало в языке алгонкинских индейцев. До общения с

европейцами в XVII в. у этих племен не было божества, носившего такое имя, но, как уже

было сказано, это наименование впервые вошло в употребление вследствие применения

туземного слова «маниту» (т. е. божество, или демон) к христианскому богу. В течение

последующих столетий имя великого духа с относящимися к нему идеями широко

распространилось по всему материку. Оно стало обычным выражением европейцев в их

описаниях индейской религии, употреблялось на английском языке в устном общении

между европейцами и индейцами и более или менее получило право гражданства среди

самих индейцев. С одной стороны, оно оказало на их религию преобразующее влияние, а

с другой — как это бывает всегда при слиянии религий, новое божество воплотило в себе

характерные черты туземных божеств, и в нем отчасти остались туземные представления.

Божественное существо, свойства которого столь несходны с теми, какие могли быть

внушены общением с европейцами, едва ли было полностью чужеземного

происхождения. И Торнгарсук, или великий дух, гренландцев (имя его представляет собой

увеличительное от «торнгак» — демон) был известен датскому миссионеру Эгеде как

прорицающее божество ангекоков, в подземном царстве которого души надеялись

очутиться после смерти. Торнгарсук столь отчетливо и прочно занимал место высшего

божества в представлениях туземцев, что, по словам Кранца, миссионера несколько более

позднего времени, многие гренландцы, слыша о боге и всемогуществе его, готовы были

думать, что речь шла о Торнгарсуке. Но иногда они отождествляли его и с дьяволом.

Таким же образом алгонкинские индейцы еще в начале XVII в., слушая рассказы о боге

белых людей, отождествляли его с божеством, известным им из их туземной религии,— с

Атагоканом, творцом. Когда миссионер Лежен рассуждал с ними о всемогущем творце

неба и земли, они заговорили, обращаясь друг к другу: «Атагокан, Атагокан, это

Атагокан!» Предание о таком существе, по-видимому, удерживалось в их умах в полной

мифической неопределенности, потому что они сделали из его имени глагол

«нитатагокан», означающий: «Я рассказываю сказку, или вымышленную повесть».

В последнее время Скулькрафт изображает великого духа как душу вселенной, везде

обитающую и все оживляющую, проявляющуюся в скалах и деревьях, водопадах и

облаках, громе и молнии, урагане и легком ветерке, воплощающуюся в птицах и

животных,— как охраняющее божество, распространенное во всем мире, во всех

возможных формах, одушевленных и неодушевленных. Но мы имеем все основания

сомневаться, чтобы ум краснокожих индейцев держался пусть даже в недавнее время

столь крайней пантеистической схемы. Описания, относящиеся к наиболее ранним

временам после открытия Америки, воспроизводят совершенно иное и более обычное

представление туземцев о верховном божестве. В числе таких старинных свидетельств,

наиболее достойных внимания, встречается, между прочим, следующее. Жак Картье в

описании своего второго путешествия в Канаду (1535) говорит, что туземцы не имеют

настоящего понятия о боге, так как они верят в существо, называемое ими Кудуаньи,

которое, по их словам, часто разговаривает с ними и сообщает сведения о погоде, а когда

сердито на них, то засыпает им глаза землей.

Описание Тевэ, несколько более позднее, сообщает: «Что касается их религии, то они

не почитают бога и не молятся ему, а только смотрят на новую луну, называемую на их

языке Осаннага. Они говорят, что Андуаньи называет ее этим именем и высылает ее мало-

помалу на землю, чтобы поднять или задержать воды. Вообще же они вполне верят, что

существует творец, который сильнее солнца, луны и звезд и держит все в своей власти.

Его-то они зовут Андуаньи, не имея, однако, никакого рода молитв для обращения к

нему». Относительно Виргинии мы имеем сообщение Гериота, относящееся

приблизительно к 1586 г., что туземцы там верят во многих богов, которых они называют

«мантоак» и которые неравны по свойствам и силе, и что, кроме того, они признают

существование верховного бога, создавшего сначала всех остальных главных богов, а

затем уже солнце, луну и звезды как мелкие божества.

В Новой Англии в 1622 г., говорит Уинслоу, туземцы верили, подобно виргинцам, в

большое число духовных сил, над которыми стоит одно высшее божество. Жители

Массачусетса называют верховного бога Киэтан. Он сотворил всех других богов, живет

далеко на западе, над небом, и к нему отправляются после смерти все добрые люди. «Они

никогда не видели Киэтана, но считают священным долгом и прямой обязанностью,

чтобы одно поколение говорило о нем другому. В его честь они устраивают празднества,

кричат и поют, прося его об урожае, победе или о чем-нибудь нужном им». Известно еще

одно туземное американское название для верховного божества — Оки. Капитан Джон

Смит, герой колонизации Виргинии в 1607 г., сблизившийся с Покагонтас, «прекрасной

дикаркой», так описывает религию страны и в особенности соплеменников этой дикарки,

поугатанов: «В Виргинии не открыто еще области настолько дикой, чтобы живущие в ней

племена не имели религии, оленей, стрел и луков. Все, что способно причинить им зло,

которое они не в силах предотвратить, становится в их глазах предметом обожения: так,

они боготворят огонь, воду, молнию, гром, наши пушки, лошадей и т. д. Но главный

предмет их обожения — дьявол. Его они называют Оки и служат ему скорее из страха,

чем из расположения. Они, по их собственным словам, находятся в общении с ним и

стараются возможно больше уподобиться ему по наружности. В их храмах стоит его

изображение, грубое изваяние, раскрашенное, увешанное медными цепочками и бусами,

покрытое кожей и безобразное, как и следует быть такому божеству». Это оригинальное

описание заслуживает внимания, по крайней мере, как образчик мнения, которое

полуобразованный и полный предрассудков европеец способен составить себе о

божествах дикарей. Эти божества являются в его глазах настоящими демонами.

Из других источников нам известно, однако, что «оки» — слово, принадлежащее

гуронскому языку,— было общим названием для духа или божества. Мы можем составить

себе гораздо более верное понятие о верованиях этих индейцев из отчета патера Бребёфа о

небесном боге, указанного в предыдущей главе: «Они воображают, что на небе живет

Оки, т. е. демон, или сила, управляющая временами года и повелевающая ветрами и

волнами, они боятся гнева этого существа и призывают его имя при заключении важных

договоров». Спустя столетие у патера Лафито мы находим удачное объяснение перехода

туземных анимистических понятий под влиянием миссионеров в идеи, приближающиеся

к христианской теологии. Такие общие обозначения духовных существ, как «оки» или

«маниту», сделались для этого миссионера именами собственными высшего божества:

«Это великий дух, известный у караибов под именем Шемиена, под именем Маниту у

алгонкинских племен и под именем Оки у говорящих на гуронском языке». Все

американские племена, говорит он, употребляют выражения, могущие служить только

обозначением бога: «Они называют его великим духом, иногда господом и подателем

жизни...»

Чем дольше дикие племена Америки находились в соприкосновении с верованиями

европейцев, с тем большим недоверием должны мы принимать заявления о чисто

туземном происхождении теологических схем их религий. Впрочем, племя крик еще в

конце прошлого столетия сохранило некоторые элементы туземных верований. Они

верили в великого духа, царя дыхания (существо, которое Бертрам описывает как душу и

правителя вселенной). К нему они обращались с частыми молитвами и восклицаниями,

почитая в то же время до известной степени солнце, луну и звезды как посредников и

служителей великого духа при распределении его даров для пользы и благосостояния в

этой жизни. В наши дни среди диких команчей прерий великий дух, их творец и

верховное божество, стоит выше солнца, луны и земли. Ему посылается первое облако

табачного дыма, прежде чем солнце получит свою долю, и ему предлагается первый кусок

на пиршестве.

Переходя от простых верований диких американских племен к религии

полуцивилизованных ацтеков, мы находим, как и следовало ожидать, весьма сложный

политеизм, образовавшийся из слияния различных племенных пантеонов, и, кроме того,

некоторые проблески учения о верховном божестве. Но об этих учениях говорили

обыкновенно с большей определенностью, чем это позволяли фактические данные.

Замечательное местное развитие мексиканского теизма

178

должно быть признаваемо лишь

в той степени, в какой мы можем доверять свидетельству туземного историка

Икстлильксохитля, упоминающего о поклонении, которое Нецагуалькойотль, царь-поэт

Тецкуко, воздавал невидимому высшему Тлоке-Нагуаке, тому, кто все содержит в себе и

есть причина всех причин. В пирамиде Тлоки-Нагуаки со звездной крышей нет идолов, и

он не принимает кровавых жертв, а только цветы и курения. Конечно, было бы гораздо

спокойнее, если бы рассказ этого ацтекского панегириста своего царственного предка

был подтвержден другими источниками.

178

должно быть признаваемо лишь Следы

признания верховного божества в мексиканской религии особенно видны в отношении к

Тецкатлипоке, «светлому зеркалу», божеству, бывшему, по-видимому, в своем

первоначальном значении богом-солнцем и затем вследствие расширения понятий

сделавшемуся душой мира, творцом неба и земли, повелителем всего на свете, верховным

божеством. Подобные представления могли в большей или меньшей степени возникнуть и

в туземной мысли, но необходимо иметь в виду, что замечательные религиозные формулы

ацтеков, собранные Сахагуном, в которых бог Тецкатлипока занимает столь видное место,

обнаруживают следы влияния христианства как в своем содержании, так и в форме. Так,

например, всем, изучавшим мексиканские древности, известно предание о Миктлане, под

земном царстве умерших. Поэтому, когда в одной из ацтекских молитв (в обрядах

исповеди, смывания грехов и возрождения) говорится о грешниках, погруженных в озеро

нестерпимых мук и печали, то в этой мысли столь явственно проступает европейское

происхождение, что подрывается доверие к оригинальности самих молитв. Вопрос о

действительном развитии понятий, ведущих к пантеизму или теизму, в среде жрецов и

философов Древней Мексики остается еще открытым для дальнейшего исследования.

На островах Тихого океана понятие о верховном божестве выражается всего полнее в

великом мифологическом божестве полинезийцев, которое новозеландцы называют

Тангароа, гавайцы — Канароа, тонганцы и самоанцы — Тангалоа, жители островов Георга

и Товарищества — Таароа. Те исследователи религии, которые считают политеизм

вырождением первоначальной мысли о божественном единстве — мысли, продолжающей

господствовать, несмотря на свое извращение,— могут с успехом обратиться к культу

этого божества, как лучшему примеру из всего дикого мира в пользу их теории. Таароа,

говорит Меренгут, их высший или, вернее, единственный, бог. Все другие божества, как и

в прочих известных системах политеизма, суть лишь образы и проявления бесчисленных

атрибутов, соединенных в одном его божественном лице. Следующие строки выдаются за

туземное поэтическое определение создателя: «Он был. Таароа было его имя. Он носился

над бездной. Не было ни земли, ни неба, ни людей. Таароа звал, но никто не отвечал ему,

и он, единое живое существо, стал вселенной. Опоры земли — Таароа, скалы — Таароа,

пески — Таароа, он сам называется этим именем». По Эллису, Таароа считается на

Подветренных островах вечным, нерожденным, несотворенным творцом, который один

живет в высших небесах, телесного образа которого смертные не могут видеть и который

после промежутка в бесчисленное количество лет обновляется, сбрасывая свое тело, или

оболочку. Он создал свою дочь Гину и с ее помощью сотворил небо, землю и море. Он

основал мир на крепкой скале, которую вместе со всем созданным поддерживает своей

невидимой силой. Затем он создал разряды низших божеств, управляющих морем, сушей

и воздухом, миром и войной и покровительствующих медицине, земледелию, строению

лодок и крыш и воровству. Вариант Надветренных островов состоит в том, что его жена,

Таалоа, была скалой, основанием вселенной, и что она дала жизнь земле и морю. К

счастью, понимание этого мифа облегчается тем, что с именем жены Таароа, с помощью

которой он дал жизнь меньшим божествам, мы познакомились на Таити во времена

капитана Кука. Она была скалой по имени Папа, и ее имя вполне подтверждает ее

тождество с Папой, землей, женой Ранги, неба, в новозеландском мифе о небе и земле,

великих прародителях. Если это заключение верно, то оказывается, что Таароа, создатель,

не есть олицетворение первичной теистической мысли, а просто божественное

олицетворенное небо, превращенное в верховного небесного бога. Так,

Тернер, приводя самоанский миф о живущем на небе Тангалоа, который поднял

землю из-под воды и бросал с неби скалы, сделавшиеся теперь островами, дает этому

божеству классическое имя, верно отображающее его природу и мифическое

происхождение,— Тангалоа — полинезийский Юпитер. Однако на некоторых островах

имя великого творца прилагается к другим, низшим мифическим существам. На Таити

почитатели теней умерших не только на меньшие божества смотрят со своей точки

зрения, но и самого Таароа считают человеком, обоготворенным после смерти.

В новозеландской мифологии Тангароа является, с одной стороны, морским богом и

отцом рыб и пресмыкающихся, а с другой — вредным, подслушивающим духом, который

проникает в людские тайны. На острове Тонга Тангароа был богом ремесленников и

ремесел, а его жрецы были плотниками. Он некогда выходил на рыбную ловлю и поднял

острова Тонга со дна моря. В этом он сходен с Мауи. И в самом деле, Тангароа и Мауи

сливаются в Полинезии иногда до полного отождествления. Нелегко и не совсем

безопасно однозначно определять происхождение протееобразных

179

богов мифологии

Тихого океана, но в общем можно сказать, что туземные мифы склонны воплощать

космические идеи, и подобно тому, как понятие о солнце преобладает в лице Мауи,

понятие о небе преобладает в лице Таароа.

На островах Фиджи, мифология которых отличается от чисто полинезийской, первое

место между богами занимает странный волшебный образ. Имя его Нденгеи. Он

воплощен в образе змеи. Некоторые предания изображают его со змеиной головой и

каменным туловищем. Он ведет однообразную жизнь в своей мрачной пещере, ничем не

тревожится, не имеет никаких потребностей, ничего не чувствует, кроме голода. Он не

любит никого, кроме Уто, своего слуги, и не подает никаких признаков жизни, за

исключением еды, ответов жрецам и переворачивания с боку на бок. Неудивительно, что

Нденгеи пользуется меньшим уважением, чем большая часть низших богов. Туземцы

сочинили даже на его счет комическую песню, в которой он разговаривает со своим

слугой Уто, бывшим на праздниках в Ракираки, где стоит храм Нденгеи и где он

пользуется особым почетом:

Нденгеи. Был ты на раздаче пищи сегодня, Уто? Да, и черепахи составляли часть

угощения. Но нам обоим достался только нижний щит. Нденгеи. В самом деле, Уто? Это

очень нехорошо. Как может это быть? Мы сделали их людьми, поселили их на земле, дали

им пищу, а они угощают нас нижним щитком. Уто, как может это быть?

Туземные религии Африки, страны, изобилующей представлениями о божественной

иерархии и верховных божествах, дают много материала для нашей проблемы.