Тэйлор Э. Первобытная культура

Подождите немного. Документ загружается.

Джек жив и в добром здоровье,

Берегись, как бы он не умер у тебя в руках.

Знакомые с церковной историей хорошо знают, что любимым полемическим

приемом приверженцев господствующей веры было обвинение еретических сект в том,

что они совершают таинства своей религии в виде отвратительных оргий. Язычники

рассказывали эти истории о евреях, евреи — о христианах, а сами христиане достигли

печального превосходства в искусстве нападать на своих религиозных противников,

нравственная жизнь которых на самом деле нередко отличалась, по-видимому,

чрезвычайной чистотой. Манихеи в особенности были предметом таких нападок,

обращенных потом на секту, последователи которой считались преемниками манихеев.

Речь идет о павликианах, имя которых снова появляется в средние века в связи с именем

катаров. Этих последних (кажется, вследствие одного выражения в их религиозных

формулах) называли («добрые люди»), и это имя стало потом обыкновенным названием

альбигойцев.

Очевидно, что древние павликиане возбудили ненависть ортодоксальных христиан

тем, что восставали против икон и называли их почитателей идолопоклонниками. Около

700 г. Иоанн Осунский, патриарх Армении, написал против этой секты обличение, в нем

обвинение настоящего антиманихейского типа, но с некоторой особенностью, ставящей

'его рассказ в странную связь с той игрой, о которой мы только что говорили. Сообщая,

что они богохульно называют православных «идолопоклонниками» и что они сами

поклоняются солнцу, он утверждает, что они, кроме того, мешают пшеничную муку с

кровью детей и причащаются этим. «Когда они умерщвляют самой мучительной смертью

мальчика, первенца своей матери, они перебрасывают его друг другу поочередно, и в чьих

руках ребенок умирает, тому они оказывают почтение, как человеку, достигшему самого

высокого достоинства в секте».

Как объяснить совпадение этих ужасных подробностей? Едва ли эта игра была

навеяна легендой о павликианах. Наиболее вероятным является предположение, что игра

эта была так же известна детям VIII столетия, как и нынешним, и что армянский патриарх

просто использовал ее. Он обвинил павликиан в том, что они всерьез проделывают над

живыми детьми то же, что ребята над символическим курилкой.

Мы в состоянии проследить и еще одну интересную группу игр, уцелевших как

пережиток такой области дикарского мировоззрения, которая некогда занимала важное

место, но теперь вполне заслуженно пришла в упадок.

Азартные игры тесно связаны с искусством гадания, уже известным дикарям, и

отлично показывают, как то, что принималось когда-то всерьез, может выродиться в

шуточный пережиток.

Для современного образованного человека бросить жребий или монету — значит

рассчитывать на случай, т. е. на неизвестное. Решение вопроса предоставляется

механическому процессу, который сам по себе не имеет ничего сверхъестественного или

даже необыкновенного, но который так трудно проследить, что никто не может точно

предсказать его результат. Однако мы знаем, что вовсе не таким было представление о

случае, свойственное древности. Оно имело мало общего с математической теорией

вероятностей и очень много общего со священным гаданием, и было сродни, если взять

пример из более поздних времен, обычаю моравских братьев избирать жен для своих

молодых людей посредством бросания жребия с молитвой.

Маори имели в виду вовсе не слепой случай, когда бросали жребий, чтобы найти

вора среди подозреваемых людей, как и гвинейские негры, когда они отправлялись к

жрецу-фетишу, который потрясал пучком мелких полосок кожи и делал священное

предсказание. У Гомера толпа с поднятыми к небу руками молится богам, когда герои

вынимают жребий из шапки Атрида Агамемнона, чтобы узнать, кто должен идти на битву

с Гектором, на помощь хорошо вооруженным грекам. Молясь богам и обращая к ним

взор, германский жрец или отец семейства, по рассказам Тацита, вынимал три жребия из

веток плодового дерева, рассыпанных на чистой белой одежде, и по их знакам

истолковывал ответ богов. Как в древней Италии оракулы давали ответы посредством

резных деревянных жеребьев, так индусы решали свои споры, бросая жребий перед

храмом и призывая богов криками: «Окажи нам справедливость! Укажи невинного!»

Нецивилизованный человек думает, что жребий или кости при своем падении не

случайно располагаются соответственно тому значению, какое он придает их положению.

Он неизменно склонен предполагать, что некие духовные существа парят над гадателем

или игроком, перемешивая жеребья или переворачивая кости, чтобы заставить их давать

ответы.

Этот взгляд крепко держался в средние века, и даже в позднейшей истории бытует

мнение, что азартные игры не обходятся без сверхъестественного вмешательства. О том,

какое изменение произошло во взглядах на этот вопрос в конце средних веков, некоторое

представление дает изданное в 1619 г. сочинение, которое, по-видимому, само немало

содействовало этому изменению. Я имею в виду трактат «О свойствах и употреблении

жребиев», где автор, Томас Гетэкер, пуританской священник, среди прочих возражений

против азартных игр опровергает следующие, очень распространенные в его время: «К

жребию можно обращаться только с большим благоговением, потому что расположение

жребия исходит непосредственно от бога... Жребий, как утверждают, есть дело

особенного и непосредственного усмотрения божия; это — священный оракул,

божественное суждение или приговор; поэтому легкомысленно пользоваться им — значит

злоупотреблять именем божьим и, таким образом, нарушать третью заповедь». Гетэкер

отвергает подобные взгляды как, простое суеверие.

Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем это мнение получило

распространение в образованном мире. Спустя 40 лет после Иеремия, Тэйлор еще выразил

старое понимание вещей, высказываясь в пользу азартных игр, если они идут не на

деньги, а на лакомства. «Я слышал,— говорит он,— от тех, которые искусны в этих

вещах, что тут бывают весьма странные случаи: движения руки по вдохновению,

некоторые приемы ворожбы, постоянные выигрыши с одной стороны и необъяснимые

проигрыши — с другой. Эти странные случайности влекут за собой такие ужасные

действия, что нет ничего невероятного в том, что бог дозволил вмешиваться в азартные

игры дьяволу, который и делает из них все дурное, что только может. Если же игра

ведется не на деньги, он не в состоянии ничего сделать».

Насколько живуче это мнение о сверхъестественном вмешательстве в азартные игры,

до сих пор сохраняющиеся в Европе в качестве пережитка, отчетливо показывает

процветающая и до сих пор ворожба игроков. Народное поверье нашего времени

продолжает поучать, что для удачи в игре следует приносить с собой яйцо от страстной

пятницы и что поворот стула ведет за собой и поворот счастья. Тиролец знает заговор, при

помощи которого можно приобрести от черта дар счастливой игры в карты и кости. На

континенте Европы еще в большом ходу книги, которые обещают научить, каким образом

узнать по снам счастливый номер для лотереи, а сербский крестьянин даже прячет свои

лотерейные билеты под покров в алтаре, чтобы они могли получить благословение от

святых даров и таким образом иметь лучший шанс на выигрыш.

Ворожба и азартные игры так сходны между собой, что и в том и в другом случае

употребляются в дело одни и те же орудия. Это видно из очень поучительных рассказов о

полинезийской манере гадания посредством верчения кокосового ореха. На островах

Тонга во времена Маринера это гадание торжественно выполнялось с целью узнать,

может ли выздороветь больной. Предварительно громко прочитывалась молитва к богу—

покровителю рода о том, чтобы он направил движение ореха. Последний затем пускали, и

положение его при остановке показывало волю бога. В других случаях, когда кокосовый

орех запускали просто для забавы, молитва не читалась и результатам не придавалось

значения. Здесь серьезное и игровое употребление этого первобытного волчка соединены

вместе.

На островах Самоа, по свидетельству Тернера, правда более позднему, те же

действия преследовали другую цель. Участвующие сидят кружком, кокосовый орех

запускают в середине, и ответ оракула, считается относящимся к тому, в чью сторону

обращена нижняя сторона ореха, когда он останавливается. Неизвестно, употребляли ли

самоанцы в прежнее время это гадание для обнаружения вора или для чего-нибудь

другого, но теперь они сохраняют его просто как жребий и как игру в фанты.

В пользу того мнения, что обычай этот первоначально был серьезным гаданием,

говорит то обстоятельство, что у новозеландцев, хотя у них и нет кокосовых орехов, еще

сохраняются следы того времени, когда их предки на тропических островах имели эти

орехи и гадали по ним. Известное полинезийское слово «ниу», т. е. кокосовый орех, еще

остается в употреблении у маори для других способов гадания, особенно для гадании на

палочках. Р. Тэйлор, у которого взят этот яркий пример этнологического доказательства,

приводит еще другой случай. Способ гадания состоял здесь в том, чтобы сводить руки

вместе, пока повторялось соответственное заклинание. Если пальцы проходили свободно,

предсказание считалось благоприятным, если зацеплялись — дурным. Когда вопрос шел о

том, можно ли пройти по стране во время войны, то истолкование было очень простым.

Если пальцы проходили свободно, то это предвещало счастливый переход, если несколько

пальцев задерживалось, то следовало ждать встречи, если все пальцы задерживались, то

это означало невозможность прохода.

Подобную же связь между гаданием и азартной игрой можно проследить и на более

простых предметах. Возьмем, например, бабки. Они употреблялись в Древнем Риме для

гадания, а потом обратились в грубые игральные кости. Даже когда римский игрок

употреблял кости для игры, он должен был воззвать к богам, прежде чем бросить кости.

Предметы подобного рода часто употребляются теперь в играх. Тем не менее

употребление их для гадания вовсе не ограничивалось древним миром. Бабки

упоминаются еще в XVII в. в числе предметов, по которым молодые девушки гадали о

замужестве, а негритянские колдуны еще и теперь употребляют кости как средство для

обнаруживания воров. Жребий служит для обеих этих целей одинаково хорошо. Китайцы

играют в кости и на деньги и на лакомства, но вместе с тем они серьезно ищут

предвещаний, торжественно вынимая жребии, хранимые для этой цели в храмах. У них

профессиональные гадатели всегда сидят на рынках, чтобы открывать своим клиентам

будущее.

Карты до сих пор еще употребляются в Европе для гадания. Древние карты,

известные под названием таротовых, как говорят, предпочитаются гадателями

обыкновенным картам, потому что колода таротовых карт, в которой фигуры

многочисленнее и сложнее, дает больший простор для разнообразия предсказаний.

История не может сказать нам, каково было первоначальное употребление карт — для

предсказаний или для игры. В этом отношении поучительна история греческих коттабос.

Это гадание заключалось в том, чтобы выплеснуть вино из стакана в поставленную на

некотором расстоянии металлическую чашу так, чтобы не пролить ни капли. Тот, кто

выплескивал вино, говорил при этом вслух или в уме имя своей возлюбленной и по

прозрачности или мутному цвету брызг от вина, падавших на металл, узнавал, какая

судьба ожидает его в любви. Со временем этот обычай потерял свой волшебный характер

и сделался просто игрой, в которой ловкость награждается призом. Если бы этот случай

был типичен и если бы можно было доказать, что гадание предшествовало игре, то

азартные игры можно было бы считать пережитком соответственных способов ворожбы.

Шуточное гадание могло перейти в серьезную азартную игру. Приискивая другие

примеры долговечности некоторых обычаев, утвердившихся у человечества, взглянем на

группу традиционных выражений, почтенных по своей древности,— старых поговорок,

представляющих особенный интерес как пережитки. Даже тогда, когда действительное

значение этих выражений исчезло из памяти людей и они потеряли всякий смысл или

затемнены каким-нибудь позднейшим поверхностным значением,— даже и тогда

старинные изречения продолжают сохранять для нас огромный интерес. Нам приходится

слышать выражение «купить поросенка в мешке», т. е. «купить вещь, не видя ее», от

людей, которые не настолько знакомы с английским языком, чтобы понимать значение

слова «мешок». Люди, желающие сказать, что они хорошо помнят что-нибудь, конечно,

не имеют понятия о той отчаянной бессмыслице, какую делают они из старинного

выражения, означавшего ежемесячное поминовение души умершего, который поэтому и

оставался «в уме», или в воспоминании. Настоящий смысл фразы «сеять свой дикий

овес», кажется, утрачен в ее новейшем употреблении. Без сомнения, это некогда означало,

что дурные травы разрослись бы впоследствии и что трудно было бы искоренить их. Как

притча говорит о злом духе, так о скандинавском Локи, виновнике вреда, ютландская

пословица говорит, что он сеет овес, и название «овес Локи» дается по-датски дикому

овсу. Пословицы, источником которых были какой-нибудь забытый обычай или сказание,

конечно, особенно часто могут подвергаться такому неправильному употреблению.

Выражение «невылизанный детеныш» о том, кому надо еще принять законченную форму,

сделалось чисто английским. Между тем лишь немногие помнят объяснение этих слов в

истории Плиния. Смысл его в том, что медведи родятся слепыми, голыми, неуклюжими

«кусками мяса» и должны быть «вылизаны в форму».

В этих поговорках, являющихся иногда остатками старинной магии и религии,

можно порой отыскать более глубокий смысл, чем тот, который в них вкладывается

теперь, или найти действительный смысл в том, что теперь кажется нелепостью. Каким

образом народная поговорка может быть воплощением этнографического воспоминания,

мы видим ясно из тамульской пословицы, еще и теперь известной в Южной Индии. Если

один бьет другого, а третий при этом кричит, то у тамулов про кричащего говорят: «Он

словно кораван, который ест ассафетиду за свою больную жену!» Кораваны—это племя в

Индии, а ассафетида — лекарственное средство. В настоящее время кораваны

принадлежат к низшим слоям населения в Мадрасе. О кораване говорят, что это «цыган,

бродяга, ослиный погонщик, вор, что он ест крыс, живет в рогожных шалашах, занимается

ворожбой и вообще является подозрительным человеком». Пословица объясняется тем,

что туземные женщины вообще употребляют ассафетиду как укрепляющее лекарство

после родов, а у кораванов в этом случае ее ест не жена, а муж.

В действительности это пример очень распространенного обычая «кувады»

, когда

после родов женщины муж ее подвергается лечению. Часто его заставляют даже ложиться

на несколько дней в постель. Кораваны принадлежат, по-видимому, к числу тех племен, у

которых существовал этот странный обычай, а их более цивилизованные соседи тамулы,

пораженные его нелепостью и не зная его забытого теперь значения, обратили его в

пословицу.

Попробуем применить тот же род этнографического ключа к темным выражениям

нашего новейшего языка. Английское выражение «шерсть собаки, которая укусила вас»

не было сначала ни метафорой, ни шуткой, а действительным рецептом от укуса собаки,

одним из многих примеров древнего гомеопатического учения: чем ушибся, тем и лечись.

Об этом упоминается в скандинавской Эдде: «Собачья шерсть вылечивает от укуса

собаки». Выражение «нагонять ветер» употребляется теперь у англичан в

юмористическом смысле, но некогда оно совершенно серьезно обозначало одно из самых

устрашавших ведовских действий, приписывавшихся когда-то в особенности финским

колдунам. Английские моряки еще и до сих пор не забыли своего страха перед их властью

повелевать бурей. Древний обряд ордалии, состоявший в том, чтобы проходить через

огонь или перепрыгивать через горящий костер, так крепко держался на Британских

островах, что Джемисон из этого обряда выводил английскую поговорку «тащить над

огнем», означающую испытание, проверку. Это объяснение, по-видимому, нисколько не

натянуто. Еще не так давно одну ирландку в Нью-Йорке судили за то, что она убила

своего ребенка: она поставила его на горящие уголья, чтобы узнать, действительно ли это

ее ребенок или подмененный. Английская нянька, которая говорит капризному ребенку:

«Ты встал нынче с постели с левой ноги», обычно не знает значения этой поговорки. Она

вполне удовлетворяется общераспространенным поверьем, что встать с постели левой

ногой — значит провести дурной день. Это один из многих примеров простой ассоциации

идей, соединяющей понятие о правом и левом с понятием доброго и злого. Наконец,

выражение «провести черта» восходит как будто к ряду известных легенд, где человек

заключает договор с дьяволом, но в последнюю минуту отделывается от него либо

благодаря заступничеству святого, либо посредством какой-нибудь нелепой уловки, вроде

того, что напевает слова Евангелия, которое дал слово не читать, или отказывается

исполнить договор после падения листьев под тем предлогом, что лепные листья в церкви

остаются еще на ветвях. Одна из форм средневекового договора с демоном состояла в том,

что за обучение учеников своему черному искусству черт вместо учительского жалованья

имел право взять себе одного из учеников, пуская их всех бежать для спасения жизни и

хватая последнего,— история, очевидно имевшая связь в другой народной пословицей:

«Черт берет того, кто позади всех». Но даже и в этой игре можно провести недогадливого

черта, как говорит народное поверье в Испании и Шотландии, в легендах о маркизе де

Вильяно и графе Соутеске, которые обучались в магических школах дьявола в Саламанке

и в Падуе. Ловкий ученик предоставляет наставнику свою тень как самого последнего из

бегущих, и черт должен довольствоваться этой невещественной уплатой, между тем как

новый маг остается на свободе и только навсегда лишается своей тени. Можно, по-

видимому, признать, что народное поверье всего ближе к своему источнику там, где ему

приписывается более важное и более возвышенное значение. Таким образом, если какой-

нибудь старинный стих или поговорка в одном месте имеет возвышенное значение и

относится к философии или религии, а в других местах находится на уровне детской

поговорки, тогда есть некоторое основание считать серьезное значение более

первобытным, а шуточное — простым пережитком старины. Если этот довод и не всегда

верен, то все-таки не следует совершенно пренебрегать им.

В иудейской религии, например, сохраняются две поэмы, помещающиеся обычно в

конце пасхального служебника, на еврейском и английском языках. Одна из них,

известная под названием «Хад гад'я», начинается словами: «Козленок, козленок, которого

отец мой купил за две монеты». Затем следует рассказ о том, как пришла кошка и съела

козленка, пришла собака и загрызла кошку, и т. д. до конца. «Затем явился единый святой

— да будет он благословен! — и убил ангела смерти, а ангел смерти убил мясника,

мясник убил быка, бык выпил воду, вода залила огонь, огонь сжег палку, палка прибила

собаку, собака загрызла кошку, кошка съела козленка, которого отец мой купил за две

монеты. Козленок, козленок!» Это сочинение принимается некоторыми евреями за

притчу, относящуюся к прошедшему и будущему Святой земли. По одному из

объяснений, Палестина (козленок) пожрана была Вавилоном (кошкой), Вавилон разорен

Персией, Персия — Грецией, Греция — Римом, пока, наконец, турки не завладели

страной. Эдомиты (т. е. европейские народы) изгонят турок, ангел смерти истребит врагов

Израиля, и царство сынов его будет восстановлено под господством мессии. Даже и

независимо от подобного частного толкования торжественное окончание поэмы

заставляет думать, что перед нами, действительно, произведение, еще сохранившее

отчасти свою первоначальную форму, и что оно явилось для выражения какой-нибудь

мистической идеи. Если это так, тогда известную в Англии детскую сказку о старухе,

которая не могла достать из-за загородки своего козленка (или поросенка) и не хотела

вернуться до самой полуночи, должно считать искаженной переделкой этой старинной

еврейской поэмы.

Другое произведение представляет собой стихотворную нумерацию и начинается

так:

Кто знает одного? — Я (сказал Израиль) знаю одного.

Один есть бог на небе и на земле.

Кто знает два? — Я (сказал Израиль) знаю два:

Две скрижали заповедей; но один есть наш бог на небесах и на земле.

И так далее, все увеличивая, до последнего, следующего стиха:

Кто знает тринадцать? — Я (сказал Израиль) знаю тринадцать: тринадцать

божественных свойств, двенадцать колен, одиннадцать звезд, десять заповедей, девять

месяцев до рождения ребенка, восемь дней до обрезания, семь дней недели, шесть книг

Мишны, пять книг Закона, четыре праматери, три патриарха, две скрижали заповедей; но

один есть наш бог на небе и на земле.

Это — одна из целого ряда стихотворных нумераций, которые, по-видимому, очень

ценились у средневековых христиан, так как они еще и до сих пор не совсем забыты в

деревнях. Одна старинная латинская редакция говорит: «Един есть бог» и т. д. А один из

существующих еще и теперь английских вариантов начинается словами: «Один есть

совершенно один и навсегда останется один» — и продолжает счет до двенадцати:

«двенадцать — двенадцать апостолов». Здесь и английская и еврейская формы имеют или

имели серьезный характер, и хотя возможно, что евреи подражали христианам, но более

серьезный характер еврейской поэмы здесь снова заставляет думать, что она появилась

раньше.

Старинные пословицы, унаследованные нашим современным языком, далеко не

лишены значения сами по себе, потому что их остроумие часто так же свежо и мудрость

их так же устойчива, как и в старину. Но, обладая этими практическими качествами,

пословицы поучительны также и по своему значению в этнографии. Но сфера их действия

в цивилизации ограниченна. По-видимому, их почти вовсе нет у наиболее примитивных

племен. Они впервые появляются в определенной форме лишь у некоторых из достаточно

высоко стоящих дикарей. Жители островов Фиджи, еще немного лет тому назад

находившиеся в том состоянии, которое археологи могли бы назвать поздним каменным

веком, имеют несколько очень характерных пословиц. Они смеются над недостатком

соображения, говоря: «Накондо (племя) прежде всего срубают мачту» (т. е. прежде чем

построят лодку). Когда какой-нибудь бедняк завистливо посматривает на вещь, которую

не может купить, они говорят: «Сидит в затишье и высматривает рыбу». Одна из

новозеландских пословиц описывает ленивого обжору так: «Глубокое горло, да мелкая

сила». Другая говорит, что ленивый часто пользуется работой трудолюбивого: «Большие

щепки от крепкого дерева достаются лежебоке», а третья высказывает истину, что «можно

видеть кривизну стебля, а кривизну сердца видеть нельзя». У басуто Южной Африки

пословица «Вода не устает течь» приводится в упрек болтунам, пословица «Львы рычат,

когда и едят» означает, что есть люди, которые никогда ничем не бывают довольны.

«Месяц посева — месяц головной боли» — говорится о тех, кто отлынивает от работы.

«Вор ест громовые стрелы» — означает, что вор сам навлекает на себя наказание неба.

Народы Западной Африки столь сильны по части пословиц, что капитан Бёртон в

период дождей развлекался в Фернандо-По тем, что составил целый том туземных

пословиц, сотни которых стоят на столь же высоком уровне, как и европейские

пословицы. Пословица «Он ушел от меча и попался в ножны» так же хороша, как и наши

поговорки «Со сковороды да в огонь» или «Из огня да в полымя». Негритянская

поговорка «Тот, у кого только бровь служит луком, никогда не может убить зверя» если

не так изящна, то, безусловно, более живописна, чем английская «Грубое слово не ломает

костей». Старый буддистский афоризм «Человек, предающийся вражде, похож на того,

кто бросает пепел с подветренной стороны: пепел летит назад и покрывает его с ног до

головы» выражен менее прозаично и с большим остроумием в пословице негров: «Пепел

летит назад в лицо тому, кто его бросает». Когда кто-нибудь старается уладить дело в

отсутствие тех, к кому оно прямо относится, негры скажут: «Вы не можете брить голову

человека, когда его здесь нет». В объяснение того, что нельзя винить хозяина за глупость

его слуг, они говорят: «Всадник еще не глуп оттого, что лошадь глупа». Намек на

неблагодарность выражается в пословице «Меч не знает головы кузнеца» (который делал

его) и еще сильнее в другой пословице: «Когда тыква спасла их (во время голода), они

сказали: срежем ее, чтобы сделать из нее чашку». Обычное презрение к уму бедняка ярко

проявляется в изречении: «Когда пословицу делает бедняк, она не идет далеко». В то же

время само упоминание о составлении пословиц как о вещи совершенно возможной

показывает, что искусство составления пословиц у них еще живо. Перевезенные в Вест-

Индию африканцы сохранили это искусство, как это видно из пословиц: «Если собака

идет позади, она — собака, а если впереди, она — госпожа-собака», «У каждой хижины

свои москиты».

С течением истории пословица не изменила своего характера, с начала до конца

удерживая свой точно определенный тип. Пословицы и поговорки, записанные у

передовых народов мира, исчисляются десятками тысяч и имеют свою известную

обширную литературу. Но хотя область существования пословиц и поговорок и

простирается до самых высших уровней цивилизации, это едва ли можно сказать

относительно их развития. На уровне европейской средневековой культуры они, конечно,

играли очень важную роль в воспитании народа, но период, когда они создавались, по-

видимому, пришел уже к концу. Сервантес поднял искусство говорить пословицами до

такой высоты, дальше которой оно никогда не шло, однако не следует забывать, что

изречения несравненного Санчо по большей части были получены по наследству. Даже и

в то время пословицы были уже пережитком прежнего общества. В этом виде они

продолжают существовать и в наше время, и мы употребляем почти те же остатки

прадедовской мудрости, которые составляли неистощимый запас знаменитого

оруженосца. В наше время нелегко переделывать старые поговорки или составлять новые.

Мы можем собирать старые пословицы и пользоваться ими, но составлять новые было бы

слабым безжизненным подражанием, как и наши попытки изобрести новые мифы или

новые детские песни.

Загадки появляются в истории цивилизации вместе с пословицами и долго идут

рядом с ними, но затем расходятся по различным дорогам. Под загадкой мы разумеем те

построенные на старинный лад задачи, на которые должен быть дан вполне серьезный

ответ, а вовсе не современную, сводящуюся обычно к пустой шутке игру слов в

традиционной форме вопроса и ответа. Типичным образцом может служить загадка

Сфинкса

. Первоначальные загадки, которые можно назвать осмысленными, возникли у

высших дикарей, и пора их расцвета приходится на низшую и среднюю стадии

цивилизации. Хотя развитие таких загадок останавливается на этом уровне, но многие

древние образчики их еще удерживаются в наших детских сказках и в сельском быту.

Вполне понятно, почему загадки относятся только к высшим ступеням примитивной

культуры. Чтобы составлять их, необходимо хорошо владеть способностью отвлеченного

сравнения. Кроме того, нужен значительный запас знаний, чтобы этот процесс стал

общедоступным и из серьезного перешел в игру. Наконец, на более высоком уровне

культуры загадку начинают считать пустым делом, ее развитие прекращается, и она

сохраняется только для детской игры. Несколько примеров, выбранных из загадок

различных обществ, от самых диких до более культурных, точнее укажут то место, какое

загадки занимают в истории человеческого ума.

Следующие образчики взяты из коллекции загадок зулусов, записанных вместе с

простодушными туземными толкованиями, касающимися философии предмета. Вопрос.

«Отгадайте, кто те люди, которых много и которые стоят в ряду: они танцуют свадебный

танец и одеты в белые нарядные платья?» Ответ. «Это — зубы. Мы называем их людьми,

стоящими в ряд, потому что зубы стоят как люди, приготовившиеся к свадебной пляске,

чтобы лучше исполнить ее. Когда мы говорим, что они одеты в белые нарядные платья,

мы говорим это для того, чтобы нельзя было тотчас подумать, что это — зубы, мы

отвлекаем от мысли о зубах указанием, что это люди, одетые в белые нарядные платья».

Вопрос. «Отгадай, кто не ложится ночью, а ложится утром и спит до захода солнца, потом

просыпается и работает всю ночь, отгадай, кто не работает днем и кого никто не видит,

когда он работает?» Ответ. «Загородка скотного двора». Вопрос. «Отгадай, кто тот

человек, которого люди не любят за его смех, потому что знают, что его смех большое зло

и что после него всегда бывают слезы и кончаются радости. Плачут люди, плачут деревья,

плачет трава — все плачет в том племени, где он смеется. Про кого говорят, что смеялся

человек, который обыкновенно не смеется?» Ответ. «Огонь. Он назван «человеком» затем,

чтобы нельзя было сразу отгадать, о чем говорится, так как это скрывается за словом

«человек». Люди называют много вещей, наперебой отыскивая значение и забывая

примету. Загадка хороша тогда, когда ее нельзя отгадать сразу».

У басуто загадки составляют необходимую часть воспитания и предлагаются в виде

упражнения целой компании ломающих над ними голову детей. Вопрос. «Знаете ли вы,

что бросается с вершины горы и не разбивается?» Ответ. «Водопад». Вопрос. «Кто ходит

проворно, без ног и без крыльев, и кого не могут остановить ни гора, ни река, ни стена?»

Ответ. «Голос». Вопрос. «Как называются десять деревьев с десятью плоскими

камешками наверху?» Ответ. «Пальцы». Вопрос. «Кто тот маленький, неподвижный

немой мальчик, который одет тепло днем, а ночью остается голым?» Ответ. «Гвоздь для

вешания ночного платья». Из Восточной Африки возьмем в пример загадку племени

суахили: Вопрос. «Моя курица лежит в терновнике?» Ответ. «Ананас». Из Западной

Африки загадка племени поруба: Вопрос. «Длинная, тонкая торговка, которая никогда не

ходит на рынок?» Ответ. «Лодка» (она останавливается у пристани). В Полинезии

самоанские островитяне очень любят загадки. Вопрос. «Кто четыре брата, которые всегда

носят на себе своего отца?» Ответ. «Самоанская подушка, которая состоит из бамбуковых

палок в три дюйма длиною, лежащих на четырех ножках». Вопрос. «Седой человек стоит

над забором и достает до самого неба?» Ответ. «Дым от трубы». Вопрос. «Человек стоит

между двумя прожорливыми рыбами?» Ответ. «Язык». (У зулусов есть похожая на эту

загадка, в которой язык сравнивается с человеком, живущим среди сражающихся

неприятелей.) Вот старые мексиканские загадки: Вопрос. «Что такое те десять камней,

которые есть у каждого?» Ответ. «Ногти». Вопрос. «Что такое, куда мы входим тремя

дверями, а выходим одной?» Ответ. «Рубашка». Вопрос. «Кто проходит через долину и

тащит за собой свои внутренности?» Ответ. «Иголка». Эти загадки, встречающиеся у

примитивных племен, нисколько не отличаются своим характером от тех, которые

попали, иногда в несколько подновленном виде, в детские сказки Европы. Так, испанские

дети еще и теперь спрашивают: «Какое блюдо орехов на день убирают, а на ночь

рассыпают?» (Звезды). Английская пословица о щипцах («Длинные ноги, кривые бедра,

маленькая голова и без глаз») настолько первобытна, что ее мог бы сочинить

островитянин Тихого океана. Вот загадка на ту же тему как одна из загадок зулусов:

«Пасется стадо белых овец на красной горке; они ходят здесь, они ходят там; не стоят ли

они и теперь?» Другая весьма похожа на загадку ацтеков: «У бабушки Твичетт был только

один глаз и длинный хвост, который у нее развевался, и каждый раз, как она проходила

над ямой, она оставляла кусок своего хвоста в ловушке?»

Сочинение загадок до такой степени связано с мифологическим периодом в истории,

что всякое поэтическое сравнение, если оно не очень темно и отдаленно, при известной

небольшой перестановке может стать загадкой. Индусы называют солнце Санташва, т. е.

«едущий на семи лошадях», и та же самая мысль заключается в старой германской

загадке, где спрашивается: «Какую повозку везут семь белых и семь черных лошадей?»

(Год, который везут семь дней и семь ночей недели.) Такова же греческая загадка о двух

сестрах, Дне и Ночи: «Обе сестры, из которых одна порождает другую и, в свою очередь,

от нее родится». Такова и загадка Клеобула, запечатленная чертами первобытной

мифологии:

У отца одного двенадцать сыновей, породивших

Каждый тридцать дев, двоякий имеющих облик.

Белый один на взгляд, другой является черным.

Все бессмертны они, хотя ожидает их гибель.

Такие вопросы можно отгадывать теперь так же легко, как и в старые времена, и их

следует отличать от того более редкого класса загадок, для решения которых нужно

угадывать какие-нибудь несходные события. Типическим примером таких загадок служит

загадка Самсона и одна сходная с ней скандинавская загадка. Дело заключается в том, что

Гестр нашел утку, сидевшую на своем гнезде в рогатом черепе быка, и затем предложил

загадку, описывающую, с применением чисто норманнской метафоры, быка, рога

которого будто бы уже обращены в чаши для вина. Вот текст загадки: «Сильно подрос

долгоносый гусь, радуясь своим птенцам. Он собрал дерево для постройки жилища.

Птенцов защищали травяные резцы (челюсти с зубами), а сверху парил звучный сосуд для

питья (рог)». Многие из ответов древних оракулов представляют собой трудности

совершенно в таком же роде. Таков рассказ о дельфийском оракуле, который велел

Темену найти для предводительства войском человека с тремя глазами, и Темен исполнил

это повеление, встретив кривого человека верхом на лошади. Любопытно, что эта идея

снова встречается в Скандинавии, где Один предлагает королю Гейдреку загадку: «Кто те

двое, которые похожи на существо с тремя глазами, десятью ногами и одним хвостом?» И

король ответил, что это — сам одноглазый Один верхом на своем восьминогом коне

Слейпнире.

Тесная связь учения о пережитках с изучением нравов и обычаев постоянно

обнаруживается при этнографическом исследовании. И, кажется, едва ли будет слишком

смелым раз навсегда сказать, что обычаи, не имеющие теперь смысла, являются

пережитками и что там, где эти обычаи впервые возникли, они имели практическое, или,

по крайней мере, обрядовое значение, хотя в настоящее время, будучи перенесены в

новую обстановку, в которой их первоначальный смысл утерян, они стали нелепостью.

Конечно, новые обычаи, вводимые в известное время, могут быть смешны или

дурны, но все-таки они имеют свои мотивы, которые можно распознать. Именно такой

способ, заключающийся в обращении к какому-нибудь забытому значению, кажется,

вообще лучше всего объясняет темные обычаи, которые некоторым казались проявлением

глупости.

Некий Циммерман, издавший в прошлом столетии тяжеловесную «Географическую

историю человечества», замечает о преобладании подобных бессмысленных и глупых

обычаев в различных далеких странах следующее: «Если две светлые головы могут,

каждая сама по себе, напасть на хорошее изобретение или открытие, то еще более

вероятно, принимая во внимание гораздо большее количество глупцов и тупых голов, что

и какие-нибудь сходные глупости могли быть введены в двух далеких одна от другой

странах. Следовательно, если у двух народов изобретательные глупцы были людьми

важными и влиятельными, как это действительно очень часто и бывает, тогда оба народа

принимают сходные глупости, и затем, через несколько веков, какой-нибудь историк

будет извлекать отсюда свои доказательства, что один из этих народов происходит от

другого».

Строгие взгляды относительно неразумности человечества были, кажется, в большом

ходу во времена французской революции. Лорд Честерфильд был, без сомнения,

человеком, крайне непохожим на упомянутого германского философа, но относительно

нелепости обычаев оба они согласны между собой. Давая своему сыну советы

относительно придворного этикета, он пишет следующее: «Например, считается

почтительным кланяться королю Англии и непочтительным — кланяться королю

Франции. Относительно императора это — правило вежливости. Восточные монархи

требуют, чтобы перед ними падали ниц всем телом. Это — установленные церемонии, и

они должны исполняться, но я сильно сомневаюсь, чтобы здравый смысл и разум в

состоянии были объяснить нам, почему они были установлены. То же самое встречается

во всех сословиях, где приняты известные обычаи, которым необходимо подчиняться,

хотя никаким образом нельзя признать их результатом здравого смысла. Возьмем,

например, самый нелепый и повсеместный обычай пить за здоровье. Может ли что-нибудь

на свете иметь меньшее значение для здоровья другого человека, чем то, что я выпью

стакан вина? Здравый смысл, конечно, никогда не объяснит этого, однако здравый смысл

повелевает мне сообразоваться с этим обычаем».

Хотя и довольно трудно было бы найти смысл в мелких подробностях придворного

этикета, лорд Честерфильд весьма неудачно выставляет последний как пример

нерассудительности человечества. В самом деле, если бы кого-нибудь попросили

определить в коротких словах отношение народа к своим правителям в различных

государствах, он мог бы сделать это, ответив, что люди кланяются до земли королю

сиамскому, что они становятся на одно колено или снимают шляпу перед европейским

монархом и крепко пожимают руку президента Соединенных Штатов, как будто рукоятку

какого-нибудь насоса. Все это — церемонии, понятные и в то же время имеющие смысл.

Лорд Честерфильд удачнее выбрал свой второй пример, потому что обычай пить за

здоровье действительно темного происхождения. Однако он тесно связан с древним

обрядом, практически, конечно, нелепым, но установленным с сознательным и серьезным

намерением, которое не позволяет относить его к категории бессмыслиц.

Это — обычай совершать возлияния и пить на торжественных пиршествах в честь

богов и умерших. Таков старинный норманнский обычай пить в честь Тора, Одина и Фреи

и также в честь королей при их погребении. Обычай этот не исчез с обращением в

христианство скандинавских и германских народов. У них продолжали пить в честь

Христа, божьей матери и святых вместо языческих богов и героев, а обычай пить за

живых и умерших на том же пиру с теми же восклицаниями: «Годе минни! (во славу

божию)» — достаточно доказывает общее происхождение обоих обрядов. Слово «минне»

означало одновременно любовь, воспоминание и мысль об отсутствующем. Оно долго

сохранялось как пережиток в названии дней, в которые память умерших чествовалась

богослужением или пиршествами. Такое свидетельство вполне оправдывает тех

писателей, старых и новых, которые считали эти церемониальные обычаи питья вина, по

своей сущности, жертвенными обычаями. Что же касается обычая пить за здоровье

живых, то сведения о нем доходят до нас из различных областей, в которых проживали

арийские народы, от далекой древности. Греки пили на пирах за здоровье друг друга, и

римляне переняли этот обычай. Готы кричали «хайльс», отвечая друг другу на тосты, как

это видно из любопытной начальной строки в стихотворении «Decohviis barbaris» в

Латинской антологии, где упоминаются готские заздравные восклицания приблизительно

V в., в словах, отчасти сохранивших еще свой смысл для английского уха.

Что касается нас самих, хотя старое заздравное приветствие «Будь здоров» (Wacs

hael») и перестало быть обыкновенным английским приветствием, но формула его

остается, перейдя в существительное. Вообще можно предположить, хотя и не с полной

уверенностью, что обычай пить за здоровье живых исторически связан с религиозным

обрядом пить в честь богов и умерших.

Подвергнем теперь теорию пережитков довольно строгому испытанию. Мы

попытаемся при ее помощи объяснить, почему в рамках современного цивилизованного

общества существуют на практике или в качестве предания три замечательные группы

обычаев, которые совершенно не могут быть объяснены цивилизованными понятиями.

Хотя нам не удастся ясно и вполне объяснить их мотивы, но, во всяком случае, будет

успехом и то, если мы будем в состоянии отнести их происхождение к дикой или

варварской древности. Если смотреть на эти обычаи с современной практической точки

зрения, то один из них смешон, остальные жестоки, а все вообще — бессмысленны.

Первый — приветствие при чиханье, второй — обряд, требующий при закладке здания

человеческой жертвы, третий — предубеждение против спасения утопающего.

При объяснении обычаев, относящихся к чиханью, необходимо иметь в виду

воззрение, господствующее среди примитивных обществ, полное изложение которого,

дано будет в другой главе. Как, о душе человека думали, что она входит и выходит из его

тела, так полагали это и о других духах, в особенности о таких, которые будто бы входят в