Тэйлор Э. Первобытная культура

Подождите немного. Документ загружается.

больных, овладевают ими и мучат их болезнями. Связь этой идеи с чиханьем всего лучше

видна у зулусов, которые твердо убеждены, что добрые или злые духи умерших парят над

людьми, делают им добро или зло, показываются им во сне, входят в них и причиняют им

болезни. Вот краткое изложение туземных свидетельств, собранных д-ром Коллэуэем.

Когда зулус чихает, он говорит: «Я получил благословение. Идхлози (дух предков) теперь

со мной. Он пришел ко мне. Мне надо поскорее славить его, потому что это он заставляет

меня чихать!» Таким образом, он славит души своих умерших родных, прося их о скоте,

женах и благословении. Чиханье есть признак, что больной выздоровеет. Он благодарит за

приветствие при чиханье, говоря: «Я приобрел то благополучие, которого мне

недоставало. Продолжайте быть ко мне благосклонны!» Чиханье напоминает человеку,

что он должен немедленно назвать Итонго (духа предков) своего народа. Именно Итонго

заставляет человека чихать, чтобы по чиханью он мог видеть, что Итонго с ним. Если

человек болен и не чихает, приходящие к нему спрашивают — чихал ли он, и если он не

чихал, то начинают его жалеть, говоря: «Болезнь тяжела!» Если чихает ребенок, ему

говорят: «Расти!» Это — признак здоровья. По словам некоторых туземцев чиханье у

чернокожих напоминает человеку, что Итонго вошел в него и пребывает с ним. Зулусские

гадатели и колдуны стараются почаще чихать и считают, что это указывает на

присутствие духов; они прославляют их, называя: «Макози» (т. е. господа).

Поучительным примером перехода подобных обычаев из одной религии в другую

являются негры племени амакоза, которые обыкновенно при чиханье призывали своего

божественного предка Утиксо, а после своего обращения в христианство стали говорить:

«Спаситель, воззри на меня!» или: «Создатель неба и земли!» Подобные понятия

встречаются, по описаниям, и в других местах Африки. Сэр Томас Броун передает

известный рассказ, что когда чихал король Мономотапы, то восклицания благословения,

передаваясь из уст в уста, обходили весь город. Ему, однако, следовало бы упомянуть,

что, по словам Годиньо, у которого взят первоначальный рассказ, то же делалось, когда

король пил, кашлял или чихал. Более поздний рассказ, с другой стороны континента,

ближе к нашей теме. В Гвинее в прошлом столетии, когда чихал начальник, все

присутствовавшие становились на колени, целовали землю, хлопали в ладоши и желали

ему всякого счастия и благоденствия. Руководствуясь иной мыслью, негры Старого

Калабара восклицают иногда при чиханье ребенка: «Прочь от тебя!» При этом они делают

жест, будто отбрасывают что-нибудь дурное.

В Полинезии приветствия при чиханье тоже очень распространены. На Новой

Зеландии при чиханье ребенка произносилось заклятие для предупреждения зла. У

самоанцев при чиханье присутствующие говорили: «Будь жив!» На островах Тонга

чиханье во время приготовлений в дорогу считалось самым дурным предзнаменованием.

Любопытный пример из американской жизни относится к временам знаменитой

экспедиции во Флориду Эрнандо де Сото, когда Гуачойа, туземный начальник, пришел

отдать ему визит. «Пока происходило все это, кацик Гуачойа сильно чихнул. Люди,

которые пришли с ним и сидели вдоль стен залы между испанцами, все вдруг наклонили

головы, развели руками, снова сложили их и, делая разные другие жесты, означавшие

великое благоговение и почтение, приветствовали Гуачойа, говоря: «Солнце да хранит

тебя, защитит тебя, даст тебе счастье, спасет тебя» и другие подобные фразы, какие

приходили в голову. Гул этих приветствий долго не затихал, и по этому случаю,

изумленный губернатор сказал сопровождавшим его господам и капитанам: «Не правда

ли, весь мир одинаков?» Испанцы заметили, что у такого варварского народа должно

держаться тех же церемоний или даже еще больших, чем у народов, которые считают себя

более цивилизованными. Поэтому можно признать такой способ приветствия

естественным для всех народов, а вовсе не следствием моровой язвы, как это обыкновенно

говорят».

В Азии и Европе суеверные представления о чиханье распространены в обширном

ряду племен, веков и стран. Среди относящихся сюда упоминаний из классических времен

Греции и Рима наиболее характерны следующие: счастливое чиханье Телемака в Одиссее;

чиханье воина и клик прославления богов, прошедший по всем рядам войск, что

Ксенофонт называл счастливым предзнаменованием. Замечание Аристотеля, что народ

считает чиханье божественным; греческая эпиграмма на человека с длинным носом,

который, когда чихал, не мог сказать: «Спаси, Зевес», потому что шум от чиханья был

слишком далек, чтобы он мог его слышать; упоминание Петрония Арбитра об обычае

говорить чихнувшему «Сальве» («Будь здоров»); вопрос Плиния: «Почему приветствуем

мы чиханье?», по поводу которого он замечает, что даже Тиберий, самый мрачный из

людей, требовал соблюдения этого обычая. Подобные обычаи при чиханье часто

наблюдались в Восточной Азии. У индусов, когда кто-нибудь чихает, присутствующие

говорят: «Живи!», и тот отвечает: «С вами!» Это дурное предзнаменование, и, между

прочим, туги '

обращали на него большое внимание, отправляясь ловить людей для своих

кровавых жертвоприношений. Оно даже заставляло их отпускать захваченных путников.

Еврейская формула при чиханье гласит: «Тобим хаим!» — «Доброй жизни!»

Мусульманин, чихая, говорит: «Хвала Аллаху!», и друзья приветствуют его

соответственными словами. Обычай этот переходит из поколения в поколение везде, где

распространен ислам. Через средневековую Европу он перешел в современную. Вот,

например, как смотрели на чиханье в средневековой Германии: «Язычники не смеют

чихать, так как при этом говорится: «Помоги боже!» Мы говорим при чиханье: «Помоги

тебе бог». Для Англии примером могут служить следующие стихи (1100 г.), из которых

видно, что английская формула «Будьте здоровы!» употреблялась также для

предупреждения болезни, которая могла произойти от чиханья: «Раз чихнувши, люди

полагают, что им будет худо, если вы не скажете тотчас: «На здоровье». В «Правилах

вежливости» (1685), переведенных с французского, мы читаем: «Если его милости (лорду)

случится чихнуть, вы не должны во весь голос кричать: «Бог да благословит вас, сэр», но,

сняв шляпу, учтиво поклониться ему и сказать это обращение про себя». Известно, что

анабаптисты и квакеры отбросили как эти, так и другие приветствия, но они оставались

еще в кодексе английских хороших манер у высших и низших классов, по крайней мере,

50 лет тому назад или около того. Да и в настоящее время они еще не забыты: многие

находят самым остроумным в рассказе о скрипаче и его жене то, когда его чиханье и ее

сердечное «Будь здоров» прерывают его занятия скрипкой. Нет ничего странного, что

существование этих нелепых обычаев в продолжении многих веков было загадкой для

любознательных исследователей. В особенности мудрили над этим обычаем кропатели

легенд, и их попытки подыскать исторические объяснения оставили след в философских

мифах греков, евреев и христиан.

В греческой легенде Прометей молится о сохранении его искусственного человека,

когда тот подал первый признак жизни чиханьем; в еврейской Иаков — о том, чтобы душа

не покидала тела человека, когда этот человек чихает, как бывало прежде; в католической

папа Григорий — об отвращении моровой язвы в те дни, когда воздух был так

смертоносен, что тот, кто чихал, умирал от этого. Согласно легендам от этих

воображаемых событий и произошли формулы, произносимые при чиханье.

Для нашей цели еще более важно отметить существование соответственного ряда

воззрений и обычаев, связывавшихся с зевотой. Зулусы считали частую зевоту и чиханье

признаками предстоящей одержимости злым духом. Индус при зевоте должен сжать

большой и еще какой-нибудь палец и несколько раз произнести имя какого-нибудь бога,

например Рамы: пренебрежение к этому обряду такой же большой грех, как убийство

брахмана. Персы приписывают зевоту и чиханье одержимости злым духом. У мусульман

человек, когда зевает, прикрывает рот левой рукой и говорит: «Аллах, укрой меня от

проклятого сатаны!» Вообще-то, по мусульманскому воззрению, зевоты следует избегать,

потому что дьявол имеет привычку прыгать в рот зевающего. Таков, вероятно, смысл

еврейской пословицы: «Не открывай своих уст сатане». К этой же категории воззрений

относится и рассказ Иосифа Флавия, который видел, как один еврей, по имени Елеазар,

излечивал бесноватых во времена Веспасиана, вытаскивая у них демонов через ноздри. Он

делал это при помощи кольца, заключавшего в себе корешок, который имел мистическую

силу и о котором упоминает Соломон. Рассказы о секте мессалиан, отплевывавшихся и

сморкавшихся, чтобы выгнать бесов, которые могли попасть в нос при дыхании,

свидетельства о средневековых заклинателях, изгонявших чертей через ноздри больных,

обычай, и теперь еще соблюдаемый в Тироле, креститься при зевоте, чтобы что-нибудь

недоброе не вошло через рот,— все это заключает в себе подобные же воззрения.

При сравнении воззрений новейших кафров с воззрениями народов других стран

света мы наталкиваемся на ясное представление о том, что чиханье происходит от

присутствия духов. По-видимому, это и составляет настоящий ключ к вопросу. Это

хорошо разъясняет Гэлибертон по поводу народных кельтских поверий, получивших свое

выражение в рассказах, из которых следует, что чихающий человек может быть утащен

феями, если только сила их не встретит противодействия в каком-нибудь восклицании

вроде «бог, благослови Вас». Соответствующее этому понятие о зевоте можно найти в

исландской народной легенде, где тролль (мелкий горный дух), превратившись в

прекрасную королеву, говорит: «Когда я зеваю маленьким зевком, я — прекрасная

крошечная девушка, когда я зеваю полузевком, я как будто наполовину становлюсь

троллем, когда я зеваю полным зевком, я вся становлюсь троллем».

Хотя суеверное представление о чиханье встречается далеко не повсеместно, все же

его значительное распространение в высшей степени замечательно. Было бы чрезвычайно

интересно определить, в какой мере это распространение произошло в силу самобытного

развития в различных странах, в какой мере оно — следствие перехода от одного племени

к другому и в какой мере оно — прадедовское наследие. Здесь мы хотим подтвердить

только, что первоначально оно было не каким-то случайным, лишенным всякого значения

обычаем, а выражением известного принципа. Совершенно недвусмысленные

свидетельства нынешних зулусов соответствуют тем выводам, какие можно извлечь из

суеверий и народных поверий других племен. Это позволяет связать воззрения и обычаи

относительно чиханья с представлением древних и дикарей о проникающих и

овладевающих духах, которые считались добрыми или злыми и с которыми сообразно

этому и обращались. Уцелевшие в современной Европе пережитки старинных формул

кажутся как бы бессознательным отголоском того времени, когда объяснение чиханья еще

не предоставлялось физиологии, а пребывало на «богословской ступени».

В Шотландии распространено поверье, будто пикты, которым местная легенда

приписывает постройки доисторической древности, орошали закладку своих построек

человеческой кровью. Легенда говорит, что даже святая Колумба нашла необходимым

зарыть святого Орана живым под фундаментом своего монастыря, чтобы умилостивить

духов земли, которые разрушали ночью то, что строилось в продолжение дня. Уже в 1843

г. в Германии, когда в Галле строился новый мост, в народе шла молва, что нужно бы

заложить ребенка в основание постройки. Взгляд, будто церковь, стена или мост

нуждаются в человеческой крови или замурованной жертве для прочности фундамента, не

только широко распространен в европейских народных поверьях, но и получал

практическое осуществление, что подтверждается местными хрониками и преданиями,

как исторический факт во многих странах.

Так, например, когда нужно было поправлять разрушившуюся плотину в Ногате в

1463 г., крестьяне, следуя совету бросить туда живого человека, напоили, как говорят,

нищего пьяным и зарыли его там. В тюрингской легенде говорится, что для того, чтобы

сделать замок Либенштейн крепким и неприступным, у матери был куплен за большие

деньги ее ребенок и заложен в стену. В то время, как его замуровывали, ребенок ел пирог.

Когда каменщики принялись за дело, продолжает рассказ, он кричал матери: «Мама, мне

еще видно тебя», затем немного спустя: «Мама, мне еще видно тебя немножко», а когда

каменщики заложили его последним камнем, он крикнул: «Мама, теперь мне не видно

тебя больше».

Стены Копенгагена, по словам легенды, несколько раз обрушивались по мере того,

как их строили. Наконец, взяли маленькую невинную девочку, посадили ее за стол с

кушаньями и игрушками, и, пока она играла и ела, двенадцать каменщиков сложили над

ней свод. Затем при громе музыки стена была воздвигнута, и с тех пор стояла всегда

крепко. Итальянская легенда говорит о мосте через Арту, что он постоянно обрушивался,

пока не заложили в него жену строителя. Она, умирая, произнесла заклятие, чтобы с этого

времени мост дрожал, как дрожит цветочный стебелек.

Славянские князья, закладывая детинец, по старому языческому обычаю, высылали

людей, чтобы схватить первого мальчика, который встретится, и закладывали его в стену

здания. Сербская легенда рассказывает, как три брата сговорились построить крепость

Скадру (Скутари), но год за годом «вила», или русалка, разоряла ночью то, что 300

каменщиков воздвигали днем. Этого врага пришлось умилостивить человеческой

жертвой. Ею должна была служить первая из трех жен, которая принесет пищу рабочим.

Все три брата поклялись сохранить от своих жен страшную тайну, но два старших

изменили клятве и предостерегли своих жен. Жена младшего брата, ничего не подозревая,

пришла на постройку, и ее заложили в стену. Но она умолила оставить там отверстие,

чтобы ей можно было кормить грудью своего ребенка, и его в течение двенадцати месяцев

приносили к ней. Сербские женщины и до настоящего времени ходят к могиле доброй

матери, к источнику воды, струящемуся по крепостной стене и похожему от примеси

извести на молоко. Наконец, есть английская легенда о Вортигерне, который не мог

окончить своей башни, пока камни фундамента не были смочены кровью ребенка,

рожденного матерью без отца.

Как обыкновенно бывает в истории жертвоприношений, мы и здесь сталкиваемся с

заменой жертв. Известны, например, пустые гробы, заделанные в стенах в Германии;

ягненок, зарытый под алтарем в Дании, чтобы церковь стояла крепко; человеческое

кладбище, на котором первой похоронена была живая лошадь. В современной Греции

очевидным остатком этого воззрения является поверье, что первый, кто пройдет мимо

нового сооружения после того, как положен первый камень, умрет в продолжении того же

года. Поэтому каменщики в качестве замены убивают на этом первом камне ягненка или

черного петуха. Германская легенда, основываясь на той же идее, рассказывает о злом

духе, мешавшем постройке моста. Ему пообещали душу, но обманули, пустив первым

через мост петуха. Одно германское народное поверье говорит, что прежде чем входить в

новый дом, хорошо впустить туда кошку или собаку.

Все это заставляет признать, что мы имеем перед собой не только часто

повторявшуюся и изменявшуюся мифологическую тему, а сохранившееся в устном и

письменном предании воспоминание о кровавом варварском обряде, который не только

действительно существовал в древние времена, но долго удерживался и в европейской

истории. Если мы взглянем теперь на менее культурные страны, мы найдем, что этот

обряд удерживается до наших дней и совершенно очевидно имеет своей целью либо

умилостивление жертвой духов земли, либо превращение души самой жертвы в

покровительствующего демона.

В Африке, в Галаме, перед главными воротами нового укрепленного поселения

зарывали обыкновенно живыми мальчика и девочку, чтобы сделать укрепление

неприступным. Этот обычай когда-то широко применялся одним бамбаррским деспотом.

В Великом Бассаме и Яррибе такие жертвы приносились при закладке дома или деревни.

В Полинезии Эллис слышал об обычае, иллюстрацией которого был тот факт, что

центральная колонна одного из храмов Мавы была воздвигнута над телом человеческой

жертвы. На острове Борнео у миланауских даяков один путешественник был свидетелем

того, как при сооружении большого дома вырыли глубокую яму для первого столба,

который и был привешен над ней на веревках. Девушку-невольницу опустили в яму и по

данному сигналу перерезали веревки. Громадный брус упал в яму и раздавил девушку

насмерть. Это была жертва духам. Сен-Джон видел более мягкую форму обряда, когда

начальник куопских даяков поставил около своего дома высокий шест, а в

приготовленную для него яму бросили цыпленка, которого и должен был придавить этот

шест.

Более культурные народы Южной Азии сохранили до нового времени обряд

жертвоприношения при основании дома. Один японский рассказ XVII столетия упоминает

о поверье, будто стена, поставленная над телом добровольной человеческой жертвы,

предохраняется этим от разных несчастий. Поэтому, когда приступали к постройке

большой стены, какой-нибудь несчастный невольник предлагал сделаться основанием и

ложился в приготовленную яму, где наваленные на него тяжелые камни убивали его.

Когда лет двадцать тому назад строились ворота нового города Тавойя, в Тенассериме,

Мэсон слышал от очевидцев, что в каждую из ям, приготовленных для столбов, бросили

преступника в жертву покровительствующему демону. Таким образом, подобные

рассказы о человеческих жертвах, погребенных для духов-покровителей под воротами

Мандалайя, о королеве, утопленной в Бирманском рву, чтобы сделать его прочным, о

герое, куски тела которого похоронены были под крепостью Татунг, чтобы сделать ее

неприступной,— все эти рассказы представляют собой воспоминания, в исторической или

мифологической форме повествующие о действительно существовавших обычаях страны.

Даже в английских владениях был такой случай. Когда раджа Сала-Бин строил

укрепление Сиал-Кот в Пенджабе, основание юго-восточного бастиона разрушалось

несколько раз. Поэтому раджа обратился к гадателю. Последний убедил его, что бастион

не будет держаться до тех пор, пока не будет пролита кровь единственного сына,

вследствие чего и был принесен в жертву единственный сын одной вдовы. Все это явно

показывает, что гнусные обряды, о которых в Европе сохранилось разве лишь смутное

воспоминание, еще исполняются и сохраняют свое древнее значение в Африке,

Полинезии и Азии у тех обществ, которые являются если не хронологически, то по

степени своего развития представителями древнейших ступеней цивилизации.

Вальтер Скотт рассказывает в своем «Пирате» о разносчике Брейсе, который

отказывался помочь Мордаунту спасти матроса, тонущего после кораблекрушения.

Выражая старинное поверье шотландцев, Брейс указывает на опрометчивость такого

поступка. «Не с ума ли вы сошли? — говорит разносчик,— вы, так долго живший на

Шотландских островах, хотите спасать утопающего? Да разве вы не знаете, что если вы

возвратите ему жизнь, то он наверное причинит вам какой-нибудь страшный вред?» Если

бы это бесчеловечное поверье подмечено было только в одной Шотландии, то можно

было бы думать, что оно какого-нибудь местного происхождения, которое ныне не

поддается объяснению. Но когда подобные суеверия встречаются и у жителей островов С.

Кильды, и у дунайских лодочников, и у французских и английских матросов, и даже за

пределами Европы, у менее цивилизованных народов, то объяснить подобное состояние

вещей уже нельзя какими-либо местными вымыслами. Приходится поискать какое-нибудь

очень распространенное поверье, относящееся к низшей культуре.

Индусы не станут спасать человека, который тонет в священном Ганге, и жители

Малайского архипелага разделяют это жестокое отношение к утопающему. У

примитивных камчадалов это запрещение имеет самую замечательную форму. Они

считают большой ошибкой, говорит Крашенинников, спасать утопленника: тот, кто спасет

его, утонет после сам. Рассказ Штеллера еще необыкновеннее и, вероятно, относится

только к тем случаям, когда жертва действительно тонула. Он говорит, что если человек

как-нибудь случайно упал в воду, то для него считалось большим грехом выбраться из

нее: если ему предназначено было тонуть, он делает грех, спасаясь от утопления. Никто не

стал бы пускать его к себе в жилище, говорить с ним, давать ему пищу или жену, считая

его умершим. Если бы человек упал в воду даже в присутствии других, они не стали бы

помогать ему вылезти из воды, а, напротив, утопили бы его.

Эти дикари избегали огнедышащих гор, так как там живут будто бы духи и варят

себе пищу. По той же причине они считают грехом купаться в горячих источниках и со

страхом верят в существование морского духа, имеющего вид рыбы, которого они

называют Митгк.

Это камчадальское спиритуалистическое верование, без сомнения, составляет ключ к

их поверью относительно спасения утопающих. Даже в современной Европе можно найти

пережитки этого верования. В Богемии, как говорит не очень старое сообщение (1864),

рыбаки не отваживаются вытаскивать из воды утопающего человека. Они боятся, чтобы

водяной не отнял у них удачу в рыбной ловле и при первом случае не утопил бы их самих.

Такое объяснение предубеждения против спасения жертв водяных духов можно

подтвердить массой фактов, взятых из различных стран мира. Так, при исследовании

обычаев жертвоприношений оказывается, что обычный способ принесения жертвы

колодцу, реке, озеру или морю состоит просто в том, что вещь, животное или людей

бросают в воду, которая должна сама или через живущего в ней духа завладеть ими. Что

случайно утонувший человек считался именно такой добычей воды, доказывают многие

поверья диких и цивилизованных народов.

У индейцев сиу Унктах, водяное чудовище, топит свои жертвы в потоках или

стремнинах. В Новой Зеландии туземцы верят, будто огромные сверхъестественные

пресмыкающиеся чудовища, называемые Танивга, живут в извилинах рек, и об утонувших

говорят, что их утащили эти чудовища. Сиамцы боятся Пнюка, или водяного духа,

который схватывает купающихся и уносит их в свое жилище. В славянских землях это

делает всегда Топилец, который топит людей. В Германии, когда кто-нибудь тонет, народ

вспоминает религию своих предков и говорит: «Речной дух потребовал свою ежегодную

жертву», или проще — «Нике взял его».

Совершенно очевидно, что с этой точки зрения спасание утопающего, т. е.

вырывание жертвы из самых когтей водяного духа,— это безрассудный вызов божеству,

который едва ли может остаться неотомщенным.

В цивилизованном мире грубое старое теологическое понятие об утоплении давно

заменилось физическим объяснением и предубеждение против спасения утопающих

почти или совершенно исчезло. Но архаические представления, перешедшие в народные

поверья и поэзию, все еще указывают на очевидную связь между первобытным

воззрением и уцелевшим от старины обычаем.

По мере того как социальное развитие мира идет вперед, самые важные воззрения и

действия могут мало-помалу становиться простыми пережитками. Первоначальное их

значение постепенно выветривается, каждое поколение все меньше и меньше помнит его,

пока наконец оно совершенно не исчезает из памяти народа. Впоследствии этнография

старается более или менее успешно восстановить это значение, соединяя вместе крупицы

разбросанных или забытых фактов. Детские игры, народные поговорки, нелепые обычаи

могут быть неважны практически, но с философской точки зрения они не лишены

значения, так как они относятся к одной из самых поучительных фаз древней культуры.

Безобразные и жестокие суеверия иного человека могут оказаться остатками

первобытного варварства, и при этом воспитание для такого человека является тем же, что

и для шекспировской лисицы, «которая, как ее ни приручай, как ни лелей ее и ни

оберегай, будет сохранять дикую хитрость своих предков».



Глава IV Пережитки в культуре (окончание)

Тайные знания.

Магические силы, приписываемые более культурными обществами менее

культурным.

Магические действия, основанные на ассоциации идей.

Предзнаменования.

Предвещания, предсказания и т. д.

Толкование снов. Гаруспикация, скапулимантия, хиромантия и т. п.

Гадание на картах и т. п.

Рабдомантия, дактиломантия, косциномантия и т. п.

Астрология. Образ мышления, объясняющий долгое существование магии.

Пережиток переходит в рецидив.

Колдовство, начинающееся в культуре дикарей, продолжается в цивилизации

варваров; за его упадком в старой средневековой Европе следует его возрождение;

приемы колдовства и борьбы с ним унаследованы от древней стадии культуры.

Спиритизм как наследие древних стадий культуры, тесно связанное с колдовством.

Стучащие и пишущие духи.

Поднятие на воздух.

Инсценировки связанных медиумов.

Практическое значение изучения пережитков

При исследовании сохранения старых воззрений, в таких изменившихся

общественных условиях, которые не только им не соответствуют, но даже стремятся

совершенно подавить их, много поучительного представляет история одного из самых

пагубных заблуждений, какие когда-либо терзали человечество, — история веры в магию.

Подходя к тайным знаниям с этнографической точки зрения, я укажу некоторые такие их

отрасли, которые дают материал для разъяснения хода умственной культуры.

Место магии в истории, в кратких словах, следующее. Она — по своему основному

принципу — принадлежит к самой низшей из известных ступеней цивилизации. У

примитивных обществ, которые очень мало участвовали в умственном развитии мира, она

сохраняется еще во всей своей силе. Начиная от этого уровня, ее можно проследить и

выше, так как многие приемы и навыки дикарей и дальше продолжают сохранять свое

место без существенных изменений. С течением времени развились новые приемы, и эта

смесь старого и нового сохранилась у новейших культурных народов. Однако за те века,

когда передовые общества приучались подчинять свои мнения все более и более точной

опытной проверке, тайноведение упало до простого пережитка, и в этом состоянии

большей частью мы и находим его в нашей среде.

Новейший образованный мир, отвергая тайноведение, как презренное суеверие,

практически пришел к мнению, что магия относится к низшему уровню цивилизации.

Весьма поучительно видеть, что это здравое суждение бессознательно принимается теми

народами, развитие которых не настолько продвинулось вперед, чтобы разрушить самую

веру в колдовство. В любой стране изолированное или отдаленное племя, уцелевший

остаток более древней народности могут приобрести репутацию колдунов. Таковы

бирманские туземцы племени лава, которых считают рассеянными остатками какого-то

древнего цивилизованного народа и которых боятся как людей-тигров. Таковы

абиссинские буда — кузнецы и горшечники, слывущие в своем краю колдунами и

оборотнями.

Особенно любопытно при этом следующее обстоятельство. Те народы, которые с

самым неподдельным страхом верят в действительность магического искусства, сплошь

да рядом в то же время не замечают факта, что магия по существу свойственна как раз

племенам менее цивилизованным, чем они сами, и что там она на своем настоящем месте.

Малайцы полуострова, которые приняли мусульманскую религию и культуру, очень

высокого мнения о магическом искусстве отсталых племен своей страны, принадлежащих

к их же расе, но оставшихся в своем древнем, диком состоянии. Малайцы имеют

собственных чародеев, но считают их ниже колдунов, или пойянгов, .грубого племени

минтира. К последним они обращаются для излечения болезней и для причинения

несчастья и смерти своим врагам. И действительно, лучшей защитой минтира от их более

сильных соседей-малайцев служит то, что эти последние стараются не оскорблять их из

боязни их магического мщения. Джакун — также грубое и дикое племя людей, которых

малайцы презирают как неверных и стоящих не намного выше животных, но которых в то

же время страшно боятся. Для малайца джакун кажется сверхъестественным существом,

искусным в гадании, колдовстве и чародействе, способным делать зло или добро по

собственной прихоти, благословение которого приносит полный успех, а проклятие

влечет самые страшные последствия. Малайцы уверены, что джакун может повернуться

лицом к дому врага на каком бы то ни было расстоянии и до тех пор ударять двумя

палочками одной о другую, пока его враг не свалится в смертельной болезни. Он искусен

в лечении травами и в состоянии околдовывать самых свирепых диких зверей. Таким

образом, малайцы хотя и презирают джакун, но обычно удерживаются от дурного

обхождения с ними.

В Индии в давно прошедшие века, господствующие арийцы описывали грубых

туземцев страны как людей, «владеющих волшебными силами», «меняющих свой вид по

желанию». Индусы, населяющие Чота-Нагпур и Сингбум, твердо верят, что мунда сильны

в колдовстве, что они способны превращаться в тигров и других хищных зверей, чтобы

пожирать своих врагов, и что колдовством своим они в силах отнять жизнь у человека и у

зверя. Эта способность приписывается вообще самым грубым и диким людям из этого

племени. В Южной Индии тоже когда-то рассказывали об индуизированных дравидийцах,

о Канарских судрах, что они жили в страхе перед демонической силой касты рабов,

стоявшей ниже их. И в наше время тода и бадага, из числа дравидийских племен округа

Нейльгери, смертельно боятся курумба, малокультурного и презираемого племени,

одаренного, однако, как полагают, волшебной силой истреблять людей, животных и

имущество.

Северная Европа тоже дает примеры подобного рода. Финны и лопари, низкий

культурный уровень которых характеризовался таким же колдовством, какое процветает у

их сибирских родичей, были вследствие этого предметом суеверного страха для своих

скандинавских соседей и притеснителей. В средние века название финна было, а у

моряков остается и до сих пор, равнозначным названию колдуна. Лапландские ведьмы

имели европейскую славу по своей силе в черном искусстве. Уже после того, как финны

поднялись по лестнице культуры, лопари еще целые века сохраняли многое из своих

древних, полудиких обычаев, а вместе с тем, конечно, и свое колдовство, так что даже

одаренные будто бы магической способностью финны уважали тайную силу народа, более

варварского, чем они сами. Рюс пишет в начале нынешнего столетия: «В Финляндии есть

еще колдуны, но самые искусные из них думают, что лопари далеко превосходят их. Об

очень опытном колдуне они говорят: «Это настоящий лопарь». За колдовскими знаниями

здешние колдуны отправляются в Лапландию».

Все это вполне соответствует сохранению подобных пережитков у невежественных

людей и в других краях цивилизованного мира. Многие из белых в Вест-Индии и Африке

боятся заклинаний племени оби, а Европа приписывает колдовскую силу презираемым

представителям «проклятых племен» — цыганам и каготам. Если обратиться от народов к

религиям, то поучительно отношение протестантов к католикам. В Шотландии было

замечено: «Здесь есть мнение, которого держатся многие... что католический священник

может изгонять бесов и излечивать сумасшествие, а пресвитерианское духовенство не

имеет такой силы». Бурн говорит об англиканском духовенстве, что народ не считает его

способным заклинать духов, и уверяет, что никто не может изгонять бесов, кроме

католических священников. Эти сообщения не новы, но в Германии такое положение

вещей, кажется, продолжается еще и до сих пор. Протестанты обращаются к

католическим священникам и монахам за помощью против колдовства, для изгнания

бесов, освящения трав и для определения воров и, таким образом, с бессознательной

иронией оценивают отношение Рима к современной цивилизации.

Тайноведение зиждется на ассоциации идей — способности, которая лежит в самом

основании человеческого разума, но в немалой степени также и человеческого неразумия.

В этом ключ к пониманию магии. Человек еще в низшем умственном состоянии научился

соединять в мысли те вещи, которые он находил связанными между собой в

действительности. Однако в дальнейшем он ошибочно извратил эту связь, заключив, что

ассоциация в мысли должна предполагать такую же связь и в действительности.

Руководясь этим, он пытался открывать, предсказывать и вызывать события такими

способами, которые, как мы видим это теперь, имели чисто фантастический характер.

Благодаря обширной массе фактов из дикой, варварской и цивилизованной жизни можно

ясно проследить развитие магических искусств, происшедших из такого ошибочного

смешения идеальной связи с действительной связью, от низшей культуры, в которой они

возникли, до высшей, которая сохранила их.

Возьмем, например, способы, посредством которых будто бы можно на далеком

расстоянии оказывать влияние на человека, действуя на какие-нибудь близкие к нему

предметы, на его вещи, на платье, которое он носил, и особенно на обрезки его волос и

ногтей. Не только высшие и низшие дикари, как австралийцы и полинезийцы, и варвары,

как народы Гвинеи, живут в смертельном страхе перед этим зловредным искусством.

Не только парсы имеют свои священные обряды погребения обрезанных волос и

ногтей, чтобы демоны и колдуны не могли использовать их во зло их хозяину. Боязнь

выбрасывать обрезки волос и ногтей, опасение, как бы их прежнему хозяину не был

причинен какой-либо вред, еще и до сих пор не исчезли в европейских народных

поверьях. Немецкий крестьянин в течение всего времени — от дня рождения своего

ребенка до его крещения — не позволяет отдавать что-либо из дому, чтобы колдовство не

подействовало через эти вещи на не окрещенного еще ребенка. Как колдуны негров, когда

их больной не пришел к ним лично, могут гадать по его грязному платью или шапке, так и

наш «ясновидящий» обычно говорит, что симпатически чувствует впечатления от

находящегося на далеком расстоянии человека, если имеет клочок волос или что-нибудь

другое, что было в соприкосновении с этим человеком.

Простая мысль — соединить две вещи шнурком, предполагая, что это установит

связь между ними или послужит для передачи влияния, осуществлялась на свете

разнообразными способами. В Австралии туземный лекарь привязывает один конец

шнурка к больной части тела пациента и думает, что сосанием другого конца он вытянет

кровь для облегчения болезни. В Ориссе джейпорская колдунья спускает сквозь крышу

своего врага клубок ниток, чтобы добраться до его тела, и потом, взявши в рот другой

конец нитки, надеется высосать кровь этого врага. Когда олень приносится в жертву у

входа в юрту больного остяка, пациент Держит в руках веревку, привязанную к жертве,

приносимой для его блага.

Тот же принцип обнаруживается в ряде примеров из греческой истории. Так,

граждане Эфеса протянули веревку в семь стадий, т. е. почти в 1 400 метров длиною, от

стен города к храму Артемиды, чтобы отдать себя под ее защиту от нападения Креза.

Участники заговора Килона привязали к статуе богини веревку, когда покидали

священное убежище, и для безопасности держались за эту веревку, пока переходили через

неосвященную землю. К их несчастью, веревка оборвалась, и они были безжалостно

преданы смерти

. И в наше время буддийские жрецы в торжественной церемонии

связывают себя с священными предметами, держась за длинную нить, прикрепленную к

этим предметам и обвязанную вокруг храма.

Волшебных искусств, построенных на простой аналогической или символической

связи, было на протяжении цивилизации бесконечное множество. Их общую теорию легко

можно вышелушить из немногих типических примеров и затем смело прилагать к общей

массе. Австралийцы наблюдают следы насекомого около могилы, чтобы знать, в каком

направлении искать колдуна, от колдовства которого человек умер. Зулус жует кусок

дерева, чтобы этим символическим действием смягчить сердце человека, у которого ему

нужно купить быков, или сердце женщины, на которой он желает жениться. Оби

Восточной Африки завязывает в узелок могильный прах, кровь и кости, чтобы этим

свести врага в могилу. Конд втыкает в корзину с рисом железную стрелу бога войны. Если

она стоит прямо, то он думает, что война будет продолжаться, если же она падает, то он

считает, что и столкновение должно окончиться. Мучая человеческие жертвы,

посвященные богине Земле, он радуется, если видит, что они проливают обильные слезы:

это означает обильные дожди, которые выпадут на его землю. Здесь перед нами яркие

примеры символической магии примитивных племен, но с ними могут вполне

соперничать суеверия, которые еще держатся в Европе.

Германский крестьянин с удивительным простодушием уверяет, что если собака

воет, глядя в землю, то это предвещает смерть, если же она смотрит вверх,— то

выздоровление от болезни. По общераспространенному в Европе поверью в доме

умирающего должно отпереть замки и отодвинуть задвижки, чтобы не задержать его

душу. Гессенский парень думает, что он может избавиться от рекрутства, если будет

носить в кармане шапочку девочки — символический способ отогнать возмужалость.

Современные сербы с танцами и пением водят маленькую девочку, убранную листьями и

цветами, и выливают на нее чашки воды, чтобы вызвать дождь. Моряки при штиле иногда

высвистывают ветер, однако вообще-то они не любят в море свиста, который поднимает

свистящий ветер. Рыбу должно есть от хвоста к голове, говорит житель Корнуолла, чтобы

привести головы других рыб к берегу, потому что если их есть неправильным способом,

то рыба поворачивает от берега. Тот, кто обрезался ножом, должен вытереть его жиром, и

пока нож высыхает, рана заживет. Это — пережиток, уцелевший от тех времен, когда в

фармакопее были распространены рецепты симпатических мазей.

Как ни странны эти понятия, надо помнить, что они возникли естественно, по

определенному умственному закону, зависят от принципа ассоциации идей, механизм

которой мы можем вполне понять, хотя и отрицаем ее практические результаты. За

примером можно снова обратиться к проницательному лорду Честерфильду, слишком

умному, чтобы понимать глупость. В одном из своих писем он рассказывает, что король

был болен и народ ожидал дурного исхода болезни, потому что самый старый лев в

Тауэре, почти ровесник короля, только что умер. «Так дик и причудлив человеческий ум»,

— восклицает он. Но, конечно, эта мысль не была ни дикой, ни причудливой. Она просто

была одним из аргументов по аналогии, неверность которых образованный мир с

большим трудом наконец научился понимать, но которые — ив этом нет никакого

преувеличения — до настоящего времени сохраняют значительный вес в глазах четырех

пятых человеческого рода.

Обзор тех волшебных искусств, которые были систематизированы в мнимые науки,

обнаруживает в них тот же основной принцип. Искусство гадания и предвещания по

встречам с животными знакомо таким племенам, как тупи в Бразилии и даяки на Борнео, а

через античную цивилизацию они унаследованы и более высоко стоящими народами.

Маори могут дать образчик правил этого предвещания. Они считают плохим

признаком, если во время совещания кричит сова, и, наоборот, военный совет ободряется

надеждой на победу, если над головами пролетит ястреб. Полет птиц вправо от военной

жертвы благоприятен, если и деревни племени находятся в этой стороне, но если полет