Венгеров А.Б. Теория государства и права
Подождите немного. Документ загружается.
агрессивным, захватническим государством), и отрицалась за СССР и РСФСР – якобы
абсолютно миролюбивыми, иной социальной сущности государствами. При этом
замалчивалась, затушевывалась фактически геополитическая функция у сталинского
тоталитарного государства, возродившая во многом геополитические цели, которые
ставились и прошлом и достигались царской Россией (Дальний Восток и т.п.).
Но от теоретического отрицания геополитические интересы российской
государственности не переставали существовать, а способы их обеспечения также оказывали
свое решающее влияние на национально-государственное и административно-
территориальное устройство России, на политический режим.
Российское общество существует в определенных пространственно-временных
рамках на огромной территории, в Европе и Азии (или между Европой и Азией, если
учитывать их разный менталитет), сохраняя память о великих и трагических событиях в
своей истории, в том числе связанных с территориальными приращениями и потерями,
пытаясь осмыслить в прекрасной философско-религиозной и художественной литературе
свой путь, свое предназначение в бесконечном круговороте человеческих цивилизаций.
В геополитике важное значение имеют территориальные размеры государства – той
особой политической организации, в форме которой существует и в случае необходимости
защищается народ. Не менее важно и расположение государства в исторически сложившихся
цивилизованных координатах и, конечно, его ландшафтные, в том числе почвенные,
климатические особенности.
Уже Монтескье придавал этим факторам определяющее значение. Они, по его
мнению, влияли на появление тех или иных законов у разных народов, на те или иные
формы правления, политико-правовой режим и т.п. Он писал, например: «Островитяне более
склонны к свободе, чем жители континента. Острова бывают обыкновенно небольшого
размера... Там менее удобно употреблять одну часть населения для угнетения другой ее
части... и тирания не может найти в них поддержки».
Как известно, марксизм напрочь отвергал концепции Монтескье и его сторонников,
заменив их идеологией последовательной и неизбежной смены общественно-экономических
формаций. А Сталин очередной догмой «Краткого курса» на долгие годы вообще вывел
географический фактор из научного оборота обществоведов. Не может, рассуждал он,
определяющие влиять на общественное развитие то, что «десятками тысяч лет» не меняется,
тогда как только в Европе за несколько сот лет сменилось четыре общественных строя.
Конечно, давно надо было бы задуматься: так ли уж не менялся, например, климат за
«десятки тысяч лет»? Но речь-то у сторонников влияния «пространства» на общественное
развитие шла о другом, и Сталин просто подменил проблему. Разумеется, не о воздействии,
скажем, климата на общественно-экономические формации вели речь Монтескье и его
сторонники, а о воздействии «пространства» на различные политико-правовые процессы, на
особенности государственности. Они размышляли о «пространственных» предпосылках
формирования этнокультурного в обществе: быта, традиций, народною сознания, духовной
жизни. И о влиянии уже этого пласта – культурных, национально-психологических
традиций, способов воспроизводства и существования этноса – на политико-правовую
жизнь, ее организацию и функционирование, на государственность.
Задолго до Сталина одна из умнейших и деятельных персон русской истории –
Екатерина II – внимательно изучала труды Монтескье, восхищалась ими. На полях книги
одного из оппонентов Монтескье (им был профессор Струбе-де-Пирмопт) сделала заметки
«в защиту Монтескье», но все же пришла к парадоксальному выводу: «Столь великая
империя, как Россия, погибла, если бы в пей установлен был иной образ, чем деспотия,
потому что только она может с необходимой скоростью пособить в нуждах отдаленных
губерний. Всякая же иная форма парализует своей волокитой деятельность, дающую жизнь».
Думаю, что пришло время прислушаться и к этой сентенции, поразмышлять над ней, а
не отмахиваться от нее как от своекорыстного литературно-политического экзерсиса.
Екатерина II абсолютно верно связана организацию политической жизни, прежде всего
политико-правовой режим, с огромными просторами России, с той основной проблемой,
которую эти просторы создают для управления, для исполнительной власти вот уже на
протяжении веков. Волокита – так образно и емко определила эту проблему Екатерина II и
решение ее увидела не и чем ином, как в наличии сильнейшей, централизованной, грозной
исполнительной власти, в деспотии.
И сегодня все та же «волокита», т.е. потеря управляемости, недостаточная
коммуникативность, слабость исполнительной власти, когда происходит искажение, а то и
вовсе затухание импульсов – указов, законов, постановлений, приказов, идущих из центра на
места, характеризует ельцинскую Россию, как характеризовала и екатерининскую, но только
в значительно меньшей мере.
И не случайны нынешние стремления к президентской республике, широкие
полномочия президента в современном Российском государстве, назначение из центра
представителей президента на местах, назначения глав администрации – ведь это не что
иное, как попытки найти сильнодействующее лекарство от «волокиты», а по большому
историческому счету и оправданное стремление российского народа спасти себя от хаоса,
развала, распада, который грянул после гибели СССР. И одним из основных факторов такого
состояния выступают огромные территориальные размеры России, слабость ее
коммуникаций и в социальном, и в технологическом плане.
Так что же, возникает вопрос, автор за деспотические, диктаторские способы решения
проблемы? Или за уменьшение размеров государства? Нет, конечно.
Ведь подобные способы давно уже и неоднократно предлагались, но столь же часто
были осуждены, даже высмеяны в публицистической сатирической литературе России.
Вспомним, как сокрушался градоначальник Бородавкин из литературного «политического
пространства» Салтыкова-Щедрина – «Истории одного города»: «Руки у меня связаны, а то
бы я вам показал, где раки зимуют». И писал устав «о нестеснении градоначальников
законами». Напомню первый и последний параграф этого устава: «Ежели чувствуешь, что
закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя. И тогда все сие,
сделавшись невидимым, много тебя в действиях облегчит».
Разумеется, выход надо искать в другом – в безусловном усилении исполнительной
власти на правовой основе, в прекращении «волокиты», но на путях обеспечения прав и
свобод человека, демократических форм организации политической жизни, верховенства
права над усмотрением власти, какую бы оскомину ни вызывало слово «демократия» у
сторонников национал-патриотизма, «государственников», иных обывателей от политики.
Даже Екатерина II стремилась облечь свои самодержавные, деспотические,
антиволокитные меры в систему нормативно-правовых актов, охватывающих разные
стороны осуществления государственной власти – от регулирования деятельности
административного аппарата до заботы о здоровье новорожденных. Так, она издала «Устав
благочестия или почитании» (1782 г.), «Грамоту на права, возможности и преимущества
благородного российского дворянства» (1785 г.), «Грамоту на права и выгоды городам
Российской империи» (1785 г.), «Устав о народных училищах» (1786 г.), «Устав о
повивальных бабках» (1786 г.) и некоторые другие.
Следует иметь в виду, что, кроме необходимости преодолевать «волокиту»,
геополитический вопрос в России характеризуют еще две очень важные особенности.
Первая определяется тем, что население окраин России всегда видело в сильном
центре защиту от произвола, коррупции местных чиновников – зачастую лихоимцев,
мздоимцев и бюрократов. Отсюда ведь проистекала вера в доброго царя-батюшку,
справедливого генсека, мудрого президента, который, как известно, «приедет и рассудит».
Временами степень обращения за такой защитой в центр достигала высокого
социального накала (например, в последние годы правления Брежнева).
Маховик власти в эти годы вращался по инерции, все слабей и слабей, потому что
многие поры государства, его сосуды были закупорены многочисленными жалобами с мест.
Вторая особенность связана в тем, что сильной централизованной власти требовало
такое свойство политического пространства России, как его формирование за счет
присоединения иных государств, иных народов. Это происходило, как правило, путем
завоеваний, но зачастую и на добровольной основе, в том числе для защиты от покорения со
стороны других государств, с иной религией, иными политическими целями, Последнее
вообще грозило уничтожением народу, и добровольное соединение с Россией было для
такого народа историческим спасением, благом. Об этом нельзя забывать.
Как нельзя забывать и о завоеваниях. Теоретически эту зависимость между
завоеваниями и организацией политической власти также заметил все тот же неугомонный
скептик и мудрец Монтескье. «Огромность завоеваний, – писал Монтескье, – порождает
деспотию».
Для России эта огромность означает необходимость быть постоянно готовой
защищать народы окраин (присоединенных или воссоединившихся) от возможного реванша.
Иными словами, это потребность защищать свои территориальные приращения. Особенно
сейчас, когда после распада СССР в поясе вокруг России появляются государства, не совсем
дружественные к ней.
Уже состоявшийся после распада СССР кое-где реванш – в Средней Азии, на Кавказе,
в Приднестровье – диктует жесткую необходимость России иметь сильную,
профессиональную и мобильную армию.
Словом, все особенности геополитической концепции: борьба с «волокитой»;
необходимость иметь демократические, в том числе судебные, формы защиты населения от
произвола местных чиновников, осуществлять защиту прав и свобод человека; потребность
защищать исторически сложившуюся огромную территорию – обусловливают, хотя и по-
разному, формирование сильной исполнительной власти.
В любом случае, как бы ни относиться к той или иной теории, успешной будет лишь
та, которая явится идеологическим обеспечением крепкой, централизованной
исполнительной власти, российской государственности, сумеет противостоять попыткам
ограничения единого политического пространства России, возможному ее распаду, но
утверждать все это будет на демократических, гуманистических, цивилизационных основах.
В геополитике вообще пространство выступает в двух ипостасях. В первой ипостаси
пространство выступает как статика, как некоторая данность, на которой размещено
государство. Эта данность определяет особенности государственно-правовой организации
общества. Во второй пространство становится целью политики, связано с необходимостью
обеспечивать определенные территориальные интересы. Это, так сказать, динамика
политического пространства, тоже, безусловно, реальная черта политической жизни
общества.
Как уже упоминалось, геополитика как определенная идеология, мораль, длительное
время изгонялась из оборота официальной отечественной теории государства и права. Она
определялась как политическая концепция, использующая географические данные
(территорию, положение страны и т.п.) для обоснования империалистической экспансии,
которой, как официально считалось и утверждалось, никогда не могло быть у
социалистической Советской России. Вот почему эта политическая концепция связывалась
на предыдущем этапе с расизмом, мальтузианством, социал-дарвинизмом. Подчеркивалось,
что она была на вооружении германского фашизма.
В силу этого геополитические акции России длительное время замалчивалось или
камуфлировались. Например, тот исторический факт, что именно Россия на протяжении
веков собирала в единую государственность народы, населяющие Восточно-Европейскую
равнину, для организации их эффективной хозяйственной жизни, защиты от давления
народов, периодически надвигающихся из степи. В действительности геополитика была
долгое время содержанием политической жизни старой России, и многие государственные
деятели руководствовались ею.
«Безгрешно бы было свое испокон вечное, хотя бы и потихоньку, отыскивать,
усматривая способное время», – писал в 1685 году в Москву один из руководителей
Украины. И аргументировал: «Стороны Днепра, Подолия, Волынь, Подгорье, Подляшье и
вся Красная Русь всегда к монархии русской с начала бытия здешних народов
принадлежала».
Геополитическим было, по сути, движение России к морям Балтийскому, Черному,
Каспийскому, в Сибирь, на Дальний Восток или, например, включение всей Волги – своего
основного водного магистрального пути – в единую государственность. Иными словами,
государственность России обеспечивалась также и геополитическими интересами, а не
только и не всегда идеями устройства и переустройства социально-экономической системы.
В конце XX века эти геополитические интересы не исчезли, сохраняются они и
сейчас, разумеется, в иных формах осуществления и защиты.
Геополитические интересы, как правило, постоянны у многих этносов, и новые
процессы собирания народов в конфедерации, содружества – это проявление глубоких и
длительных потребностей и процессов, которые имеются у народов, проживающих на
территории Восточно-Европейской равнины. Разумеется, эти процессы, хотя и продолжают
внешне старую традицию, совершаются и должны совершаться в принципиально новых
формах: не военных, не имперских, а демократических, политических, цивилизованных. Они
исторически необходимым и для мирного проживания многих этносов на этой равнине, и
для нормальной хозяйственной, культурной, духовной жизни. Возможно, конфедеративная,
или «содружественная», форма государственности, в том числе российской, – это как раз то,
что надо, то, что история создала специально для конца XX века с его новой технологией и
уровнем цивилизации.
Конечно, возникает вопрос: а не перечеркивает ли этот новый технологический
уровень традиционные геополитические интересы? Ведь величие того или иного
государства, в том числе и России, заключается не в размерах и устройстве территории, а в
качестве жизни людей. Человек должен наконец стать мерой всех вещей, реальной целью, а
не средством политических процессов!
Все это верно и, разумеется, технологические процессы, диктуемый ими
экологический императив определяют многие стороны политической жизни и организации
общества. Да и социально-экономические факторы, например уважение, сохранение и охрана
собственности, в том числе частной, не следует сбрасывать со счетов. Но геополитические
факторы играют в числе других не последнюю роль.
От того, как будет территориально организовано современное Российское
государство, в каких формах России вновь выступит «собирателем» или «хранителем» этой
государственности, зависит и то, как новый технологический уклад со своей сердцевиной –
информатикой и другими новациями современной науки – окажет себя в жизни страны в
XXI веке. А не наоборот! Не только технологический уровень, но и геополитика
обеспечивают жизнь этноса, его процветание.
Специфическим для России, имеющим непосредственное отношение к
функционированию российской государственности, к сожалению, также «вечным», т.е.
решаемым на многих этапах и до сих пор не решенным, является и вопрос, как называли его
в XIX – начале XX века, «питей», или, иначе, вопрос о производстве и потреблении
алкогольных напитков в российском обществе.
Прошло то время, когда, обсуждая отдельные положения теории государства и права
и иллюстрируя, как казалось, ошибочные взгляды о влиянии климата на государственно-
правовые процессы, на жизнь общества, можно было шутливо критиковать Ш. Монтескье, а
именно за то, что, по его мнению, северные народы из-за климатических особенностей
больше потребляют алкогольные напитки, чем южные народы, и это определяет особенности
их государственного устройства, политико-правовой жизни, быта, некоторых нравственных
установок.
Увы, все оказалось намного сложней. И не так уж был не прав Ш. Монтескье. XX век
в истории российской государственности показал особенно ярко все значение «питейного»
вопроса («сухой» закон при Ленине вплоть до смертной казни за пьянство в «трезвой»
Красной Армии, победившей «пьяную» Белую армию, сталинская водочная монополия с
1924 года, хрущевские попытки ограничить производство и потребление спирта, спаивание
народа во времена Брежнева – увеличение продажи алкогольных напитков примерно в три
раза за годы его правления – с 68 до 180 млрд рублей (в старых ценах), горбачевско-
лигачевские попытки резко ограничить спаивание этноса, провалы этих попыток, нынешние
хаотичные шараханья – в производстве, в рекламе, в импорте, в ценах, в винно-водочной
монополии, отсутствие антиалкогольной политики и т.п.).
Вопрос «питей» – это сгусток противоречий и проблем: финансовых, нравственных,
государственно-правовых, духовных, демографических, и он возник не в XX веке. Он знает и
предшествующие этапы.
Из Х века, от «веселие на Руси – есть питие», через пьяные оргии Ивана Грозного,
через реформы патриарха Никона, пытавшегося остановить «питейные» традиции,
захлестывающие государственность России в XVII веке, через свернувшие реформы Никона
пьяные застолья, «ассамблеи» Петра Первого в XVIII веке, объявление Елизаветой
винокурения дворянской монополией, к пониманию в XIX веке «недопустимости
бюджетного осуждения русского народа к пьянству» (по выражению М.Е. Салтыкова-
Щедрина), к проведению разумной винно-водочной политики С.Ю. Витте в начале XX века
– тянется эта цепь попыток, удач, крушений, безразличии, опутавшая и деформирующая
государственно-правовую жизнь российского общества на протяжении столетий.
Но надо отметить, что Россия действительно знала разумные решения питейного
вопроса. Хотя денежный сбор с «питей» всегда давал в царской России большой доход, но в
иные времена он отнюдь не был чрезмерным, губительным. Так, в 1903 году он составил 34
млн руб., тогда как сахарный доход составил 69 млн руб., нефтяной доход – 27 млн руб., а
спичечный доход –7 млн руб. Таможенный же доход составил 205 млн руб. Вообще же сбор
с питей в 1903 году составлял примерно 1/8 часть всех доходов. В те времена
рекламировались прекрасные столовые вина, утверждалась недопустимость их
фальсификации. Сообщалось, например, что «желания на грош заработать пятак гнетут и
губят русское виноделие, несмотря на то, что виноделию в России могла бы предстоять
блестящая будущность».
Но при нарушении баланса между потреблением алкоголя и бюджетными интересами
государства в другие времена именно в сфере «питей» возникали, формировались причины
многих преступлений, появились весьма экзотические способы хозяйствования, управления,
когда «бутылка» становилась реальной валютой, складывались факторы деформации,
распада личности тех или иных политических лидеров, случайности в принимаемых ими
подчас губительных государственных решений.
В этом отношении российская государственность находилась и находится в особенно
невыгодном положении по сравнению с теми государствами, где этот вопрос был решен так
или иначе уже несколько столетий назад и перестал быть дестабилизирующим фактором.
Страны, потребляющие в основном вино, общества, установившие приоритет – пива перед
водкой, ушли к государственно организованной жизни, не подвергающейся столь резкому
воздействию, новацией, реформ, экспромтов, экспериментов в сфере «питей». Эти страны и в
финансовом, и в нравственном, и в духовном, и в государственном отношении обезопасили
себя от разных подходов к решению вопроса «питей». Более того, некоторые из этих стран
выдвинули в качестве сплачивающей общенациональной, общегосударственной идеи
программу «здоровой нации», исключающей потребление алкогольных, да и табачных
изделий.
Особенно возросло значение этого вопроса и его грамотного, правильного решения в
современном Российском государстве. Ведь сейчас многие острые технологии, да и вообще
весь мир новой техники, и новых коммуникаций, возникшей взаимосвязанности условий
выживания и существования этноса с научно-техническим развитием вообще исключает
употребление алкоголя многими социальными группами. Например, «питие» это становится
совершенно недопустимым для персонала, обслуживающего ядерное, химическое,
биологические и иное грозное производство. Не случайно, что первопричиной многих
катастроф стали расхлябанность, дефекты психики, дезорганизация и т.п., возникшие как раз
из-за потребления алкоголя.
Причем проблема «питей» – это не только проблема «запойного» времени в конце
жизни многих самодержцев и деспотов: Ивана Грозного, Петра Первого, Иосифа Сталина,
Леонида Брежнева и других. Хотя и это порождало загнивание, стагнацию российской
государственности. Это проблема массового употребления алкоголя населением страны и в
этой связи угроза выпадения российского этноса из общецивилизованного потока (растраты
всех видов ресурсов из-за бесконечных чрезвычайных положений, катастроф, отторжение от
благ, которые несет человечеству наука, воздействие на население неблагоприятных
факторов ядерных, биологических, космических и иных продвижений человечества).
Следует отметить, что в истории российской государственности те способы решения
алкогольного вопроса, которые предполагали ограничение «питей», как правило, опирались
на авторитарные методы, «сильную руку», а подчас и диктатуру, принуждение, насилие.
Однако это были как раз те случаи, когда авторитарные методы в одной из сфер
жизнедеятельности общества могли иметь положительное значение. Но долго они – эти
методы – осуществляться на авторитарной основе не могли и только тогда, когда они
дополнялись или заменялись экономическими методами, учитывающими баланс интересов,
стабилизация наступала надолго.
Рациональная политика в этой сфере способствовала продвижения в отдельные
времени российской государственности в нормальное стабильное состояние. Примером
здесь может служить реформа С.Ю. Витте в начале XX века.
Словом, и решение вопроса «питей» является общесоциальной функцией российской
государственности уже длительное время, тем фактором, от которого зависит определенное
состояние государственности, ее характеристики на отдельных весьма важных этапах
развития.
Наконец, модернизация – процесс, направленный на то, чтобы качество жизни
российского общества, состояние и характеристики социально-экономического уклада,
положение человека, государственно-правовую организацию общества и деятельность
институтов государственности, в целом весь быт подтянуть, поднять до уровня мировых
стандартов, до возможности применять «человеческое измерение» в социальной оценке
самого существования российского этноса. И этот процесс также вот уже более трехсот лет
(отсчет следует вести от Петра Первого – именно с XVII века он начинает прослеживаться
наиболее четко) мощно наполняет содержание еще одной общесоциальной функции
российской государственности, является еще одном «вечным» вопросом деятельной стороны
Российского государства.
Процесс «осовременивания» жизни российского общества, в том числе российской
государственности (разумеется, по тем критериям «современности», которые знало,
вырабатывало, задавало человечество на конкретных этапах своего развития), всегда
вызывал к себе разное отношение тех или иных социальных сил, резкое сопротивление или,
наоборот, мощную поддержку, был предметом жарких споров, идеологической борьбы,
политических схваток западников и славянофилов, сторонников «русской идеи» и
приверженцев евразийских концепций. Но этот процесс объективно развертывался в истории
России, оказывал мощное и непосредственное воздействие на состояние российской
государственности, формировал порой общенациональные идеалы, цели, объединяющие
народы, входящие в состав Российского государства. Поэтому он также не может не быть
предметом научных интересов современной юридической науки.
Причем, подчеркну, не следует понимать модернизацию России как движение к
исключительно западным стандартам права, политики, условий быта, организации
хозяйственной жизни, в том числе «народного капитализма» и т.д. Глубоким заблуждением
является, например, рекомендация К. Поппе-ра о том, что «к прогрессу у России кратчайший
путь лежит через заимствование Россией одной из утвердившихся на Западе правовых
систем». Не следует понимать этот процесс и как внедрение некими мировыми силами в
жизнь российского общества специальных разрушительных, дестабилизирующих,
«кабинетных» ценностей, механический перенос без учета национальной специфики
российского общества, его традиций, быта, духовной жизни, культуры в жизнедеятельность
России различных образцов, примеров из опыта других общностей, народов, государств. Не
следует понимать этот процесс и как нечто умиляющее духовные ценности этносов,
составляющих российское общество, их специфику, сложившуюся культуру.
Когда речь идет о мировых стандартах жизни общества, в том числе стандартах права,
политики, государственности, культуры, экономики, организации хозяйственной жизни,
например, «народного капитализма» и т.п., то при этом необходимо учитывать, что в эти
стандарты включаются и все ценности, которые наработаны и российским обществом, его
великими реформаторами, мыслителями, политиками, учеными, писателями.
Следует вообще отметить, что понятие модернизации имеет двойственное
содержание, два пласта. Это, во-первых, характеристика развития многих традиционных,
архаичных обществ (например, во многих регионах Африки), догоняющих цивилизации
Европы, США и других развитых стран. А во-вторых, это характеристика и тех обществ, у
которых разрыв с мировыми стандартами проходит по некоторым социальным институтам,
например государственно-правовым. Движение к социальному правовому государству,
формирование и обеспечение прав и свобод человека, перелом в духовном жизни – расцвет
личности, творческого, самостоятельного индивидуализма, предприимчивости (взамен
социального иждивенчества, уравнительности) – все это и многое другое очень важные
сферы модернизации. Но они затрагивают не всю жизнедеятельность того или иного
общества, а именно отдельные социальные институты, в том числе и институты
государственности. И в этом движении модернизация устраняет разломы, разрывы между
состоянием конкретного общества и мировыми, наиболее эффективными образцами,
стандартами жизни. В этом втором содержании, смысла и характеризуется понятие
модернизации для процесса постоянного, волнообразного реформирования в истории
российской государственности.
В данном контексте модернизация означает прежде всего определение конкретных
несоответствий между уже выработанными и реализуемыми в других государствах, других
обществах полезными образцами, стандартами жизни и теми архаичными формами, которые
еще существуют в российском обществе, и далее разумное преодоление этого
несоответствия, разрыва. Причем осуществлять это должно там и тогда, где и когда
модернизация может принести пользу России. Модернизация – это подтягивание
российского общества в определенных сферах до уровня соответствующих стандартов,
определенная «современизация» российской жизни, в том числе и в области
государственности. Вместе с тем, подчеркну, это не должно означать механического
заимствования чужого опыта, пренебрежение собственными российскими достижениями в
государственно-правовой сфере, игнорирование национальной культуры, специфики
российского общества.
Никуда не уйти от того, что процесс модернизации действительно протекает вот уже
триста лет. Продолжает он протекать и перед глазами тех, кто держит их открытыми и не
согласен с тем, чтобы в угоды конъюнктурным обстоятельствам, утопиям предыдущего
этапа отечественной теории и права или некоторым современным политическим лидерам,
псевдопатриотическим националистическим движениям он был бы игнорирован, упущен,
забыт. Негативные последствия от такого подхода уже были и еще могут быть особенно
вредными для современной российской государственности.
Действительно, модернизация России на протяжении нескольких столетий была
связана с усилиями перевести страну от сложившихся во многих сферах жизни архаичных,
устаревших, гиперболизированно-коллективистских общественных форм жизнедеятельности
к самым высоким социальным стандартам, имеющим, разумеется, конкретное содержание в
соответствующие периоды исторического развития, выработанным человечеством и
воплощенным в наиболее развитых странах, где на их основе обеспечивались мир, порядок,
стабильность и процветание для граждан.
В России модернизация имела волнообразный характер, свои приливы и отливы, свои
успехи и неудачи.
Как упоминалось выше, отсчет следует вести от реформ Петра Первого, поставившего
своей целью обеспечить жизнедеятельность российского общества по современным для того
времени европейским стандартам, поднять до этого уровня экономику, государственно-
правовую организацию общества и деятельность его социальных институтов, прежде всего
армию, образование, другие стороны жизни общества.
В историческом романе К. Мосальского «Стрельцы», опубликованном в 1885 году,
один из приверженцев реформ Петра так определяет основную идею модернизации:
желательно, чтобы Россия сравнялась скорее в просвещении с иностранными землями. А сам
Петр заявляет: «Даю слово целую жизнь стремиться к просвещению моих подданных».
Просвещение, т.е. расцвет образования, культуры, науки, всей духовной жизни
общества, – эта цель всегда была одной из благородных и благодатных ценностей
модернизации, ее сердцевиной.
Но теоретически осмысливая государственно-правовую жизнь российского общества,
приходится отметить, что эта цель не всегда воодушевляла правящие элиты Российского
государства, вызывала именно «волнообразные» движения всего государственного
организма к своим конкретным воплощениям. Так, например, после смерти Петра Первого,
вплоть до появления на престоле Екатерины II можно наблюдать отливы, даже стагнацию в
движении к целям модернизации, известный перерыв в модернизационной тенденции, отход
от петровских реформ.
Вместе с тем эта тенденция продолжается в ХVIII-ХIХ веках, модернизация опять и
опять оказывается велением, смыслом жизни российского общества, наполняется все новым
и новым содержанием, и, что особенно важно для теоретико-правового осмысления,
становится значимой в государственно-правовой сфере, в развитии российской
государственности.
Такие этапы общественной жизни и государственности, которые символизируют
имена Екатерины II, Александра II, Николая II (1905-1912), Керенского А.Ф., современных
реформаторов – Горбачева М.С., Ельцина Б.Н. – все это звенья одного и того же
характерного для России исторического процесса, имя которому – модернизация.
Но «волнообразная» характеристика модернизации – это только часть, причем
внешняя, чисто описательная сторона исторического процесса.
Более существенным является то обстоятельство, что модернизация
(осовременивание) социально-экономической, политической, государственно-правовой
жизни российского общества в определенные периоды осуществлялась всегда «сверху»
усилиями правящей элиты, представителями государственной власти и была успешной
только тогда, когда эта власть была достаточно сильной, авторитарной, чтобы проводить
реформы. Российскую государственность буквально подталкивали в модернизационные
процессы тогда, когда состояние общества становилось катастрофически кризисным,
нестабильным, непредсказуемым, когда возникала своеобразная социальная бифуркация,
если использовать для характеристики этих поисков понятия синергетики. Тогда именно в
дальнейшей модернизации российской государственности, как, впрочем, и других сторон
жизни российского общества, прежде всего духовной сферы, общественного сознания,
видели выход из кризисных состояний великие умы России. А деятельность в этом
направлении осуществляли те политические персоны, которые имели власть, понимали
социальную необходимость модернизации, могли опереться на социальные силы, в том
числе и на «силовые» структуры Российского государства, или сформировать эти
социальные силы поддержки.
Петровская организация мощного централизованного государственного аппарата
России – от прокуратуры («ока государева, защитницы сирот и вдов, обиженных и
умаленных») до различных коммерц – и иных коллегий, Сената, от внедрения в
общественное сознание ценности закона, необходимости его безусловного соблюдения до
обоснования роли самодержавия в обеспечении целостности и прогресса России в тех
конкретно-исторических условиях, которые сложились в конце ХVII-начале XVIII века;
реформы Екатерины II, создавшей в дворянстве XVIII века становой хребет единого,
целостного Российского государства, раскинувшегося на громадных евразийских просторах,
новая и весьма эффективная административно-территориальная организация российской
государственности, просветительная деятельность; реформы Александра II, преобразившего
социально-экономическую, духовную, политическую жизнь общества (отмена крепостного
права – этого реликта общинно-коллективистских начал, земская, судебная и иные реформы)
– разве это не мощные импульсы, которые шли именно «сверху», от правящих элит, от
власти, – и шаг за шагом продвигали Российское государство по пути модернизации к
мировым стандартам организации стабильной государственно-правовой жизни,
экономической и политической свободы личности как необходимого условия и основы
благосостояния и стабильности.
На предыдущем этапе отечественной теории государства и права этой длительной
модернизационной тенденции в российской государственности, к сожалению, не уделялось
необходимого внимания. Как отмечалось, причиной являлось противопоставление
«совершенного и отмирающего» социалистического государства всем предшествующим
формам государственности. Рассматривались отдельные реформы, обобщались классовые
движения (восстания, бунты), им придавалось с позиций формационного подхода
гиперболизированное, вульгарно-классовое и революционное, преобразующее значение. С
этих же позиций игнорировалась реформаторская роль правящей элиты России в
продвижении к мировым стандартам государственно-правовой жизни общества.
С учетом нового исторического опыта российского общества в современной теории
российской государственности возникает задача произвести известную переоценку
ценностей, расставить все по своим местам. И прежде всего по новому социологическому и
синергетическому счету оценить трехсотлетний путь российской государственности к
правовому государству, обеспечению прав и свобод человека, сохранению целостности
государства, созданию эффективной современной структурной, политической,
территориальной организации Российского государства, иным мировым государственно-
правовым достижениям человечества.
И тогда окажется, что восстания, бунты и иные классовые движения в истории
России, сопровождавшие конкретные реформы на пути к модернизации, – это зачастую не
что иное, как формы сопротивления тех или иных архаичных сил, устаревших
коллективистских начал, предыдущих идеалов хозяйственного, бытового уклада, имеющие
разрушающее, а отнюдь не созидательное значение. Да, действительно, модернизация,
являвшаяся общесоциальной функцией российской государственности на протяжении
длительного времени, имевшая благотворное значение для всего российского общества, его
социальной государственно-правовой организации и деятельности, встречала и встречает
сопротивление тех определенных сил, которые базируются на отживших, архаичных формах
общественной, государственно-правовой, духовной жизни.
Как модернизация, так и сопротивление ей имеют длительную историю. Именно из
неприятия идеалов модернизации и попыток сохранить устаревшие, но привычные
архаичные формы жизни идет сопротивление отдельных социальных групп, партий,
движений, процессам модернизации, и вот почему реформистские движения в России
продвигаются «сверху» и опираются подчас на принуждение. Поэтому и вся трехсотлетняя
история российской государственности пестрит весьма драматическими, а порой и
трагическими страницами.
Петр Первый и бунт стрельцов, Екатерина II и Пугачев, Александр II и народовольцы,
народные волнения XIX века, – все эти и иные органично связанные исторические «парные»
процессы характеризуют не что иное, как мучительный, но исторически необходимый путь
российской государственности к модернизации. А в рамках теории государства научное
положение о том, что модернизирующая тенденция пробивается вот уже триста лет
«сверху», насильственными методами, и встречает жесткое сопротивление отживших,
архаичных форм общественной жизни, является, хотя и горьким, но верным выводом,
имеющим решающие значения и для понимания процессов, которые идут в современном
Российском государстве.
Идеи и практика модернизации России всегда были и остаются полем
идеологической, политической, социальной борьбы между сторонниками этих двух
направлений. С одной стороны, движений в сторону мировых стандартов качества жизни –
ценности индивидуальной личности, прав и свобод человека, экономической и политической
свободы, приоритета прав и свобод человека перед правами наций, народов, перед
государством, – разумеется, при взаимной связанности, взаимных обязанностях гражданина
и государства, человека и общества и т.д. А с другой – сохранения, консервации устаревших,
отживших, архаичных, гиперболизированных, общинно-коллективистских форм жизни.
Такова реальность, оказывавшая и оказывающая столь мощное воздействие на
государственно-правовую жизнь России.
Но почему вот уже три столетия Россия так или иначе, несмотря на противоречивый,
временами мучительный характер этого процесса, на тех или иных этапах вновь и вновь
становится охваченной идеей модернизации (осовременивания)?
Дело в том, что каждое общество для своего существования и благополучия должно
иметь общенародную, общенациональную идею, сплачивающую это общество,
наполняющую содержанием смысл жизни (а иногда и смысл смерти) членов этого общества.
И идеи осовременивания выполняют такую функцию у российского общества,
противоречивого уже по своему этническому субстрату, по своим геополитическим
интересам, духовной жизни, но единому в своем стремлении двигаться к высшим духовным
ценностям, миру, благосостоянию, стабильности.
Разумеется, история России знает и попытки заменить идеи модернизации другими
идеями. Но, увы, каждый раз это оборачивалось социальными потрясениями, неудачами,
крахом. Так, не выдержала испытаний замена модернизации коммунистической идеей.
Семьдесят лет в XX веке в России шла такая попытка, но осуществить идеи коммунизма
оказалось утопической задачей по своей сути – и не смогли выполнить коммунистические
идеи функции общенациональной идеи, сплачивающей и вдохновляющей общество, не
смогли противостоять идеи модернизации.
Петр Первый придал модернизации ценность национального порыва и прорыва.
Потерпев под Нарвой поражение, он сумел затем перевооружить армию, перестроить
общество. И если вначале, в детстве, его идеи модернизации имели «потешный»,
развлекательный характер («потешные полки»), то после Нарвы это стало
общегосударственной политикой, условием выживания этноса, общества, государства. Даже
военный Устав российской армии был списан дословно со шведского, одного из лучших
воинских уставов того времени. И что же? Какок был результат? Как известно, после
Полтавы Петр Первый уже поднимал заздравный кубок за своих учителей, но как
победитель, и не только как ученик.
Модернизация была не только общенациональной идеей, но и средством,
инструментом решения ключевых, судьбоносных, «вечных» вопросов: геополитического,
крестьянского и др.
Монархи России, проводя в жизнь сверху, подчас насильственно идеи модернизации,
создавали и социальные силы, которые поддерживали реформы, Подтягивающие Россию к