Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни
Подождите немного. Документ загружается.
252
Пятая
глава:
Действие
шений
с
присущим
ей
рисунком,
часто
можно
радикально
из
менить
одним
единственным
словом
или
одним
единственным
жестом.
Безграничность
вырастает
из
своеобразной
способности
действия
создавать
отношения
и
тем
по
своей
внутренней
тен
денции
взламывать
сложившиеся
рамки
и
переступать
грани
цы
17.
Рамки
и
границы,
имеющие
такое
огромное
значение
в
сфере
дел
человеческих,
создают
никогда
не
надежный
круг,
в
котором
движутся
люди,
без
которого
их
совместная
жизнь
была
бы
вообще
невозможна,
но
который
часто
недостаточно
стабилен
даже
для
противостояния
напору,
с
каким
каждое
новое
поколение
родившихся
включается
в
него.
Хрупкость
ус
тановлений
и
законов,
какими
мы
снова
и
снова
пытаемся
с
грехом
пополам
стабилизировать
сферу
человеческих
дел,
не
имеет
отношения
к
падшести
или
греховности
человеческой
природы;
она
объясняется
только
тем,
что
всё
новые
массы
вливаются
в
эту
сферу
и
должны
в
ней
словом
и
делом
прове
сти
в
жизнь
новое
начало.
Все,
что
стабилизирует
эту
сферу,
от
охранительного
забора
вокруг
дома
и
двора
до
государ
ственной
границы
и
законов,
определяющих
и
очерчивающих
как
физическую
идентичность,
так
и
политическое
существо
вание
народов,
придано
этой
сфере
как
бы
извне,
а
внутри
нее
имеет
сил
у
деятельность
поступка
и
слова,
к
существу
которых
принадлежит
полагать
начала
и
учреждать
связи,
а
не
стаби
лизировать
и
ограничивать.
Поскольку
действие
само
по
себе
и не
может
быть
иначе
как
безмерным,
соблюдение
меры
из
древле
было
одной
из
классических
политических
добродете
лей,
а
гюбрис
-
специфическим
искушением
действующих
людей,
что
греки,
в
этих
вещах
слишком
даже
опытные,
не
уставали
сами
себе
напоминать.
Воля
к
власти,
напротив,
спе
цифически
новоевропейский
феномен,
укорененный
не
столь
ко
в
действии,
сколько
в
бессилии
современных
людей
внут
ри
области
политического;
но гюбрис
инеумеренность
оста-
17
Такое
определение
дает
еще
Монтескье,
сосредоточивающий
ся
не
столько
на
законах,
сколько
на
вдохновляемых
ими
действиях,
на
сущности
законов
как
rapports,
отношений
(ср.
Дух
законов
1 ]
и
ХХУI
Г).
Это
поистине
поразительная
дефиниция,
поскольку
законы
обычно
определяются
как
границы
и
пределы. Ее
появление
объяс
няется
тем,
что
Монтескье
интересовала
прежде
всего
не
государствен
ная
форма
как
таковая,
la
nature
du
gouvernement,
как
он
ее
называл,
а
сам
principe,
формирующий
действие
внутри
нее,
"человеческие
страсти",
приводящие
ее
в
движение
(там
же
111
Г).
~
26
Хрупкость
дел человеческих
253
ются
искушениями,
преследующими
всякое
действие
как
та
ковое.
Беспорядочность
хотя
и
не
может
быть
с
абсолютной
на
дежностью
исключена
из
области
человеческих
дел
ограниче
ниями
и
законами,
без
которых
политические
организмы
даже
и
не
возникли
бы,
не
говоря
уж
об
их
долговечности,
однако
она
ими
все
же
во
многом
вводится
в
берега.
Надо
сказать,
та
кое
как
раз
едва
ли возможно
с
другой,
столь
же
своеобразной
чертой
действия,
а
именно
с
тем
фактом,
что
никто
никогда
не
может
обозреть
последствия
собственного
поступка.
Причина
тут
не
в
том
что
никакой
человеческий
ум
не
в
состоянии
вы
числить
потенциальные
производные
деяния,
как
если
бы
ткань
межчеловеческой
связи,
куда
попадает
деяние,
была
чудовищ
но
сложной
шахматной
доской,
где
последствия
того
или
ино
го
хода
могут
быть
вычислены,
скажем,
сверхчеловеческим
"моз
гом"
электронной
счетной
машины,
по
меньшей
мере
настоль
ко,
чтобы
будущее
стало
предсказуемо
в
форме
альтернатив.
Необозримость
последствий
принадлежит
скорее
самому
дви
жению
истории,
неотменимо
порожденной
действием;
она
со
здает
присущее
этой
истории
напряжение,
которое
сообщает
захватывающую
остроту
человеческой
жизни
и
без
которого
она
буквально
сникла
бы
от
скуки.
Именно
это
напряжение,
с
ка
ким
мы
ожидаем
исхода
истории,
способствует
между
прочим
тому,
что
мы
так
уверенно
равняемся
на
будущее
и
ориентиру
емся
по
нему,
хотя
нам
вроде
бы
должно
быть
слишком
хоро
шо
известно,
что
единственный
надежный
конец
этой
будущ
ности
наша
собственная
смерть.
Что
мы,
живущие,
вообще
вы
носим
такое
существование
перед
лицом
смерти,
что
мы
поэто
му
никогда
не
ведем
себя
подобно
ожидающим
лишь
оконча
тельного
приведения
в
исполнение
смертного
приговора,
вы
несенного
нам
при
нашем
рождении,
может
быть
связано
с
тем,
что
мы
всегда
втянуты
в
захватывающую
нас
историю,
не
зная
ее
нсхода.
Усталость
от
жизни,
taedium vitae,
есть
возможно
не
что
иное
как
надрыв
этой
захваченности.
Причина,
почему
жизненное
напряжение,
как
бы
размах
данного
вместе
с
рождением
начала,
может
продержаться до
смерти,
заключается
в
том
что
значение
всякой
истории
впол
не
раскрывается
лишь
тогда,
когда
она
пришла
к
своему
концу,
так
что
все
время
нашей
жизни
мы
ввязаны
в
исгорию
с
неве
домым
исходом.
В
противоположность
всем
процессам
изготов
ления,
ход
которых
предначертан
представлением
или
моде
лью,
обязательно
находящейся
в
распоряжении
изготовителя
254
Пятая
глава:
Действие
до
начала
его
работы,
процессы
действия
-
какого
бы
они
ни
были
содержания
и
характера,
развертываются
ли
они
в
част
ном
или
публичном
пространстве,
массы
или
единицы
в
нем
участвуют,
-
проясняются
лишь
тогда,
когда
само
действие
придет
к
своему
завершению,
когда
все
участники
уйдут
из
жизни.
Не
существует
событий,
однозначно
указывавших
бы
на
будущее,
каким
бы
ярким
светом
они
ни
озаряли
прошлое.
Поэтому
полный
смысл
конкретно
происходившего
известен
не
тем,
кто
был
вовлечен
в
действие и
прямо
задет
им,
а
тем,
кто
в
конце
всего
обозревает
историю
и
рассказывает
ее.
Заме
чание
об
историке
как о
пророке,
глядящем
назад,
подкрепле
но
тем
немаловажным
фактом,
что
историограф
действительно
все
знает
лучше
тех,
кто
помог
ему
со
своими
историями.
В
ру
ках
историка
составленные
самими
деятелями
сообщения
и
мемуары
становятся
источниками,
материалом,
который
дол
жен
быть
сначала
проверен
на
свою
релевантность
и
правдопо
добие
в
целом,
причем
даже
в
тех
редких
случаях,
когда
отчет
о
намерениях,
целях
и
мотивах
был
дан
с
полной
правдивос
тью,
ибо
настоящее
значение
этих
намерений, целей
и
моти
вов
впервые
обнаруживается,
когда
общая
ткань,
в
которую
они
вплетались,
более
или
менее
известна.
Поэтому
составленные
самими
деятелями
информативные
отчеты
вряд
ли
могут
тя
гаться
по
значимой
полноте
с
историей,
раскрывающейся
об
ращенному
назад
взору
историографа
и
повествователя.
То,
что
дает
рассказанная
история,
остается
для
деятеля
как
такового
уже
потому
скрытым,
что
мотивы
его
поступков
никоим
обра
зом
не
вписывались
в
то
значение,
какое
сложилось
в
оконча
тельно
получившейся
из
них
и<:тории.
Так
что
хотя
истории,
заслуживающие
рассказа,
оказываются
единственными
одно
значно
осязаемыми
результатами
человеческого
поступка,
но
не деятель опознает и
рассказывает
историю,
чьей
причиной
он
стал,
как
историю,
а
рассказчик,
в
действии
совершенно
не
участвовавший.
27
Греческий
выход
из
апорий
поступка
Непредвидимость
последствий
действия
всего
теснее
свя
зана
с
тем,
что
всякое
действие
и
говорение
невольно
втягива
ет
в
игру
действующего
и
говорящего,
причем
однако
тот,
кто
таким
образом
выставляется,
никогда
не
в
состоянии
узнать
или
вычислить,
кого
он
собственно
в
лице
самого
себя
выводит
на
§ 27
Греческий
выход
из
апорий
поступка
255
сцену.
На
это,
похоже,
указывает
древнее
изречение,
что
ник
то
до
своей
смерти
не
может
быть
назван
счастливым,
еu(Jа//kШ'll,
хотя
нам
и
нелегко
расслышать
исходный
смысл
слов,
которые
уже
у
римлян
окаменели
в
поговорку
nemo
ante
mortem
beatus
dici potest,
а
потом
в
клише.
(Надо
думать,
эта
римская
пого
ворка
внесла свой
вклад
в
то,
что
католическая
церковь
подни
мала
своих
святых
до
статуса
beatitudo
лишь
после
их
смерти.)
Наша
растерянность
начинается
со
слова
еu(Jа//kШ'll,
не
поддаю
щегося
передаче
ни
через
латинское
beatitudo,
ни
через
какое
либо
из
наших
слов
в
смысле
блаженства
или
благополучия.
В
нем
звучит
что-то
от
благодати,
но
без
каких-либо
религиоз
ных
обертонов,
и
оно
означает
буквально
доброе
расположе
ние
(Jа//kШII'а,
который
всякий
раз
проводит
людей
через
жизнь
и
составляет
их
однозначную
идентичность
для
других,
но
ими
самими
остается
как
раз
не
замечен
'~.
Дело
тут
стало
быть
и
не
в
счастливости
в
смысле
преходящего
настроения,
и
не
в
счас
тье,
какое
нам
иногда
выпадает,
чтобы
потом
в
другие
эпохи
нашей жизни
ускользнуть;
это
скорее,
подобно
самой
жизни,
некая
стойкая
настроенность
человеческого
существования,
которая
не
покоряется
приносимым
жизнью
пере
менам
и
не
может
быть
устроена
направленным
усилием
человека.
Арис
тотель
специально
замечает,
что
быть
еu(Jа//kШ'1l
и
пробыть
еu
(Jа//kШ'1l
одно
и
то
же,
подобно
тому
как
"хорошо
жить"
и
"хоро
шо
прожить"
сводятся
к
одному
и
тому
же,
во
всяком
случае
пока
жизнь
длится;
он
отличает
эти
расположения
от
деятель
ностей
и
состояний,
в
которых
известные
свойства
лица
изме
няются,
как
скажем
учеба
и
обученность
относятся
к
двум
со
вершенно
разным
состояниям
одного
и
того
же
лица
в
разные
эпохи
его
жизни
19.
1"
Всего
лучше
составить
себе
представление
об этих
вещах
мож
но
пожалуй
читая
"Царя
Эдипа"
Софокла,
прежде
всего
строки
1189
САЛ.:
Ti~
'Уа.е,
-ris
all-r)e
тrMOIl
"Гa~
euital/kollia~
<реее,
,,;
тоиоиТОIl
оио:;
itoxe/1I
ха,
it6{a1l'i'
атrОХЛ/lIаl;
"Хор:
В
жизни
счастья
достиг
ли
кто?
Лишь
подума
ет:
,счастлив
я!'
-
и
лишается
счастья".
С
нами
собственно
дело
об
стоит
так,
что
мы
знаем
только
о
являющемся
нам,
и
перспектива,
в
какой
мы
все
видим,
означает
всегда
искажение,
отклонение.
В
про
тивоположность
этому
искажению
хор
утверждает
свое
более
соnер
шенное
знание;
он
представляет
других,
видящих
Эдипа
так,
как
он
себя
видеть
не
может,
имеющих
перед
своими
глазами
пример
Эди
пова
даймона.
Слепота
к
собственному
даЙМОllУ
ведет
смертных
к
беде
и
ослеплению.
19
См.
Метафизика
1048а
23
САЛ.
256
Пятая
глава:
Действие
Это
стойкое
расположение,
составляющее
идентичность
личности,
зримо,
хотя
и
со
специфической
неуловимостью
рас
крывается
в
действии
и
говорении,
тогда
как
в
истории
жизни
оно
выступает
осязаемо
и
в
какой-то
мере
поддается
фиксации;
но
такая
история
жизни
предстает
законченной
и
потому
по
тенциально
подобной
вещи
среди
вещей
впервые
лишь
когда
она
пришла
к
концу и
ее
носитель
ушел
из
жизни.
Существо
личности
-
не
природа
человека
вообще
(для
нас
так
или
ина
че
не
существующая)
и
не
конечная
сумма
индивидуальных
достоинств
и
недостатков,
а
существо
его
кто
-
может
вообще
возникнуть
и
начать
длиться
лишь
когда
жизнь
улетела
и
ни
чего
не оставила
по
себе
кроме
истории.
Поэтому
если
кто
со
знательно
намеревается
быть
"существенным"
,
соотв.
оставить
по
себе
историю
и
идентифицируемую
личность,
длящуюся
в
ауре
"бессмертной
славы"
и
способной
пережить
крушение
эпох,
то
он
поистине
должен
подобно
Ахилл
у
избрать
краткую
жизнь
и
раннюю
смерть.
Лишь
кто
не
живет
дольше
своего
высшего
подвига,
остается
бесспорным
господином
установившейся
в
нем
идентичности
и
потенциального
величия,
поскольку
через
смерть
он
уходит
от
последствий
и
от
продолжения
начатого
им.
Ибо
что
для
одиночки
может
стать
его
высшим
подвигом,
сверх
которого
уже
ничего
больше
не
может
быть,
в
ткани
че
ловеческой
связи
может
явиться
как
новый
прорыв,
намечаю
щий,
если
на
то
пошло,
некое
небывалое
начало,
дающий
но
вый
образец,
который
прежде
чем
окончательно
сформировать
ся
может
еще
тысячекратно
сменить
свой
характер,
сплетаясь
с
бесчисленными
нитями
тех,
кто
его
продолжит
и
доведет
до
конца.
Парадигматическое
значение
истории
жизни
и
ранней
смерти
гомеровского
Ахилла
заключается
в
том,
что
она
непов
торимо
конкретным
образом
повествует,
как
осознаваемая
жи
вым
человеком
eu~al(J.o1/ia
лишь
тогда
не
оказывается
пустой
видимостью,
когда
за
нее
заплачено
ценой
жизни;
или,
выра
жая
то
же
самое
на
нашем
языке,
как
счастье
в
смысле
устойчи
вого
состояния
может
быть
обеспечено
лишь
отказом
жить
в
континууме,
где
ты
постоянно
что-то
приоткрываешь
из
свое
го,
но
никогда
не
можешь
вполне
себя
обнаружить,
и
решимо
стью
вместо
этого
с
такой
безусловной
неповторимостью
выло
житься
в
предельном
усилии,
чтобы
конец
усилпя
и
конец
жиз
ни
совпали.
Правда,
и
Ахилл
тоже
зависит
еще
от
рассказчика
его
истории,
от
поэта
и
певца
илп
от
историографа,
без
кото
рых
его
деяние
осталось
бы
таким
же
преходящим
как
и
его
жизнь;
но
он
единственный
"герой",
с
кем
вышло
так,
как
если
§ 27
Греческий
выход
из
апорий
поступка
257
бы
он
сам
вложил
в
руки
рассказчику
полный
смысл
содеянно
го,
-
как
если
бы
он
был
не
только
деятель
своего
деяния,
но
и
автор
получившейся
из
него истории.
Он
словно
бы
отважился
сам
себе
взглянуть
через
плечо
и
увидеть
в
лицо
своего
~ai/МO)I
а,
причем
увиденное
им
оказалось
олицетворенным
мужеством.
Эти
ориентированные
в
основном
на
греческую
античность
анализы
поступка,
как
мы
сегодня
сказали
бы,
откровенно
ин
дивидуахистичны
20,
Они
акцентируют
феномен
совершающе
гося
в
поступке
самораскрытия
в
ущерб
всем
другим
факторам,
и
поскольку
самораскрытие
обычно
не
бывает
собственной
це
лью
действия,
необозримости
последствий
содеянного
тут
не
отводится
слишком
уж
большого
значения.
Как ни
мало
по
следствия
поступка
могут
согласоваться
с
преднамеченными
целями,
но
если
бы
в
поступке
дело
шло
по
сути
лишь
о
рас
крытии
самого
действующего,
то
всякое
действие
достигало
бы
исходно
намеченной
цели.
Нет
сомнения,
что
прообраз
дей
ствия,
как
он
маячил
перед
греческой
античностью,
определял
ся
феноменом
самораскрытия,
из
которого
объясняется
и
так
называемый
агональный
дух,
страсть
помериться
силами
с
дру
гими,
что
со
своей
стороны
придавало
понятию
политического
в
городах-государствах
свое
особенное
содержание.
Негативно
всего
лучше
это
прослеживается
в
отказе
греков,
в
отличие
от
всех
более
поздних
теоретиков
политики,
числить
деятельность
законодателя
среди
собственно
политических
активносгей.
Для
них
законодатель
приравнивался
к
строителю
городских
стен,
чье
дело
должно
было
быть
раз
навсегда
уже
сделано и
закон
чено,
прежде
чем
могла
начаться
собственно
политическая
жизнь
с
присущими
ей
видами
деятельности.
Законодатели
подобно
строителям
города
могли
поэтому
приглашаться
граж
данами
из
заграницы
и не
обязательно
быть
гражданами
по
лиса,
тогда как
возможность
тrОЛlтеuеuЭоаl,
право
участия
в
дея
тельностях,
которые
наконец
развертывались
в
готовом
поли
се,
ограничивалась
исключительно
гражданами
полиса.
Зако
ны
были
для
них
не
производным
поступков,
а
изготовляемой
продукцией,
как
и
стены,
замыкающие
город
и
определяющие
его
политическую
идентичность.
Прежде
чем
действие
вооб
ще
само
могло
начаться,
следовало
подготовить
и
обеспечить
какое-то
очерченное
пространство,
внутри
которого
деятели
20
Как
глубоко
должен
был
лежать
в
греческом
мире
этот
"инди
видуализм",
можно
заключить
пожалуй
из
того
что
"каждый",
ёxa/1"!"()~,
в
своем
основном
смысле
означает
"отдельный".
"далекий
от".
9
ЗИК.
3078
258
Пятая
глава:
Действие
могли потом
выступить
на
виду,
пространство
публичной
сфе
ры
полиса,
чьей
внутренней
структурой
был
закон;
законода
тель
и
архитектор
принадлежали
к
одной
и
той
же
профессио
нальной
категории
21.
Но
содержание
политического,
то,
о
чем
шло
дело
в
политической
жизни
самих
городов-государств,
было
и
не
государство
и
не
закон
-
не
АфИНЫ,
а
афиняне
были
полисом
22,
-
И
специфически
римский
патриотизм,
посвящен
ный
государству,
стране
и
законам,
был
грекам
вполне
чужд.
Против
этого
говорит
как
будто
бы
то,
что
Платон
и
Арис
тотель
поставили
градостроителя
и
законодателя
в
средоточие
своей
политической
философии.
Но
отсюда
не следует
даже,
что
они
с
помощью
философской
силы
воображения
расшири
ли
основополагающее
греческое
восприятие
политики
до
того
что
предвосхитили
специфически
римский
вклад
в
понятие
политического,
а
именно
идею
полагания
оснований
и
пред
ставление
о
законодательстве
как
о
занятии,
постоянно
сопро
вождающем
всякое
политическое
действие.
Ситуация
здесь
ско
рее
та,
что
сократическая
школа,
отвернувшаяся
от
всего
соб
ственно
политического
в
неприятии
того,
что
внутри
полиса
ценилось
как
действие,
с
беспримерной
решимостью
поверну
лась
к
занятиям,
которые
в
греческом
понимании
были
как
раз
пред-политическими.
Законодательство
выступило
теперь
в
средоточие
рассмотрения,
потому
что
в
нем,
как
и
при
пр
иве
дении
решений
в
исполнение,
действуют
по
способу
создания,
стремящегося
к
заранее
определенному
завершению
и
остав
ляющего
по
себе
однозначную
конечную
продукцию
23.
По
сути
речь
тут
идет
уже
не
о
действии,
тreii;lq,
а
о
тro/'Y}ulq,
изготовляю
щем
создании,
в
какое
из-за
его
несравненно
более
высокой
21
Так
к
примеру
у
Аристотеля
в
Никомаховой
этике
I
141Ь
25.
Здесь
пролегает
одно
из
решающих
различий
между
римлянами
и
греками;
действительно,
в
Риме
основание
государства
и
законода
тельство
оставались
величайшим
всеопределяющим
деянием,
мас
штабом
для
всякого
позднейшего
действия,
а
также
мерилом
содер
жательности
и
законности
всего
в
политике.
22
См.
М.
F.
Sс!Шсhегmеуг,
La formation de la
спё
grecque
(в
Diogencs
NQ
4, 1953),
где
сравниваются
между
собой
греческое
и
вавилонское
словоупотребление;
в
Вавилоне
о
..
вавилонянах"
можно
было
вооб
ще
говорить
лишь
в
смысхе:
люди
из
области
города
Вавилона.
23 ..
Ибо
лишь
законодатели
поступают
как
ремесхенники",
гово
рит
Аристотель,
а
именно
поскольку
акт
законодательства
оставляет
по
себе
осязаемый
конечный
продукт,
приходя
в
нем
к
своему
завер
шению.
См.
Этика
Никомахова
I
141Ь
29.
§ 27
Греческий
выход
из
апорий
поступка
259
надежности
всякий
был
бы
рад
превратитъ
действие.
Мудрость
философии,
здесь
впервые
задумывающейся
о
каком-то
сред
стве
против
хрупкости
дел
человеческих,
приходит
к
заключе
нию,
что
пожалуй
имеет
смысл
отказаться
от
способности
к
дей
ствию
в
ее
чистейших
и
радикальнейших
формах,
причем
имен
но
потому
что
философия
в
пылу
ее
спора
с
полисом
с
необы
чайной
остротой
осознала
тщетность,
беспорядочность
и
нео
бозримость
последствий,
тянущихся
за
всяким
поступком.
Как
это
средство
в
конечном
счете
должно
выхиться
в
раз
рушение
самой
субстанции
человеческих
отношений,
всего
луч
ше
пожалуй
видно
на
одном
из
немногих
примеров,
которые
Аристотехь
в
этом
политическом
контексте
заимствует
из
част
ной
Сферы,
а
именно
из
отношений,
какие
складываютсямеж
ду
благодетелем
и
получателем.
С
той
блестящей
не
омрачен
ной
никаким
морализаторством
зоркостью
к
реальным
челове
ческим
отношениям,
какая
характерна
для
греческой,
но
ни
коим
образом
не
для
римской
античности,
Аристотель
прежде
всего
констатирует,
что
понятным
образом
благодетель
всегда
больше
любит
облагодетельствованных
чем
любим
ими, и
на
ходит
это
совершенно
естественным,
ведь
благодетель
нечто
сделал,
некое
S(l"YOli,
так
сказать,
произведение
собственных
рук,
тогда
как
получателю
пришлось
просто
остаться
пассивным.
Подобно
тому
как
поэт
любит
свои
стихи,
благодетель
любит
результат
своего
благодеяния,
скажем
спасенную
им
жизнь,
и
Аристотель
особо
вспоминает,
что поэты,
с
кем он
сравнивает
благодетелей,
как
известно,
так
же
страстно
любят
свои
стихи,
как
мать
рожденных
ею
детей
21.
Этот
пример.
особенно
в
при
влеченных
к
его
разбору
иллюстрациях,
ясно
показывает,
как
сильно
здесь
представление
о
действии
окрашено
опытом,
ха
рактерным
для
создания,
и
как
поэтому
само
собой
разумеется
что
действующий
будет
относиться
к
результату
поступка
так
же,
как
создатель
к
произведению
своих
рук.
Это
тем
более
примечатехьно
и
характерно,
что
именно
Аристотель
в
других
местах
так
подчеркнуто
настаивает
на
различении
между
дей
ствием и
созданием
- 71'(la:rTS/li
и
71'O/S/li
25.
Причем
явственно
об
наруживается,
как
подобное
понимание
или пожалуй
непони
мание,
даже
если
оно
точно
объясняет
такой
психологически
известный
феномен
как
всем
знакомую
неблагодарность
пол
у
чатехя,
разрушает
и
уничтожает
совершаемый
тут
поступок
и
24
Там
же
1168a 13
слл.
2j
Там
же
1140.
260
Пятая
глава:
Действие
присущий
ему
результат,
а
именно
сплетаемую
из
дарения
и
принятия
ткань
связи,
которая,
однажды
возникнув
между
со
вершившими
поступок
людьми,
впредь
определяет
схоживше
еся
между
ними
отношение.
Пример
законодателя,
который,
хотя
он
именуется
ХIЩlотеXJI'fl~,
мастер,
специалист,
возвышает
ся
до
фигуры
представительной
для
всего
политического
дей
ствия,
лишь
потому
звучит
для
нас
малоубедительным
свиде
тельством
тенденции
послесократической
философии
превра
щать
действие
в
создание,
что
мы
не
разделяем
естественного
для
греков
понимания
предваряющей
задачи
и
роли
законода
теля
в
публичной
области.
Во
всяком
случае
созидательные
де
ятехьности
-
т.
е.,
в
рамках
греческого
восприятия
политики,
деятельность
законодательства
-
лишь
тогда
могут
быть
сде
ланы
содержанием
поступка,
когда
дальнейшие
поступки
пред
полагаются
и не
необходимыми
и
не
желательными;
и
посту
пок
опять
же
только
тогда
способен
оформиться
в
реальный
конечный
результат,
когда
люди
готовы
отказаться
оттого,
что
он
способен
произвести
сам
от
себя,
-
от
объективно
не
фикси
руемых,
неуловимых
и
всегда
крайне
хрупких
связей
между
людьми.
Исходно
и
до
появления
философии
в
политике
само
ос
нование
полиса
было
призвано
служить
средством
против
хрупкости,
внутренне
присущей
человеческим
делам.
Полис
был
ответом
на
опыт,
приобретенный
прежде
его
возникно
вения,
и
он
от
начала
до
конца
покоился
на
том
фундаменталь
ном
убеждении,
что
совместная
жизнь
людей
осмысленна
лишь
потому
и
лишь
в
той
мере,
в
какой
она
состоит
в
"общении
и
сообщении
речей
и
деяний"
26.
Как
таковому
полису
выпали
две
задачи.
Он
должен
был
во-первых
сделать
возможной
деятель
ность,
которая
до
того
могла
осуществляться
лишь
в
необыч
ных
и
редких
обстоятельствах
и
ради
которой
мужи
должны
были
покинуть
дом,
двор
и
отечество
чтобы
в
далеких
стра
нах
исполнить
нечто
чрезвычайное.
Полис
имел
задачу
упо
рядоченного
предоставления
ситуаций,
в
которых
можно
было
стяжать
"бессмертную
славу",
СООТВ.
организовать
стечения
со
бытий,
когда
каждый
мог
отличиться
и
показать
в
слове
и
деле,
кто
он
таков
в
своей
неповторимой
особности.
Важная,
если
не
решающая,
причина
скопления
-
по
сей
день
представля
ющегося
невероятным
-
талантов
и
гениальных
дарований
в
26
Аристотель
называет
это:
ЛО?,WII
ха;
1rea?,p,O,TWII xO/llollelll.
Там
же,
1126Ь
12.
§ 27
Греческий
выход
из
апорий
поступка
261
Афинах,
равно
как
и
причина
едва
ли
менее
поразительной
не
долговечности
греческих
городов-государств
заключается
как
раз
в
том
что
все
было
от
начала
до
конца
рассчитано
на
та
кое
собрание
экстраординарностей,
чтобы
ими
определялась
плотность
и
динамика
повседневной
жизни.
Вторая
задача
по
лиса,
тоже
тесно
связанная
с
осознанным
еще
до
его
возник
новения
риском
действия,
состояла
в
том
чтобы
выработать
средства
против
присущей
поступку
и
слову
тщетности.
Для
народа,
так
исключительно
привязанного
к
вещам,
достойным
почестей
и
славы,
всё
должно
было
казаться
более
терпимым
чем
забвение,
угрожающее
как
раз
поступку
и
деянию,
т. е.
тому
единственному,
что
люди
считали
достойным
почестей
и
славы.
Гомер
был
не
только
ярким
примером
политической
функции
поэзии,
которая
в
конечном
счете
"воспитала"
всю
Эл
ладу,
он
служил
еще
и
напоминанием
о
том,
насколько
легко
даже
столь
великое
предприятие
как
война
за
Трою
может
по
тонуть
в
полном
забвении,
если на
помощь
ему
словно
бы
слу
чайно
спустя
века
не
придет
поэт,
способный
даровать
ему
бес
смертие.
Задачей
полиса
было
предоставить
сцену,
где
могла
зазвучать,
чтобы
пребыть
в
поколениях
людей,
непреходящая
слава
великих
поступков
и
речей,
и
как
бы
дать
таким
обра
зом
поступку
независимость
от
создающих
и
поэтических
ис
кусств.
Это
конечно
не
имеет
отношения
к
исгориографически
про
слеживаемой
истории
возникновения
греческих
городов-госу
дарств,
которую
еще
Платон
возводил
подчас
к
случайному
сте
чению
великих
событий.
Наши
соображения
следуют
лишь
тому,
что
сами
греки
думали
о
смысле
полиса;
и об этом
смыс
ле
мы
еще
сегодня
можем
читать
в
знаменитых
выражениях
надгробной
речи
Перикла.
Там
говорится
что
полис
гаранти
рует
сделавшим
море
и
сушу
ареной
своей
доблести,
что
они
не
напрасно
жили
и
действовали,
что
они
не
нуждаются
ни
в
Гомеровом,
ни
в
других
искусствах,
но
без
всякой
помощи
"не
преходящие
памятники"
запечатлевают
то
достопамятное,
что
они
совершили
в
добре
и
зле
27;
полис
позаботится
о
том
чтобы
восхищение
современников
не
угасало
среди
потомков,
т. е.
что
бы
грядущие
поколения
пусть
и не
для
самих
смертных
лю
дей,
но
для
того,
что
в
них
было
достойным
бессмертия,
оста
вались
современниками.
Другими
словами,
печать,
наклады
ваемая
полисом
на
бытие
людей
друг
с
другом,
представлялась
27
Фукидид
Il
41.