Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни
Подождите немного. Документ загружается.
222
Четвертая
глава:
Создание
быть
прерван,
если
он
хочет
так
видоизменить
помысленное,
чтобы
оно
стало
пригодно
для
письменно-овеществляющего
представления.
Мышление
подобно
жизни,
им
сопровождае
мой,
в
качестве
деятельности
бесконечно,
и
на
вопрос,
имеет
ли
смысл
думать,
точно
так
же
нет
ответа
как
и на
вопрос,
име
ет
ли
смысл
жить.
Мыслительные
ходы
пронизывают
совокуп
ность
человеческого
существования;
всякая,
даже
примитиввей
шая
человеческая
жизнь
как
бы
пропахана
ими, и
это
мышле
ние
не
имеет
ни
начала
ни
конца,
кроме
начала,
заданного
рож
дением,
и
конца,
заданного
смертью.
Думать
поэтому
никоим
образом
не
специфическая
привилегия
homo
[аЬег'а,
хотя
раз
мышлением
вдохновлена
его
высшая
продуктивность
в
мире;
однако
в
этом
высшем
творчестве,
на
какое
он
способен,
на
столько
эмансипировавшемся
от
использования
и
потребления,
что
оно
создает
бесполезные
вещи,
он
как
бы
вырастает
выше
самого
себя
и
выше
всех
чисто
человеческих
потребностей,
слов
но
может
обойтись
без
стимула
материальныхили
интеллекту
альных
влечений,
словно
для
служения
миру
не
нуждается
ни
в
естественном
тяготении
к
мирским
благам,
ни
в
специфичес
ки
человеческой
жажде
знания
о
мире.
Познание,
напротив,
во
всех,
а
не
только
в
духовных
или
художественных
процессах
создания
играет
исключительную
роль.
С
созданием
оно
имеет
то
общее,
что
является
процессом
с
определенным
началом
и
концом,
полезность
которого
поддается
контролю
и
который
определенно
не
достигает
цели,
если
не
приводит
к
желаемому
результату,
как
деятельность
столяра
не
достигает
цели,
если
производит
двуногий
стол.
Роль,
какую
познание
играет
в
на
уках,
принципиально
не
отличается
от
ее
функции
в
создании;
и
научные
результаты,
достигаемые
познанием,
можно
как
любую
другую
овеществленную
продукцию
добавить
к
челове
ческому
миру
и
упорядочить
в
нем.
Что
касается
специфически
интеллектуальных
деятельнос
тей,
то
деятельность
логического
рассудка
следует
опять
же
отличать
как
от
мышления,
так
и
от
познания,
а
именно
по
скольку
она
не
нуждается
для
своего
развертывания
ни
в
жи
вом
опыте,
как
мышление,
ни
в
предданном
предмете,
как
по
знание.
Как
дедукция
из
аксиом,
как
подведение
одиночного
под
общие
правила,
так
и,
наконец,
различные
технические
приемы,
какими
рассудок
может
сплетать
словно
бы
из
самого
себя
цепи
стройных
умозаключений,
суть
деятельности,
в ко
торых
человеческий
мозг
развертывает
своего
рода
"сил
у"
,
очень
подобную
рабочей
силе,
возникающей
из
обмена
веществ
J
L
§ 23
Постоянство
мира
и
художественное
произведение
223
человека
с
природой.
В
противоположность
как
мысли,
так
и
познанию
интеллигенция,
полагающаяся
на
логику,
есть
соб
ственно
природвый
феномен
силы
и
потому
поддается
измере
нию
тестами
интеллектуальных
способностей
точно
так
же,
как
телесную
силу
можно
измерить
с
помощью
какой-то
другой
аппаратуры.
Законы,
каким
подчинены
логические
процессы,
суть
природные
законы,
в
конечном
счете
не
зависящие
ни
от
чего
другого,
кроме
как
от
структуры
человеческого
мозга,
где
они
укоренены.
Все
собственно
логическое
обладает
для
чело
веческого
мышления
принудительностью,
не
допускающей
от
клонений,
-
во
всяком
случае,
пока
мозг
функционирует
нор
мально.
Но
эта
принудительность,
с
какою
рассудок
властвует
над
мыслью,
ничем
не отличается
от
принудительности,
с
ка
кою
тело
подчиняет
человеческую
жизнь
своим
нуждам.
Будь
человек
действительно
animal rationale,
отличайся
он
от
дру
гих
животных
лишь
интеллектуальным
превосходством
,тогда
новые
электронные
машины,
невероятно
увеличивая
интеллек
туальную
силу,
были
бы
по
сути
гомункулами,
за
каковых
изоб
ретатели
иногда
и
пытались их
принимать.
В
действительнос
ти и
эти
машины
по
существу
не
делают
ничего
сверх
того,
что
машины
делают
всегда:
они
заменяют,
усиливают
и
улучшают
физические
усилия
человека,
его
рабочую
силу,
силу
его
муску
лов
или
силу
его
мозгов.
И
принцип,
по
которому
они
функци
онируют,
это
добрый
старый
принцип
разделения
труда,
раз
биение
более
сложных
операций
на
простейшие
составные
ча
сти,
скажем,
напр.,
редукция
умножения
к
составляющим
его
операциям
суммирования.
То,
что
придает
привлекательность
разделению
труда,
а
именно
повышение
результативности
труда
через
ускорение,
и
здесь
тоже
решающий
фактор;
разве
что
в
этих
умных
машинах
скорость,
темп,
с
каким
протекают
логи
ческие
или
счетные
процессы,
так
чудовищно
возрастает,
что
от
старых,
чисто
человеческих
ускоряющих
трюков,
как
напр.
от
умножения,
со
своей
стороны
служившего
лишь
для
ускоре
ния
процессов
суммирования,
можно
отказаться.
Единственное,
что
доказывают
компьютеры,
гигантски
раз
росшисся
счетные
машины,
так
это
неправоту
семнадцатого
века,
полагавшего
вместе
с
Гоббсом,
что
рассудок,
а
именно
способность
к
умозаключению
-
reckoning
with consequen-
ces, -
есть
высшая
и
чеховечнейшая
из
всех
человеческих
спо
собностей,
и
правоту
девятнадцатого
века
с
его
философией
тру
да и
жизни
-
с
Марксом,
Бергсоном
и
Ницше,
-
принимав
шего
рассудок
просто
за
функцию
жизненного
процесса,
а
саму
224
Четвертая
глава:
Создание
жизнь
соответственно
за
нечто
"более
высокое"
чем
рассудок.
Вплоть
до
сего
дня
очень
стойкая,
главная
ошибка
этого
ново
европейского
периода
была
конечно
в
его
вере,
будто
мышле
ние
и
познание
имеют
свой
подлинный
источник
в
этих
психи
ческих
функциях
снабженного
интеллектом
живого
существа.
Совершенно
очевидно,
что
эти
укорененные
в
мозгу
интеллек
туальные
процессы
настолько
же
безмирны,
т. е.
настолько
же
не
в
состоянии
воздвигнуть
мир,
как
другие
физические
про
цессы,
которыми
жизнь
приневоливает
человека,
принудитель
ные
процессы
работы
и
потребления.
Самое
кричащее
внутреннее
противоречие
классической
политической
экономии,
нередко
привлекавшее
к
себе
внима
ние,
состоит
в
том
что
сами
теоретики,
так
гордившиеся
своим
последовательно
утилитаристским
мировоззрением,
в
душе
таи
ли
отчетливое
презрение
к
плоской
полезности,
проявлявшее
ся
в
том,
что
на
производство
чисто
потребительских
благ,
т.
е.
самого
полезного
из
всего
что
есть,
они
всегда
смотрели
сверху
вниз
как
на нечто
второразрядное.
Не
полезность,
а
устойчи
вость
и
долговечность
были
масштабами,
прилагавшимися
ими
к
действительности
в
целях
определения
производительности.
И
это
означает
лишь,
что
они
все
еще
в
смысле
homo
faber'a
ориентировались
на
мир
с
его
вещественностью,
а
не
относи
ли,
как
animal laborans,
всякую
деятельность
к
жизни
и
к ее
нуждам.
Правда,
устойчивость
повседневных
предметов
упот
ребления
относительна,
она
лишь
слабый
отсвет
той
устойчи
вости,
которая
дает
веками
существовать
явственнейшим
носи
телям
мира,
художественным
произведениям;
однако и
эта
от
носительная
устойчивость
всякой
вещи
как
таковой
есть
тоже
производное
той
всё
переживающей
долговечности,
которая
для
Платона
была
чем-то
божественным,
ибо
граничащим
с
нетленностью.
Во
всяком
случае
именно
это
свойство
опреде
ляет
облик
вещи,
ее
формы
проявления
в
мире,
будучи
поэто
му
предпосылкой
того
что
она
может
являться
нам
прекрасной
или
безобразной.
При
этом
конечно
собственно
облик
для
по
вседневно
употребляемых
предметов
играет
несравненно
мень
шую
роль
чем для
изъятых
из
употребления
художественных
вещей,
и
попытки
современного
художественного
промысла
изготовлять
предметы
употребления
так,
словно
они
художе
ственные
вещи,
имеют
порядком
безвкусицы
на
совести.
Одна
ко
зерно
истины,
скрывающееся
за
этими
усилиями,
заключе
но
в
том
неоспоримом
факте,
что
все,
существующее
достаточ
но
долго
чтобы
быть
воспринятым
как
форма
и
образ,
просто
§ 23
Постоянство
мира
и
художественное
произведение
225
не
может
не
выставлять
себя
на
суд,
затрагивающий
не
только
его
функцию,
но
также
и
его
облик;
и
пока
мы
не
лишаем
себя
насильственно
зрения,
соотв,
не
лишаем
себя
насильственно
ориентиров,
значимых
для
зримого,
мы
не
можем
не судить
обо
всем
вещественном
также
и
по
тому,
красиво
оно,
безобраз
но
или
где-то
посредине.
Поскольку
все
сущее
также
и
является,
а
являться
без
при
сущего ему
облика
не может,
нет
такой
вещи,
которая
не
выхо
дила
бы
за
рамки
голой
употребимости
и
не
имела
бы
какого
то
существования
за
пределами
своей
функции.
Это
неверно
только
в
отношении
продуктов
потребления,
которые
зато
ни
когда
и
не
входят
в
собственный
мир
вещей,
ибо
предназначе
ны
для
поглощения
и
приготовлены
для
потребления.
(Здесь
поэтому
всякое
усилие
сделать
их
"красивыми"
неизбежно
при
ведет
к китчу,
причем
китч
заключается
в
том,
что
такая
"кра
сота"
призвана
работать
на
возбуждение
аппетита,
что проти
воречит
существу
прекрасного,
которое
как
раз
противится
вся
кому
захвату
и
там,
где
оно
вполне
выступает
в
явхенность,
вос
прещает
всякое
обхождение
с
воплотившим
его
предметом.)
Лежащая
за
пределом
всякого
функционирования
так
ость
вещи
есть
ее
красота
или
безобразие,
и
эта
такость,
в
отличие
от
фун
кции,
связана
вообще
с
явхенностью
и тем
самым
со
ЗрИМОL'ТЬЮ
в
публичном
мире.
Коль
скоро
предмет
вообще
входит
в
мир
вещей,
он
уже
трансцендирует
сферу
голой
целесообразности,
прерывает,
как
бы
на
свой
страх
и
риск,
диктуемый
человечес
кой
употребим
остью
прогресс
целей
ad infinitum.
В
этом
мире
вещей
мерилом
удачности
вещи
уже
не
может
быть
ее
простая
полезность,
как
если
бы
безобразный
стол
выполнял
свою
фун
кцию
ничуть
не
хуже
"прекрасного";
здесь
его
совершенство
зависит
от
облика.
И
облик
этот,
говоря
на
языке
Платона,
есть
не
что
иное
как
возможное
соответствие
или
приближение
к
эйдосу
или
к
идее,
к
предносящемуся
образу,
маячившему
перед
внутренним
оком
создателя
когда
он
изготовлял
предмет,
уже
существовавшему
в
этом
качестве
до
начала
процесса
изготов
ления,
продолжающемуся
после
его
завершения
и
переживаю
щему
даже
исчезновение
от
изнашивания
или
разрушения
пред
мета,
изготовленного
по
его
подобию.
Таким
образом
все
полу
чившее
облик
и
оформленное
ускользает
в
своей
такости,
даже
когда
служит
для
употребления,
от
чисто
"субъективных"
по
требностей
тех,
чьим
целям
оно
служит,
вступая
в
определяе
мый
"объективными"
масштабами
мир
предметного,
где
не
только
ел
ужит
для
употребления,
но
и
определяет
собою
об-
8
Зн~.
3078
226
Четвертая
глава:
Создание
лик,
специфическое
качество
вещного
окружающего
мира,
в
котором
движется
человеческая
жизнь.
Окружающий
мир
человека
есть
вещный
мир,
воздвигае
мый
для
него
Ьото
[аЬег'ом,
и
свою
задачу,
быть
родиной
смер
тному
существу,
он
способен
исполнить
лишь
в
той
мере,
в ка
кой
его
постоянство
способно
устоять
среди
вечно-изменчивой
подвижности
человеческого
существования
и
всякий
раз
ее
пе
реживает,
т.
е.
поскольку
он
трансцендирует
не
только
чистую
функциональность
продуктов,
произведенных
для
потребления,
но
и
голую
полезность
предметов
употребления.
Как
обмен
веществ
с
природой,
т. е.
биологический
жизненный
процесс,
который
общ
человеку
со
всем
живым,
осуществляется
в
трудо
вой
деятельности,
так
специфически
человеческая
жизнь,
от
резок
времени,
отведенный
между
рождением
и
смертью,
осу
ществляется
в
деятехьностях
поступка
и
речи,
которые
все-таки
имеют
с
жизнью
то
общее,
что
и
они
сами
по
себе
тоже
летучи
и
преходящи.
Ибо
будь
человек
сколь
угодно
"красноречив
в сло
вах,
в
деяньях
крепок",
ни
слова
ни
дела
не
оставят
никакого
следа
в
мире,
ничто
не
засвидетельствует
о
них,
когда
пролетит
краткое
мгновение,
в
продолжение
которого
они
как
буря,
ветр
или
вихрь
пронеслись
через
мир
и
потрясли
сердца
людей.
Без
инструментов,
изобретаемых
Ьото
[аЬеl"ОМ
для
облегчения
труда
и
сокращения
рабочего
времени,
человеческая
жизнь
не
могла
бы
быть
ничем
кроме
тягот
и
труда;
без
постоянства
мира,
более
долговечного
чем
отпущенный
смертным
срок на
земле,
человеческие
поколения
были
бы
как
трава,
а
все
великолепие
земли
как
цветение
этой
травы;
и
без
тех
же
созидающих
ис
кусств
Ьото
[аЬег'а,
но
теперь
уже
на
их
высшем
уровне
в
пол
ноте
славы
их
чистейшего
развертывания
у
поэтов
и
историог
рафов,
без
искусства
образотворчества
и
повествования
то
един
ственное,
что
говорящие
и
поступающие
люди
в
состоянии
пре
поднести
как
продукт,
а
именно
история,
в
какую
преврати
лись
их
поступки
и
слова,
сделав
ее
пригодной
для
повествова
ния
в
качестве
истории,
никогда
не
смогла
бы
так
запечатлеть
ся
в
человеческой
памяти,
чтобы
сделаться
частью
мира,
оби
тели
людей.
Поскольку
однако
слово
и
поступок
суть
высшие
и
человечнейшие
занятия
внутри
vita activa,
мир
есть
действи
тельно
отечество
для
смертных
людей
лишь
в
той
мере,
в
ка
кой
он
обеспечивает
для
этих
мимолетнейших
и
напрасней
ших
занятий
надежное
место,
делаясь
пригодным
для
сбере
жения
в
нем
занятий
не
только
вполне
бесполезных
для
жиз
ненного
процесса
как
такового,
но
и
имеющих
принципиально
§ 23
Постоянство
мира
и
художественное
произведение
227
иную
природу
чем разнообразные
созидательные
искусства,
какими
произведен
мир
как
таковой и
все
вещи
в
нем.
В
этом
аспекте
дело
уже
едва
ли
идет
о
выборе
между
Платоном
и
П
ро
тагором
и
о
решении,
человек
или
Бог
есть
мера
всех
вещей;
ибо
во
всяком
случае
ясно,
что
мера
мира
не
теснящие
жизнен
ные
нужды,
дающие
о
себе
знать
в
труде;
не
найти
ее
и
в
цар
стве
средств
и
целей,
решающем
в
деле
изготовления
вещей
мира
и
диктующем
также
употребление,
какое
мы
из
них
дела
ем.
ПЯТАЯ
ГЛАВА
ДЕЙСТВИЕ
Аа
sогrоUlS
сап
Ье
Ьоте
ij'you
put
а1.ет
into
а
story
01'
tell
а
story about them '.
Isak Dinesen
Nam
in ornniactione principalite1'intenditu1'
аЬ
agente, sive necessitate
паиаае
sive
ио
[ипгапе
agat,
p1'opгiaт
similitudunem expli-
сале;
unde
fit
qиоd
отпе
agens, in
qиаntит
huiusmodi, delectatur, quia,
сит
отnе
quod
est appetat
suum
еязе,
ас
in agendo agentis
essequodammodo mnplietur,
sеqиitи1'
de
nе
cessitatedelectatio
...
Nihil igitu1'agit nisi tale
existeпs
quale patiens
fieгi
debet".
Dante
24
Раскрытие
личности
в
действии
(nостуn'/{е)
и
слове
Факт
человеческого
плюрализма,
основополагающее
усло
вие
поступка,
равно
как
и
речи,
проявляется
двояким
образом,
как
однородность
и
как
разность.
Без
однородности
не
было
бы
никакого
взаимопонимания
среди
живых,
никакого
пони
мания
мертвых
и
никаких
планов
относительно
мира,
населен
ного
уже
не
нами,
но
все-таки
еще
подобными
нам.
Без
разно
сти,
без
абсолютного
отличия
каждой
личности
от
любой
дру
гой,
какая
есть,
была
или
будет,
для
взаимопонимания
не
было
бы
нужды
ни
в
языке
ни
в
поступке;
знаков
и
возгласов
хвати-
*
Любое
горе
переносимо.
если
включить
его
в
историю
или
рассказать
историю
о
нем.
**
Прежде
всего
и
главным
образом
во
всяком
действии
деятель,
дей
ствует
ли
0'1/.
по
природной
необходимости
или
по
своей
воле,
развертывает
некое
подобие
самого
себя;
отсюда
получается
'tlnO
всякий
деятель
в
каче
стве
такового
наслаждается,
потому
'что,
коль
скоро
все
сущее
стремится
быть,
а
в
действии
бытие
деятеля
'Неким
образом
расширяется,
действие
необходимо
сопровождается
наслаждением
...
Действует,
следоватеяьно,
всегда
только
нечто
уже
существующее
такого
рода,
каким
должен
стать
объект
действия
(Монархия
1 13, 1-2).
§ 24
Раскрытие
личности
в
действии
и
слове
229
ло
бы
чтобы
при
нужде
указать
другому
на
одинаковые
у
всех,
всегда
остающиеся
тождественными
потребности
и
нужды.
Разность
и
особность
не
одно
и
то же.
Особность
или
инако
вость,
удивительное
свойство
alteritas,
свойственное
всему
су
щему
как
таковому
и
причисленное
поэтому
средневековой
философией
к
универсалиям,
означает
правда
разнообразие
вообще
и
является
причиной
почему
мы
не
можем
дать
дефи
ницию
иначе
как
различая
и
почему
всякое
определение
выра
жает
одновременно
некое отрицание, расподобление;
но
эта
абсолютно
всеобщая
особность,
показываюшая,
что
мы
вообще
постигаем
сущее
лишь
во
множественном
числе,
дифференци
руется
уже
в
многосложности
органической
жизни,
чьи
при
митивнейшие
формы
демонстрируют
такую
вариативность
и
разнообразие,
какие
намного
богаче
простой
инаковости.
Сре
ди
них
опять
же
только
человеку
присуще
активно
доводить
это
разнообразие
до
выраженности,
отличать
самого
себя
от
других
и
в
конечном
счете
выделять
себя
из
них,
чтобы
сооб
щать
миру
не
просто
что-то
-
голод
и
жажду,
расположение,
отвращение
или
страх,
-
но
во всем
этом
всегда
также
и
само
го
себя.
В
человеке
особность,
разделяемая
им
со
всем
сущим,
и
разность,
разделяемая
им
со
всем
живым,
становится
уникаль
ностью,
и
человеческое
многообразие
есть
множество,
имею
щее
то
парадоксальное
свойство
что
каждый
из
его
участников
по-своему уникален.
Речь
и
действие
суть
деятельности,
в
которых
выступает
эта
уникальность.
Говоря
и
действуя,
люди
активно
отличают
себя
друг
от
друга
вместо
того
чтобы
просто
быть
разными;
они
мо
дусы,
в
каких раскрывает
себя
сама
человечность.
Это
актив
ное
выступание-в-явленность
принципиально
уникального
су
щества
покоится,
в
отличие
от
явления
человека
в
мире
при
рождении,
на
некой
инициативе,
которую
он
сам
предприни
мает,
однако
не
в
том
смысле
что
для
этого
требуется
какое-то
особое
решение;
человек
не
может
совершенно
обойтись
без
речи
и
поступка,
что
опять
же
не
распространяется
ни
на
ка
кую
другую
деятельность
внутри
vita activa.
Работа
может
быть
сколь
угодно
важной
чертой
человеческого
обмена
веществ
с
природой,
но
это
не
значит
что
всякий
человек
обязан
и
рабо
тать;
он
прекрасно
может
заставить
работать
за
себя
других,
никакого
ущерба
его
человеческому
бытию
оттого
не
случится.
И
точно
то
же
относится
к
созданию,
поскольку
прекрасно
мож
но
использовать
мир
вещей
и
наслаждаться
им,
не
создав
само
му
в
добавление
к его
многосложному
богатству
ни
одной
са-
230
Пятая
глава:
Действие
мой
крошечной
полезной
вещи.
Жизнь
рабовладельца,
экс
пл
уататора
или
нахлебника
может
быть
нравственно
уязвимой,
но
она
все-таки
еще
какой-то
специфически
человеческий
спо
соб
существования.
Жизнь
без
слова и
поступка,
наоборот,
и
это
всерьез
был
бы
единственный
образ
жизни,
отрекшийся
от
кажимости
и
суетности
мира
в
библейском
смысле
слова,
-
оказалась
бы
в
буквальном
смысле
уже
не
жизнь,
но
затянув
шееся
на
всю
длину
человеческой
жизни
умирание;
она
уже
не
проявлялась
бы
в
мире
среди
людей,
но
вообще
позволяла
бы
себя
заметить
лишь
как
нечто
исчезающее;
о
ней
нам
было
бы
известно
не
больше
чем
мы,
смертные,
знаем
о
тех,
кто
исчеза
ет
в
неведомой
нам
смерти.
Говоря
и
действуя,
мы
включаемся
в
мир
людей,
существо
вавший
прежде
чем
мы
в
него
родились,
и
это
включение
по
добно
второму
рождению,
когда
мы
подтверждаем
голый
факт
нашей
рожденности,
словно
берем
на
себя
ответственность
за
него.
Но
хотя
никто
не
может
целиком
и
полностью
уйти
от
этого
минимума
инициативы,
она
тем
не
менее
не
вынуждена
никакой
необходимостью,
как
вынуждена
работа,
и
не
спрово
цирована
в
нас
стремлением
к
успеху
и
перспективой
полезно
сти.
Присутствие
других,
с
кем
мы
хотим
сблизиться,
может
в
каждом
отдельном
случае
быть
стимулом,
но
сама
инициатива
им
не
обусловлена;
импульс
заложен
скорее
в
том
самом
нача
ле,
которое
пришло
в
мир
с
нашим
рождением
и
на
которое
мы
отзываемся
тем,
что
сами
по
собственной
инициативе
начина
ем
что-то
новое
1.
В
этом
исходнейшем
и
наиболее
общем
смыс
ле
действовать
и
начинать
нечто
новое
-
одно
и
то же;
всякий
поступок
прежде
всего
приводит
нечто
в
движение, он
акт
в
смысле
латинского
agere
и
он
зачинает
и
вводит
нечто
в
смысле
I
Что
дело
обстоит
так,
теперь
можно
по-видимому
подтвердить
и
данными
исследований
в
биологии
и
психологии,
подчеркивающи
ми
внутреннее
родство
поступка
и
речи,
равно
как
их
спонтанность,
совершенно
не
зависящую
от
практических
поводов
и
целей.
Очень
интересен
в
этом
аспекте
А.
Гелен
(Arnold (;ehlen,
Оег
Mensch: Seine
Natur
und
seine Stellung in
der
Welt, 1955),
у
которого
находим
хоро
шую
сводку
новейших
исследований.
В
своей
интерпретации
Гелен
вместе
с
биологами
полагает
что эти
специфически
человеческие
спо
собности
отвечали
"биологической
необходимости",
а
именно
тому
факту
что человеческое
тело
биологически
оснащено хуже
чем
тела
других
животных
видов;
это
остается
разумеется
"теорией",
которая
не
должна
нас
здесь
заботить
и
которая
не
наносит
ущерба
достоин
ству
целой
массы
ценных
догадок
у
Гелена.
§ 24
Раскрытие
личности
в
действии
и
слове
231
греческого
aexelv.
Поскольку
всякий
человек
по
причиие
своей
рожденности
есть
initium,
иекое
начало
и
пришелец
в
мире,
люди
могут
брать
иа
себя
инициативу,
становиться
начинате
лями
и
приводить
В
движение
новое.
[Initium]
ergo
ut
esset,
creatus est homo,
ante
quem
nullus fuit -
"чтобы
было
начало,
был
создан
человек,
до
коего
никого
не
было"
2 -
говоря
сло
вами
Августина,
который
этим
одним
положением
своей
поли
тической
философии
в
своей
иногда
ему
присущей
гл
убокомыс
ленно-аподиктической
манере
неожиданно
объединяет
суть
учения
Иисуса
из
Назарета
с
опытной
почвой
римской
исто
рии и
политики.
То
начало,
каким
является
человек,
коль
ско
ро
он
есть
некто,
никоим
образом
не
совпадает
с
сотворением
мира
3;
до
человека
было
не
Ничто,
а
Никто;
его
сотворение
не
есть
начало
чего-то,
что,
будучи
однажды
сотворено,
присут
ствует в
своем
существе,
развивается,
длится
или
уходит,
оно
начало
существа,
само
обладающее
способностью
начинать: это
начало
начала
или
самого
начинания.
С
созданием
человека
принцип
начала,
остававшийся
при
сотворении
мира
как
бы
еще
в
руках
Бога
и
тем
самым
вне
мира,
появился
в
самом
мире
и
останется
ему
присущ
пока
существует
человек;
что
в
конеч
ном
счете
означает
лишь
что
человек
есть
тот
Некто,
с
чьим
сотворением
совпадает
сотворение
свободы.
В
природе
всякого
начала
заложено,
что
с
точки
зрения
былого
и
случившегося
оно
врывается
в
мир
совершенно
нео
жиданно
и
неподрасчетно.
Событийная
непредвидимость
при
суща
всем
началам
и
всем
истокам.
Возникновение
земли,
орга-
2
Ое
civitate dei
ХН
20.
3
Эти
два
"начала",
начало
мира
и
начало
человека,
были
для
Ав
тустина
настолько
не
тождественны
между
собой,
что
он
употреблял
два
совершенно
разных
слова
для
их
обозначения
и
различения.
Начало,
каким
является
человек,
называется
у
него
initium,
тогда
как
для
начала
мира
он
берет
латинский
перевод
Библии,
передающий
первые
слова
Книги
бытия,
"В
начале",
через
principium.·
Как
мы
можем
заключить
из
Града
Божия
ХI
32,
слово
principium
имело
для
Августина
гораздо
менее
радикальное
значение;
он
истолковывает
начало
Книги
бытия
In principio fecit
Oeнs
coelum et
terram
следую
щим
образом:
iIlud
quod
dictum est fn principio,
поп
ita dictum
tamquam
primum
hoc
[асшгп
sit,
сит
ante
fecerit angelos,
слова
in principio
отно
сятся
не
к
первому
сотворенному,
ведь
раньше
того
Бог
сотворил
ан
гелов.
Хотя
таким
образом
до
сотворения
мира
существовало
все-таки
не
ничто,
до
сотворения
того
некто,
каким
явился
человек,
не
было
буквально
никого.