Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

очень полезно, тем более, что я решительно не устаю и со мной ничего

после этих прогулок не делается. Дорогой мы говорили про нашу Сонеч-

ку или Мишу; Федя сказал, что нам надо взять кормилицу и няньку.

Я отвечала, что кормить буду сама, на что Федя сказал, что этого не

будет: я еще слишком молода и слаба, и это меня утомит. Я отвечала,

что если не кормить самой, то этим можно отнять половину счастья,

а что это непременно так и будет, и я настою на своем. Мы всегда

говорим с Федей:

наша

Сонечка, наш Миша. Мне кажется, что у нас будет

дочь,

но, не знаю, я бы, кажется, одинаково была счастлива, кто бы

у меня ни был. Я одинаково буду любить и холить мое милое будущее

дитя. Федя так счастлив тем, что у нас будет ребенок, и мечтает о нем.

Какой он милый и добрый!

Воскресенье, 28/16 июля

Сегодня ребятишки опять меня рано разбудили; так досадно, так что

я проснулась в 7 часов. Все время я думала о моей Сонечке или моем

мальчике и мечтала о том времени, когда (если б это было возможно)

приедет мама ко мне. О, если б это было возможно, как бы я была

счастлива. Потом, в половине десятого, я встала и заказала кофе. Но

этим я разбудила Федю, который мне сказал, что заснул только в 6 ча-

сов,

потому что у него всю ночь болели зубы, а в начале ночи он все

вздрагивал. Мне было очень досадно, что я не дала ему спать. Сегодня

очень пасмурный и дождливый день; значит, справедливо то, что мокри-

цы выползают только пред хорошей погодой, а вчера их почти совершен-

но не было видно на дорожках. Дождь идет довольно сильный, но по

улицам едут экипажи и отвозят богомольцев в немецкую церковь. Надо

будет и мне когда-нибудь сходить туда посмотреть, что это за церковь.

День прошел очень скучно,— я решительно не знала, что мне делать:

читать решительно нечего, да и негде достать, писать — так карандаш

очень маленький, все вываливается из рук, а купить другой нет денег;

иголка кривая, ниток нет,— шить, значит, тоже нельзя. Просто хоть

умирай от скуки. Федя сегодня все записывал — работал, а я лежала на

постели, перечитывала

* Белинского и все ждала обеда. Нынче я ужасно

какая сделалась странная: живу от утреннего чая до обеда, то есть

постоянно есть хочу, но это объясняется тем, что мне всегда после кофе,

а также после обеда делается легче, то есть перестает тошнота, поэтому-

то я и жду с таким нетерпением часа, когда мы будем обедать. Но нынче

нам и обед приносят какой-то скверный; именно, нам присылали прежде

всегда 4 кушанья, в числе которых было 2 мясных, именно, говядина

и курица или что-нибудь из дичи, или рыба, а теперь одно мясное,

а второе мясное кушанье заменено капустой, которая здесь считается

отдельным кушаньем. По-моему, капуста хороша только с соусом, как

приправа к мясу, но не более. Я этим ужасно как недовольна, потому что

всегда после обеда остаюсь голодною. После обеда и кофе Федя от-

правился на почту, где, разумеется, писем не было, а оттуда пошел

в читальню. Я все время сидела дома, потому что сегодня было холодно

невыносимо, просто как у нас в октябре месяце. Я сидела у окна, пока

у меня не заболело горло; потом я пела различные песни. Наконец,

пришел Федя, и мы, от нечего делать, сказали приготовить чай.

Сегодня нас целый день бесила наша хозяйка. Мне всегда слышны ее

разговоры, потому что она живет стена об стену с нами. Сегодня к ней

* Исправлено из читала.

пришла какая-то ее знакомая. Хозяйка наша была страшно раздражена,

и мне кажется, что она часа 3, если не более, разговаривала с нею. Но что

это был за разговор! Она не переставала ни на одну минуту, речь лилась,

как река. Очень было досадно ее слушать, ведь этакая же говорливая,

нелепая (женщина) баба. Ну, что с нею поделаешь; когда она так

заговорит, решительно не знаешь, как ей и отвечать. Мне все представ-

лялось, что это она на нас жалуется, потому что мы не заплатили денег.

Она поминутно повторяла слова: «Мои дети, мои дети», так что, я ду-

маю,

не происходит ли ее гнев от того, что мы когда-то замечали, чтобы

ее дети не шумели. Но это было уже так давно, что сердиться было бы

смешно. Вообще наше поведение вовсе не заслуживает такого гнева.

Вечером мы дружески беседовали, и Федя говорил мне, что он меня

страшно любит и что он счастлив.

Понедельник, 29/17 июля

Рано утром была превосходная погода, но к 10 часам, когда я встала,

она сильно переменилась, и пошел дождь, который идет и теперь. Скука

невыносимая; не знаю, что мне делать. Вероятно, пойду в читальню, хотя

мне вовсе не хотелось бы показываться там в таких худых перчатках,

какие у меня есть. Целый день сидела дома; было довольно скучно;

переводила французскую книгу от нечего делать. Думаю этим заняться,

чтобы потом набить руку на переводах и иметь возможность переводить

более порядочные вещи... День был серый, скука порядочная, и я только

и дожидалась обеда, который и сегодня нам принесли, но он был не

слишком хорош. После обеда Федя лег спать на час, а я в то время

читала. Когда он встал, мы пошли сначала на почту, а оттуда в читаль-

ню.

Народу здесь было довольно много, в числе которых были и дамы.

Но ужасно пахло капустой, не знаю отчего. У стола мест не было; мы

сели к окну. Швейцар тотчас же подал Феде русские газеты, и мы

принялись читать, но когда сделалось довольно темно, то мы пересели

к столу, над которым находится лампа. Пришел какой-то англичанин

и сел читать, но никак не мог устроиться на месте, ворочался страх как,

просто ужасно как надоел, производил ужасный шум в комнате, где все

стараются сохранить возможную тишину. Я читала «Московские ведо-

мости», а потом «Северную Пчелу». Наконец, беспокойный англичанин

пересел на другое место, чему я была очень рада. Пришла какая-то

русская дама, которая спросила русских газет, довольно пожилая; прежде

была, должно быть, красива, но теперь уже не годится. Она была

одета в костюм еще русский, довольно плохой, но так здесь одеваются

все русские дамы. Потом пришла какая-то миленькая дамочка, в кото-

рую я бы, наверно, влюбилась, если бы была мужчиной. Носик хоро-

шенький, глазки голубые, брови соболиные, но набелена была ужасно,

так что все лицо было в морщинах, а между тем ей не более 23 лет.

Наконец, часу в 9-м мы пошли домой, холод был невыносимый, а я была

слишком легко одета, так что я дрожала, как зимой; я зашла в булочную

и купила каких-то

Slasten,

кренделей, которые хотя мне и не понравились,

но которые я потом весь вечер ела, никак не могла отстать. Мне

сделалось ужасно холодно, и потом точно что кусало все тело. Мне

кажется, у меня начиналась крапивная лихорадка. Я напилась чаю с ли-

моном и легла на Федину кровать и заснула, а он сидел и занимался,

писал что-то. Сегодня он мне сказал, что завтра начнет мне диктовать

свою статью. Это очень хорошо,— по крайней мере, у меня будет работа

и не придется скучать. Я лежала часа 2, потом перешла на свою постель

и снова заснула. Федя прощался со мной очень нежно и говорил милые

слова.

Вторник, 30/18 июля

Сегодня опять пасмурная погода, скучно страшно. В эти дни в сво-

бодное время думаю о моей Сонечке или о моем Мише, все мечтаю

о них. Федя как-то вчера сказал, что он пойдет на рулетку и выиграет 30

тысяч франков для того, чтобы вернуться в Россию, потому что ему

хочется видеться со многими людьми. Хотя я точно также хотела бы

увидеться со многими, но меня испугала эта мысль воротиться скоро

в Россию. Мне все кажется, что Федя перестанет меня любить, когда мы

туда приедем. Как будто я еще не уверена в его любви. Я все боюсь, что

другая займет в его сердце то место, которое я теперь занимаю. Мне

представляется, что этот человек никогда никого не любил, что это ему

только так казалось, а любви истинной вовсе не было. Потому что

думаю, что он даже и не способен на любовь: он слишком занят другими

мыслями и идеями, чтобы сильно привязаться к чему-нибудь земному.

Я прочитала в «Баденском Листке» цены на дрова,— это просто ужас: за

сажень букового леса — 20 флоринов, за дубовый — 20 флоринов, а ело-

вый—11 флоринов (11 Flor.— 6р 60к.), масло — 28

Kreuzer,

яйца 10

штук—16 Кг., молоко —

Кг., сливки—16 Кг. Целый день я только то

и делала, что читала немецкие ведомости,— вот до чего дошла у меня

скука. Холод был ужасный, просто зима, а я еще вчера простудилась, так

что сегодня вышла, чтобы идти на почту вместе с Федей, в теплом

платье. Но на улице совсем не так холодно, как у нас. Мы зашли на

почту; почтмейстер даже и не спросил моей фамилии, а просто сказал,

что нет писем. Оттуда мы отправились с ним гулять вдоль по Лихтен-

талевской аллее <...> Федя смеялся над тем, что мы так долго здесь

сидим, и говорил мне, что когда я приеду в Россию, то мне придется

лгать, говоря о том, где я была, потому что иначе просто стыдно сказать,

что была только в Берлине, Дрездене и Бадене, а больше никуда и глаз

не показывала. Мы прошлись с Федей довольно далеко; отсюда он

пошел в читальню, а я отправилась еще дальше, почти до самой дачи,

а оттуда воротилась домой по

Schillerstrasse,

где живет Тургенев. Улица

премиленькая, с садиками, довольно красивая, но почему-то скучная.

Отсюда я отправилась на рынок и хотела купить яблоко в 3

Kreuzer,

но

случилось что у торговки не было сдачи, и пришлось заплатить все 6,

которые у меня были. Я не рассмотрела порядком и потому, когда

начала есть, то оказалось, что яблоко предрянное,— просто не стоило

покупать: кислое, твердое, решительная гадость. Пришла я домой, все

лежала на кровати и думала, как бы нам избавиться от нашего скверного

положения. Как мне все это надоело, я себе и представить не могу.

У меня все-таки есть какая-то надежда, что вот-вот как-нибудь все это

переменится, сделается лучше, сделается спокойно, как прежде. Я все

мечтаю о жизни с мамой. Мне это кажется так привлекательно, да и сама

мама представляется мне таким прелестным, милым существом, что

я просто благоговею перед ней. У меня до прогулки ужасно как болела

голова, но потом прошла, как только я вышла на воздух,— очевидно, что

мне непременно следует гулять, иначе у меня будет сгущаться кровь,

и я буду нездорова. Федя из читальни зашел в магазин колониальных

товаров, где ему верят, и попросил дать ему на 4 дня в долг. Хозяйка

тотчас же согласилась и поверила 1 фунт кофе,

фунта чаю, 1 свечку

и 2 фунта сахару, всего на 4 гульдена 16

Kreuzer.

Ну, слава богу, что мы

теперь хоть несколько обеспечены, хоть на несколько дней, провизией.

Господи, какая это худая жизнь au

jour

Среда, 31/19 июля

Сегодня я встала довольно рано, чтобы перевести Феде отрывок из

газеты, но так как долго дожидалась кофе, то меня сильно вырвало

желчью; при этом у меня ужасно как стесняется грудь, ужасно как

больно. Денег у нас всего оказалось сегодня 2 флорина, а за обеды не

заплачено за 4 дня,— дольше не отдавать невозможно. Федя прочитал

в газетах, что в

Sophienstrasse

есть какой-то господин, который покупает

и продает вещи, следовательно, может быть, он и принимает под залог.

Федя отправился, и, как он мне после сказал, оказалось, что это тот

самый старичишка, который купил у нас сапоги. Он обещал дать Феде за

пальто, и Федя пошел его к нему относить. За пальто он получил

6 гульденов, но тот написал очень бессмысленно, что продано не пальто,

a Baiton за 8 гульденов (2 гульдена проценту), и если не возьмут в течение

14 дней, то пальто останется у него. Этакой скверный старичишка, сделал

какое условие. Таким образом, у нас оказалось вместо наших 2-х гуль-

денов 8 гульденов. Тогда Федя начал говорить, что вот если бы теперь

сходить да поиграть, взяв с собою 2 гульдена, ну, непременно можно

выиграть: что за важность, если мы и проиграем из

— 2, т. е.

]

нашего

состояния. Так как Федя очень горячо принялся за эту мечту, то говорить

решительно было невозможно; это значило бы только его больше раз-

жечь. Но я советовала ему, если выиграет на два гульдена, то и уйти, но

он говорил, что это невозможно; одним словом, у него была мечта

выиграть ужасно много, ну, а если такая мечта водится, то положительно

можно знать, что ничего не выиграет. Так и случилось: поставил — проиг-

рал; даже, говорит, никто и не заметил, что я проиграл; да и разумеется,

ну кто заметит такие пустяки. Федя воротился в ужаснейшей досаде, но

это так надо было и ожидать, чего тут и печалиться. За три обеда отдали

Мари 3 гульдена, осталось тоже 3 гульдена на все расходы.

Вечером мы с Федей пошли сначала на почту, но, разумеется, ничего

не получили, а потом пошли к русской церкви, а от нее все выше и выше

на гору, которая находится за церковью, не знаю, как она называется.

Мне это гулянье вовсе не понравилось, потому что здесь зелени почти

совершенно нет, листья уже опали, так что вид решительно некрасивый.

Мы шли все дальше и дальше по дорожке, несколько раз садились на

деревянные скамейки и потом опять продолжали наш путь. У Феди

разболелось ухо, и он стал жаловаться на боль. Наконец, мы пришли на

самый верх, на вершину горы, где находится возвышение со скамейкой;

вокруг дерева тоже устроены скамейки; отсюда довольно хороший вид

на

Schwarzwald,

но все-таки не бог знает какой. Разговаривали мы тут

с Федей несколько времени и решили, что хоть у нас и денег нет, зато

хоть любовь есть, зато мы так любим друг друга. Потому что, может

быть, у других и деньги есть, и хотели бы любви, да ее нет. Я с ним была

совершенно согласна. Пошли мы вниз; Федя все время боялся, чтобы

мы как-нибудь не потеряли дорогу, но мы выбрались благополучно и,

наконец, у Trinkhalle

* разошлись. Федя подождал, пока я не сошла вниз;

я пошла домой, а он — в читальню. Пришла я домой и стала продолжать

чтение «Преступления и наказания», который давеча вынула из чемода-

* Со дня на день (фр.).

* Бювет у минерального источника (нем.).

на.

решила прочесть

еще раз,

хотя

уже

несколько

раз

читала. Чтение

произвело

на

меня очень хорошее впечатление,

так что я

была решитель-

но

восхищении

от

Фединого романа. Вечером

мы

вспоминали,

как

я прежде любила читать

его

произведения,

как

достала «Преступление

и наказание»,

каким жаром прочитала

его, и

многое, многое. Федя

также читал первую часть «Преступления»,

так что

вечер

у нас

быстро

прошел. Пока Федя

не

приходил

из

читальни,

я его

ужасно

как

ждала,

а когда пришел,

то

стала очень приветлива

угождала

ему. Из

этого

Федя вывел такое заключение,

что,

вероятно,

без

него

что-нибудь

да

сделала, вероятно, чашку сломала,

а вот

теперь, чтобы загладить

это,

стараюсь как-нибудь

нему подольститься. Как-то вечером

он

меня

очень дразнил

тем, что

говорил,

что

будет сечь Соню

или

Мишу,

что

надо правду сказать,

что он до них уже

давно добирается.

Это

было

ужасно смешно.

Он лег в

третьем часу; сначала ужасно стал

как

бранить-

ся;

мне

тотчас

же

пришло

на ум, не

попала

ли в

кровать

моя

шпилька,

когда

я на ней

ворочалась, потому

что я

очень люблю спать

на

Фединой

постели.

если попала,

то

разумеется, Федя будет сердит, потому

что

ему тотчас

же

представится,

что

шпилька могла попасть

ему в

глаз,

и пр.,

пр. Я не

расспрашивала,

но

поутру

он мне

сказал,

что не от

того

бранился.

Четверг,

1-го

августами

июля

Сегодня

мы

встали довольно поздно,

]

11-го; делать опять нечего,

решилась, чтобы

не

скучать, отправиться сегодня погулять. Было

уже

часов,

как я

стала приготовляться; взяла

я с

собою носовой платок,

чтобы

его

подрубить,

и все, что к

этому следует. Федя меня просил

не

ходить очень далеко;

обещала,

но не

сдержала своего слова.

пошла

по большой аллее, которая ведет

город

Gernbach,

потом поворотила

на

маленькую дорогу,

на

которой было написано: Teufel-Kanzel,

Wolfsschlucht,

Ebersteinburg. Я

присела

на

первой скамейке

стала шить,

мальчика какого-то спросила, куда ведет

эта

дорога.

Он мне

рас-

сказал,

и я

пошла.

На

следующей скамейке опять села

шила,

но

шитью

моему скоро

был и

конец:

сломала иголку,

другой

не

было, следова-

тельно, нужно было отдумать шить. Тогда

пошла побыстрее,

все по

широкой дороге, очень тенистой,

где

идти было чрезвычайно приятно.

Наконец, выбралась

я на

грязную дорогу

вдруг вдали услышала

страшные крики

ругательства.

пошла вперед

увидела,

что два

быка

везут

на

цепи большое дерево,

сзади

них

идут

два

поселянина

кричат

во

все

горло, помогая быкам везти.

остановила этих буянов,

и они

очень вежливо

мне

сказали,

как мне

пройти. Наконец, показался высокий

утес,

и я

подумала,

что это,

вероятно,

есть Kanzel,

против

его еще

другой такой

же. Я

села

тут на

скамейку

думала непременно спросить

у первого прохожего,

как

вдруг

из

лесу выходит какой-то господин

в одном жилете, сюртук

же

держа

на

руках. Было, действительно, очень

жарко,

потому такой поступок совершенно простителен,

но мне

было

как-то неловко спросить

него путь.

решилась идти

так.

Затем

я обошла

еще

большую скалу

и тут

узнала,

что это и

есть «Teufel-Kanzel

Amondeas».

пошла далее

и по

дороге всех спрашивала, сколько остает-

ся

до Ebersteinburg'a. Все мне

отвечали

—

полчаса, несмотря

на то, что

уже

прошла очень большое пространство,

бабы

так

даже непременно

прибавляли половину. Наконец,

дошла

до

дороги,

где

было указано

идти:

на Gernbach, на

Баден,

на Wolfsschlucht, Merkuriusberg и,

наконец,

на

Ebersteinburg. Я

отправилась

по

последней дороге, пока

не

дошла

до

гипсового распятия, которое стоит на перепутье двух дорог, одна — в

Altschloss,

а другая — в

Ebersteinburg.

Затем я вошла в деревушку под тем

же названием. Мне попадались навстречу дети, маленькие, довольно

красивые, но непременно с белыми головами, белыми, почти как сено

или лен. Ребятишек было очень много, а один карапуз так вез за собою

изломанную в голове и ногах лошадь. Я прошла все селение; в нем,

я думаю, есть домов 80 и 3 гостиницы. Церковь с часами и циферблатом,

но без стрелки. Наконец, я поднялась в гору и взошла на очень высокую

местность. Это и был

Ebersteinburg.

Но самый замок, как мне кажется,

еще древнее

Altschloss'a

Этот замок построен на неприступной скале

и обнесен еще второю стеною, довольно толстой, в которой были

сделаны бойницы, вероятно, для пушек. Как вообще были сложены эти

замки: между камнями решительно не было никакой замазки, так что

если бы путешественники любили увозить на память камни из такого

замка, то давным давно замок был бы расхищен, и теперь не было бы ни

одного замка в Европе. Но здесь главная башня,— вероятно, из боязни,

чтобы она не рассыпалась,— скреплена цементом, в окна же вставлены

рамы, для того, чтобы предохранить рассыпающееся здание. Тут же

в замке, в средневековых комнатах, устроена маленькая гостиница. Я за-

шла туда и спросила, нельзя ли достать молока; мне сказали, что можно

и что полуштоф стоит 6

Kreuzer.

Я боялась, чтобы мне не дали холод-

ного молока, потому что мне было ужасно жарко, и я боялась просту-

диться; но молоко оказалось теплым, именно такое, какое я люблю.

Я с большим удовольствием выпила кружку и спросила, можно ли здесь

пить кофе. Она отвечала, что сегодня нельзя, но в другой раз можно,

и что с каждого человека (за кофе вместе с хлебом и маслом) берут 12

Кг. Отдав ей назад кружку, я пошла было осмотреть замок, но сзади

меня пошел сторож; потом, когда я взошла по лестнице, оказалось, что

дверь на самом верху заперта. Это у них обыкновенно так делается. Он

мне отворил, и по деревянной внутренней лестнице мы взошли на самый

верх. Вид, действительно превосходный: Рейн очень ясно виден, хотя до

него,

как говорил сторож, три часа ходьбы. Тут же виднеется и город

Rastatt,

немецкая крепость. За Рейном идут Вогезы, но их за туманом не

было видно. С другой стороны городишки —

Siegbach,

еще какой-то

Rothenfels,

красная скала, потом кругом

Schwarzwald,

все прекрасные

в какой-то синеве горы. Вообще вид превосходный. Я полюбовалась

и сошла вниз и дала моему проводнику 6 Кг. Не знаю, был ли он этим

доволен, но что же мне делать, у меня самой не было больше. Потом

я вышла за ограду и села на скамейке под стеной, где и причесала мой

шиньон. Здесь я и позавтракала булкой, которая была у меня в кармане.

Отдохнув, я отправилась в путь. На дороге мне попался какой-то англи-

чанин или француз, не знаю хорошенько. Он ехал на осле и разговаривал

очень громко и шутливо с двумя мальчишками, которые шли сзади

и подгоняли осла. Выбралась я и в деревеньку и стала спрашивать

у одной довольно хорошенькой бабы в широкой соломенной шляпе, как

ближе пройти к Старому замку. Она мне растолковала, но я решительно

не поняла. Сошла я вниз, тут встретила другую женщину, которая

держала в руках очень миленькую девочку. Я с нею разговорилась, и мне

ее девочка очень понравилась. Звали ее

Louischen,

ей 3 года, но такая

милая, живая девочка, просто чудо, такая приветливая; нисколько не

затруднилась тем, что я чужое лицо, схватила мои пальцы, обвила

своими и не выпускает. Смеется она тоже много, так что мне пред-

ставилось, что если б мне предложили выбрать из всех детей лицо для

Сонечки,

то я

именно выбрала

бы это

милое, доброе, хорошенькое

личико,— так

оно мне

понравилось. Женщина

эта

сказала

мне, что

одна

я,

пожалуй,

не

найду,

а что

если

хочу,

то она

меня проводит

ребенком.

Но

за это

надо было платить,

потому

отказалась. Вероятно,

она

хотела меня провести

замок какой-нибудь ближайшей дорогой, потому

что

по

большой дороге, проезжей,

я и

сама отлично нашла. Дорога

тут

великолепная; видно было,

что это

была одна гора,

и что ее

перерезали,

чтобы сделать дорогу. Деревья большие, темные.

Я шла

очень доволь-

ная,

мне

было весело, право,

как

ребенку бывает,

так что я

даже почти

всю дорогу пела. Иногда попадались

мне

экипажи, ехавшие

замок

из

Alt-Schloss.

На

меня оглядывались,

как на

странность,

что

девушка одна

идет

лесу,

но мне

было горя мало. Вообще

моя

прогулка

мне

очень

понравилась.

даже

не

торопилась дойти поскорее

до

Старого замка:

я себе говорила,

что

ведь

когда-нибудь

да

приду. Наконец,

я и

пришла

в замок, прошла быстро террасу,

на

которой сидело очень много народу,

приехавшего сюда обедать.

Не

обратив

на них

внимания

и не

присев

даже

ни на

минуту,

отправилась

по

очень крутой дорожке вниз,

в надежде,

что я

могу где-нибудь

присесть;

но, на мое

горе,

как ни

подойду

скамейке, непременно

она

занята,

так что мне

пришлось идти

от замка

до

бассейна,

ни

разу

не

присев,

что

было довольно трудно,

тем

более,

что тут и

есть самые крутые места.

фонтанчика

немного

посидела;

тут

меня заинтриговал камень,

на

котором написано

«Sophienruhe»,

со

стрелой куда-то

в лес;

вероятно,

это

тоже куда-нибудь

ведет; непременно надо сходить

посмотреть,

что это за Sophienruhe.

шла

довольно быстро. Навстречу

мне

попадалось много народу,

потому

что

день сегодня превосходный

грех

им не

воспользоваться.

Когда

подходила

Новому замку,

то

пробило

часа, следовательно,

шла

всего-на-всего

от Ebersteinbourg'a до

Нового замка только

час,

потому

что,

когда

вышла

из

деревушки, было

на

часах

часа,

но,

может

быть, часы деревенские неверны. Если

так, то я

сделала очень много пути

в один

час.

Пришла

домой

5-го.

Федя лежал

на

постели

и, я

думаю,

с нетерпением ожидал обеда;

сейчас

же

послала

за

обедом

и с

удоволь-

ствием поела. Устать

почти совершенно

не

устала, хотя прошла доволь-

но большое расстояние. Пообедали

мы

очень дружно;

боялась сначала,

что Федя будет сердиться

на

меня

за

такое долгое отсутствие,

тем

более,

что

он

просил меня

не

заходить далеко;

но он

ничего

не

сказал,

но,

напротив, удивился,

как я в

такое короткое время успела столько пройти.

После обеда Федя пошел

на

почту,

а я

осталась дома,

но

просила

его не

распечатывать моего письма.

Он мне

принес нефранкированное.

Мне

вдруг представилось,

что

мама

не

может дать

нам

просимых денег,

но

с первых

же

слов мама пишет,

что

посылает

эти

деньги

следующей

почтой.

была очень рада,

что

Федя

не

распечатал письма, потому

что

тут Ваня опять пишет адрес С[усло]вой, хотя

я его уже и

знаю.

Тут,

вероятно, последовали

бы

расспросы: почему

и для

чего,

и так

далее;

вообще гораздо лучше,

что он не

распечатал. Милая мамочка,

как

я люблю

ее, мою

голубушку,

также Ваню, моего брата.

Как бы

я желала

им

теперь помочь.

Вот бы

теперь

мне

выиграть

200

рублей,—

сейчас

бы

послала

100

рублей моей голубушке, пускай

она

заплатит

Иеринеевичу

Как бы она

была рада, господи,

представить себе

нельзя,

другим

бы

заплатила, просто снова

бы

поправилась. Господи,

вот я и не

могу

ей

ничем помочь;

как мне это

больно

стыдно перед

нею.

Когда Федя ушел гулять,

то мне

сделалось

так

грустно

от

сознания,

что помочь нечем, при воспоминании ее доброты ко мне, что я ужасно

как плакала, ужасно долго и тяжело. Потом пришел Федя, выпили чаю;

у меня голова болела от прогулки, и от слез, и я раньше легла спать.

Федя был так нежен и добр со мною, и видно, что он меня любит, и я его

безумно люблю, но страшно люблю и мою добрую мамочку и так была

бы счастлива, если бы оба дорогие для меня существа были бы со мной

вместе.

Пятница, 2-го августа/21-го июля

Как сегодня меня раздосадовала хозяйка: она встретила меня в кори-

доре и сказала мне, что ведь я ей сказала, что деньги придут чрез два дня.

Я ответила, что получила письмо, и что деньги получу сегодня. Тогда она

мне сказала, что в августе месяце у них всегда дороже квартиры, потому

что зимой у них никто не живет, а, следовательно, нужно им взять

больше летом. Так как она получила прошлым летом 12 гульденов, то

теперь она нам уступает за 11 гульденов в неделю. Неправда ли, как это

хорошо? Как это низко! Она знает теперь, что у нас денег нет, так вот

и надо воспользоваться этим неимением денег и поприжать человека.

Если бы у нас были деньги, то мы бы непременно переехали, хотя бы нам

пришлось платить те же 12 гульденов, но не ей, по крайней мере, а другой

хозяйке. Потом она что-то ввернула о том, что Федя играет; не знаю,

почему она это знает, да я и вообще не поняла хорошенько, про что она

говорила. Я жалею, что у нас так мало денег, что мы не имеем возмож-

ности уехать: это было бы для нее самое лучшее наказание, потому что

я вполне уверена, что никто не наймет у нее квартиры: во 1-х, люди

обыкновенно ищут спокойствия, а тут кузница. Это мы только были

такие неразумные, что наняли квартиру, не разобрав, что внизу шумят

ужасно, ну, а другие будут поумнее нас; во 2-х, дети, которые кричат

невыносимо, так что будят меня в 6 часов утра каждый день, и я потом

никак не могу заснуть. Тогда бы она и припомнила нас и, вероятно бы,

пожалела, что польстилась на большой барыш и осталась ни при чем.

Как они все дурны! Вот, например, эта гадкая Мари: я ей уже с час назад

сказала, чтобы кипяток был готов, но она и до сих пор еще не приходила

за кофе, следовательно, когда она еще придет, да когда кофе прокипятит,

это еще час, а у меня ужасно как болит голова и есть хочется; я боюсь,

каждую минуту меня вырвет, и всему этому могла бы помочь какая-

нибудь чашка кофе, выпитая сейчас, между тем теперь я решительно не

знаю,

что делать и даже вот сейчас плакала,— так мне было обидно это.

Федя на нее за это рассердился, но рассердился и на меня, зачем я по

пустякам плачу. Какой он, право, нетерпеливый: ведь я не браню его,

когда с ним бывают припадки или когда он кашляет, я не говорю, что

это мне надоело, хотя, действительно, это меня заставляет страдать;

а вот он так не может даже снести того, что я плачу, и говорит, что это

надоело; как это нехорошо, право, зачем у него такой эгоизм. Мне было

очень досадно, и теперь я иногда об этом горюю, что в Феде именно

встретилось то качество, которого я так боялась в моем будущем муже,

это именно отсутствие семейственности. Да, это уже решено, что он

положительно не хочет заботиться о своей семье. Федя скорее будет

заботиться о том, чтобы Эмилия Федоровна бедная (эта глупая немка)

не нуждалась, чтобы как-нибудь Федя Д[остоев]ский не так много рабо-

тал,

чтобы Паше ни в чем не было отказу, между тем ему положительно

все равно что бы мы оба ни чувствовали, ему все равно, что у нас того

и другого нет,— этого он даже и не замечает. Наконец, так как я его жена.

следовательно, принадлежу ему, то из этого следует то, что он считает

меня как бы обязанной переносить все эти мелкие неприятности и лише-

ния. Положим, я бы ничего не сказала, если б действительно я знала, что

у него у самого нет, но когда я знаю, что мы нуждаемся для того, чтоб

не нуждалась Эмилия Федоровна и прочая компания, когда мой салоп

закладывается для того, чтобы выкупить салоп Эмилии Федоровны, то,

как хотите, очень нехорошее чувство рождается во мне, и мне ужасно

больно, что и в таком человеке, которого я так высоко ставлю и люблю,

и в таком-то человеке оказалась такая небрежность, такая непонят-

ливость, такое невнимание. Он говорит, что обязан помогать семье

брата, потому что тот помогал ему; но разве Федя не обязан также

в отношении ко мне, разве я не отдала ему свою жизнь, разве я не отдала

ему свою душу с полным желанием и с полной готовностью страдать для

того,

чтобы он был счастлив; он этого решительно не ценит, это так

и должно быть. Он не считает себя обязанным заботиться, чтоб жена его

была спокойна, чтобы каждую минуту не тревожилась о том, что завтра

нечего будет есть

. Как это нехорошо, как несправедливо! Я сержусь на

себя, зачем у меня такие дурные мысли против моего дорогого, милого,

хорошего мужа. Верно, я злая!

В 12 часов я отправилась на почту, и мне там сказали, что есть на мое

имя франкированное письмо, но что он мне его не отдаст, пока я не

принесу ему своего паспорта, а ведь прежде всегда выдавали мне, но то

был другой чиновник, а этот, верно, не такой доверчивый, а потому

и потребовал наш вид. Я воротилась домой за паспортом и пошла на

почту; мне тотчас же и выдали. Оказалось, что мама прислала нам полис

на 172 франка на Париж. Я зашла с почты к банкиру и предложила ему

разменять; он согласился, но сказал, что нужно будет вычесть 2 франка.

Я сейчас же не отдала, а сходила сначала домой. Это я сделала для

верности, чтобы Федя не подумал, что мне прислали больше, а я только

скрыла. Потом, посидев немного и отдохнув, я окончила письмо к Ване;

в начале оно было очень любезно и мило, но в конце, зная, что он сказал

о нашем адресе, я ужасно его обругала, так что вышло по пословице:

«начала за здравие, а кончила за упокой». Пошла я к банкиру, но его

самого дома не было; расплатился со мной его приказчик, дал мне 17

золотых десятифранковых монет. Я пошла домой; почти совсем дошла,

но вспомнила, что хотела купить катушку и иголок; купила все это

и вспомнила, что не отдала еще письма, и должна была отправиться на

почту. Идя туда, я заходила к одному сапожнику и показала ему свои

сапоги, которые непозволительно разорвались; но он покачал головой

и сказал, что следует принести их не на ногах, иначе он не может ничего

сделать, но ч^о, кажется, мои сапоги безнадежны и чинить их нечего,

вообще же он сказал, что на этой неделе и думать нечего о починке. Ну,

как же я буду ходить, если починить нельзя? Потом зашла в кондитер-

скую,

мимо которой постоянно прохожу с завистью, и купила там

пирожок сладкий, внутри сливки с орехом,— удивительный пирог, я не

знаю,

ела ли я что-нибудь подобное. Я так разлакомилась, что купила

еще такой пирожок и Феде для обеда. Но здесь они дороги, именно за

пирожок просят 6 Кг., около 6 копеек, это довольно дорого: у нас

и в самых лучших булочных продают за 5 копеек. Я пришла домой

и рассчитала, сколько у нас денег. Федя на меня сегодня что-то сердит;

он встал, взяв 3 десятифранковые монеты, и сказал мне, что берет мои

деньги, чего прежде никогда не было, потому что мы уже решили никогда

не говорить ни мои, ни

твои

деньги, а всегда общие. Он ушел и, как

я потом узнала, пошел отдать деньги

флорина

и 16 Кг. за

сахар

и прочее,

что он

недавно забрал

магазине.

Я в это

время занималась

стиркою платков;

они

новые

нужно было все-таки вымыть, чтобы

они

не были

так

накрахмалены. Федя воротился домой через

час и

ничего

мне

не сказал,

но я

заметила,

что он был

чем-то расстроен; потом

он мне

сказал,

что

проиграл

талеров;

что у

него

уже

было

талеров,

но он не

удовольствовался

проиграл

свои.

стала

его

утешать, чтобы

он не

сокрушался. Потом

мы

пообедали,

тогда Федя

мне

сказал,

что

берет

те

деньги, которые назначены

на

выкуп пальто,

но

пальто

не

выкупит,

а пойдет играть.

Что с ним

было делать,—

я ему

дала;

меня тогда

осталось

монет.

была вполне уверена,

что он

проиграет,

но

дала,—

что

же

делать;

это еще не

важность,— у меня

еще

довольно останется,

чтобы жить.

Он

просил меня подождать

его

один

час,

чтобы

со

мной

идти гулять.

В 7

часов Федя, действительно, пришел

принес

мне

мелкого винограду

< > и

груш.

Он мне

сказал,

что ему

некоторое время

везло,

и у

него было

уже до 40

талеров,

но он

тогда начал ужасно

как

рисковать

осталось всего

21, с

которыми

он и

ушел.

Он

вернул

мне

взятые

меня

талеров

оставил себе

11. Я

была этому чрезвычайно

как рада; теперь, если считать,

у нас

было

198

франков, значит, больше,

чем прислано было сегодня мамою;

а к

тому

же уже

отдан долг

за

кофе.

Федя тотчас

же

просил меня идти гулять,

и мы

отправились,

но

сначала

зашли

за

табаком,

Федя

на

выигрыш купил себе

две

сигары, которые

он

уже

давно

не

курил. Здесь

увидела карты,

и так как мы

давно

собирались купить

Федей,

то он мне и

купил. Стоят

они 30

Kreuz,

и, как

он сказал, самые лучшие. Показал

он нам и

другие, поменьше,

но эти

были лучше,— все тузы были окружены изображениями баденских мест-

ностей,

но до

того непохожих,

что

решительно разобрать было невоз-

можно.

Тут

были

еще

карты

Lenormand

гадательные, маленькие, стоят

тоже

30 Кг.: я их

непременно куплю

из

любопытства. Потом

мы от-

правились гулять

Старому замку, потому

что мне

давно хотелось

узнать,

что это за Sophienruhe,

надпись которой находится

на

камне.

Мы

и пошли туда,

но

подошли

фонтанчику

так

поздно,

что не

решились

идти отыскивать

это

неизвестное

нам

место. Посидели несколько време-

ни

фонтанчика,

и так как мне

хотелось очень пить,

то я и

напилась

с руки, вместо чарки,

что

было ужасно

как

неудобно, потому

что

вода

проливалась гораздо раньше,

чем я

успевала поднести

ее ко рту.

Потом

мы пошли назад

толковали

о том, что как бы

было хорошо, если

бы

нам возможно было

бы

выигрывать

по 2

талера

день,— тогда

мы

могли

бы

понемногу выкупить наши вещи

преспокойно дожидаться

Катковских денег.

Но

ведь

это

невозможно:

Феди решительно

нет

настолько характера, чтобы остановиться, когда

он

выиграет

талера;

у него сейчас

же

является мысль,

что вот

следует выиграть

не 2, а, по

крайней мере,

50,

сейчас

же

начинается мечта

тысячах,

чрез

это

решительно

все

теряется; между

тем, я

вполне уверена, будь

он

скромнее

со своими желаниями,

то

непременно

бы

начал выигрывать понемногу,

и, таким образом,

мы бы

могли жить

не в

такой бедности,

как

теперь.

Долго

мы

рассуждали,

что мне

следует купить башмаки;

я,

разумеется,

не сказала,

что

отдала свои сапоги починять,

так как

Федя

не

любит

старых сапог.

Да

боюсь,

что во

всяком случае деньги будут проиграны,

так лучше хоть

бы

обеспеченной

на

счет обуви

и не

ходить

так, как

я ходила, тщательно скрывая свою ногу. Когда

мы

подходили

дому,

то

Феде пришло

на ум

купить сыру;

тут я

попросила

его

купить

ветчины,

потому

что я

давно

уже

мечтала

о том, как мы

купим ветчины,

и как