Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

рованный текст: на первой указан 1894 год (вся эта тетрадь однородна по

чернилам и почерку: можно думать, что она не только начата, но

и закончена без большого перерыва)

, во вторую тетрадь расшифрован-

ный текст начал заноситься в 1897 г., но эта тетрадь, как и надпись на

ней, заполнялась не сразу, что заметно по перемене чернил и пера.

В надписи: «Дневник записывался стенографически. Переведен и перепи-

сан чрез 30 лет, в конце 1896 г. Затем переписывание было возобновлено

летом 1909 г., зимою 1912 г. Книга содержит „Дневник", начиная

с 10 июня/22 июня 1867 г. до 24/12 августа 1867 года» — слова, выде-

ленные нами курсивом, приписаны другими чернилами. Меняются по-

черк и чернила трижды и в тексте расшифровки (одни до записи 3 июля,

затем до 22 /10 июля и от этой даты до конца). Таким образом, до зимы

1911/12

1*. вторая тетрадь была заполнена на две трети, а закончена

лишь этой зимой

. Именно текст этих двух тетрадей был издан в 1923 г.

Н. Ф. Бельчиковым

По приведенному выше сообщению А. Г. Достоевской в одном из

набросков «Воспоминаний», она вела дневник за границей примерно год.

Нельзя сомневаться в том, что при работе над воспоминаниями ей были

хорошо известны хронологические рамки стенографических записей, ко-

торыми она пользовалась. Поэтому следует исходить из того, что днев-

ник велся с апреля 1867 г. примерно по февраль-март 1868 г. Такой же

срок ведения дневника А. Г. Достоевская назвала в одном из данных ею

для печати интервью

Каков же был первоначальный объем заграничного дневника

А. Г. Достоевской и в каком соотношении с ним находится расшиф-

рованная и изданная в 1923 г. его часть?

Самые ранние свидетельства об этом содержатся в письмах Достоев-

ского из Женевы. В письме к племяннице С. А. Ивановой он писал

11 окт. / 29 сент. 1867 г.: «Анна Григорьевна оказалась чрезвычайной путе-

шественницей: куда ни приедет, тотчас же все осматривает и описывает,

исписала своими знаками множество маленьких книжек и тетрадок...»

;

в августовском письме того же года к А. Н. Майкову: «Для нее, например,

целое занятие пойти осматривать какую-нибудь глупую ратушу, записы-

вать,

описывать ее (что она делает своими стенографическими знаками

и исписала 7 книжек)...»

Отсюда следует на первый взгляд, что еще до

приезда в Женеву дневник А. Г. Достоевской должен был занимать не

менее семи книжек, за год же их число должно было значительно возрасти.

Однако данные, извлекаемые из самого дневника и из тетради завеща-

тельных распоряжений, заведенной А. Г. Достоевской в 1902 г. и попол-

нявшейся ею в течение последующих десяти лет, противоречат этому

предположению.

Расшифрованная и изданная часть дневника охватывает, как мы

указывали выше, время с середины апреля до середины августа 1867 г. Во

второй тетради расшифровки А. Г. Достоевская пометила переход от

одной стенографической книжки к другой: на с. 140 стоит «Конец первой

Российский государственный архив литературы и искусства (далее РГАЛИ). Ф. 212.

On. 1. Ед. хр. 148. Л. 1; см. также Дневник. С. 5.

Там же. Ед. хр. 149. Л. 1; Дневник. С. 141.

Достоевская А. Г. Дневник.

Измайлов А. А. У А. Г. Достоевской (к 35-летию со дня кончины Ф. М. Достоевского)/

/Биржевые ведомости, 1916, 28 янв., №

15350.

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Т. 28, кн. П. С. 223.

Там же. С. 205.

книжки»,

на с.

141—«Начало второй тетради»

. Таким образом,

за

первые четыре месяца жизни

за

границей дневник занимал

не

«множест-

во»

даже

не «7»

записных книжек,

всего лишь

две.

Это совпадает

выводами, вытекающими

из

записей

А. Г.

Достоев-

ской

тетради завещательных распоряжений, озаглавленной

«En cas de

mort ou

d'une

maladie

grave»

(«На

случай моей смерти

или

тяжелой

болезни»). Здесь содержится следующее распоряжение (слова, выделен-

ные нами курсивом, вписаны позднее карандашом):

«О

тетрадях, записан-

ных мною стенографически.

числе оставшихся после меня тетрадей

найдутся две-три-четыре, исписанные стенографическими знаками.

В этих тетрадях заключается Дневник, который

вела

выезда нашего

за

границу

в 1867 г. в

течение полутора

лет.

Часть дневника была мною

переписана года

два

тому назад

(та

тетрадь, которая находится

несгора-

емом ящике

Музее

). Остальные тетради

прошу уничтожить,

так как

вряд

ли

найдется лицо, которое могло

бы

перевести

стенографического

на обыкновенное письмо.

делала большие сокращения, мною приду-

манные,

следовательно, лицо переписывающее всегда может ошибиться

и списать неправильно.

Это

во-первых. Во-вторых,

мне

вовсе

бы не

хотелось, чтоб чужие люди проникали

нашу

с Ф. М.

семейную интим-

ную жизнь.

потому настоятельно прошу уничтожить

все

стенографи-

ческие тетради»

На

соседнем чистом листе карандашом

же

добавлены

сведения

об уже

известной

нам

расшифровке части этих тетрадей.

Эти

приписки сделаны, таким образом,

концу работы

над

расшифровкой,

зимой

1911/12 г.

Несомненно, этим объясняется

уверенно надписанное

А.

Г.

Достоевской карандашом точное число «четыре»

над

сделанным

прежде неопределенным указанием

—

«две-три» тетради.

Следовательно,

концу жизни

у А. Г.

Достоевской сохранились четы-

ре стенографические книжки дневника:

две из них она

расшифровала

(вторую, может быть,

не

доведя

до

конца), другие

две

оставались только

в стенографическом виде.

1920-х годов

и до

сравнительно недавнего

времени была известна только расшифрованная часть, вопрос

судьбе

остальных книжек

не

рассматривался

Однако через несколько

лет,

когда часть архива Достоевского была

передана

из

Исторического музея

отдел рукописей Государственной

библиотеки СССР имени

В. И.

Ленина,

в ней

были обнаружены

две

стенографические записные книжки

А. Г.

Достоевской, содержавшие так-

же некоторые записи обычным письмом. Последние позволили датиро-

вать

их 1867—1868

годами

заподозрить

в них

оригинал заграничного

дневника

Но ни

соотнести

их с

изданием,

ни

даже установить

их

последовательность было нельзя: никто

не мог

прочесть стенограмму.

Достоевская

А. Г.

Дневник.

С.

192—193.

В Историческом музее

Москве,

где А. Г.

Достоевская основала первую музейную

комнату Достоевского. Здесь,

как

видим, указывается иной срок: полтора года,

на наш

взгляд

—

преувеличенный

объясняющийся

тем, что в 1902 г.

дневник

не был

прочитан

А.

Г.

Достоевской

до

конца.

«Воспоминаниях»

(с. 152)

срок возрастает

уже до

«полу-

тора-двух»

лет, что

вообще кажется маловероятным:

этом случае число книжек должно

было быть совсем иным.

РГАЛИ.

Ф. 212. On. 1. Ед. хр. 224.

На существование остальных стенографических дневников

оставшемся после

А. Г. До-

стоевской архиве глухо намекнул лишь

А. С.

Долинин;

своей статье «Достоевский

и Суслова»

он

писал

в 1925 г.:

«Быть может, удастся когда-нибудь расшифровать

дальнейшие стенографические записи

А. Г. ...» (Ф. М.

Достоевский: Статьи

материалы.'

Сб.

2. С. 250).

РГБ.

Ф. 93.

Разд.

III, 5. 15а и 156.

Так обстояло дело до середины 1950-х годов, когда было начато состав-

ление сводного каталога рукописей Достоевского, хранящихся в крупней-

ших архивохранилищах страны

. В связи с этим по инициативе академи-

ка M. П. Алексеева в Пушкинском доме в Ленинграде была предпринята

попытка расшифровать хранившиеся там стенографические записи

А. Г. Достоевской, как предполагалось, сделанные под диктовку писа-

теля и являвшиеся, таким образом, частью его творческого наследия

(оказалось, что это были отрывки из «Дневника писателя»). За эту работу

взялась ленинградская стенографистка Ц. М. Пошеманская. Она начала

с того, что изучила учебник стенографии Ольхина, по которому училась

А. Г. Достоевская, но убедилась, что этого недостаточно. Указание

А. Г. Достоевской на свои особые приемы стенографии было верным.

Казалось, что придется отступиться. Но тут В. С. Нечаева, руководи-

вшая работой над сводным каталогом, подсказала Пошеманской мысль

сличить расшифрованный дневник с неразгаданными еще стенографиче-

скими книжками А. Г. Достоевской. Сличение позволило ответить сразу

на несколько вопросов. Во-первых, выяснилось, что одна из записных

книжек соответствует первой из двух расшифрованных Анной Григорьев-

ной книжек дневника, вторая же оказалась нерасшифрованной; она охва-

тывала последующий период — жизнь в Женеве с 24 авг. / 5 сент. по

31 декабря 1867 г. Во-вторых, был получен достоверный ключ к стено-

графической системе автора.

Овладев им, составив словарь применявшихся А. Г. Достоевской со-

кращений, Ц. М. Пошеманская расшифровала и стенограммы из Пуш-

кинского дома

, и эту, доселе неизвестную часть ее дневника. Одно-

временно выяснилось и еще одно немаловажное обстоятельство: выбо-

рочная проверка показала, что первая книжка была не просто расшиф-

рована А. Г. Достоевской, а отредактирована ею, и в некоторых ме-

стах— очень значительно. Появилась необходимость новой расшифров-

ки,

что и было выполнено Ц. М. Пошеманской (гораздо позднее, уже для

настоящего издания)

Таким образом, до нас дошел текст трех из предполагаемых первона-

чальных четырех книжек стенографического дневника А. Г. Достоевской.

Недостающая четвертая могла быть последней — это соответствовало

бы утверждениям автора о том, что дневник велся в течение года или

полутора лет; могла она быть и промежуточной: между последней

записью второй из расшифрованных А. Г. Достоевской книжек, стено-

графический оригинал которой не сохранился, и первой записью третьей

книжки—лакуна в 12 дней (переезд из Базеля в Женеву и начало жизни

здесь);

однако вероятнее всего, недостающий текст находился во второй

книжке, но не был расшифрован Анной Григорьевной, так как не поме-

стился во второй тетради расшифровки, заполненной до конца. Выйти из

этой альтернативы не удастся, если не обнаружатся впоследствии утра-

ченные вторая и четвертая книжки дневника.

Описание рукописей Ф. M. Достоевского/Под ред. В. С. Нечаевой. М., 1957.

Расшифровку глав из «Дневника писателя», биографии Достоевского, личных и деловых

писем А. Г. Достоевской см.: Лит. архив, 1961, № 6.

О работе Ц. M. Пошеманской над расшифровкой стенографических текстов А. Г.

Достоевской см. также: Подвиг стенографистки //Известия, 1959. 3 июня; Для меня самая

интересная!//Смена, 1970. 27 дек.; послесловие Б. С. Мейлаха к публикации расшиф-

рованной ею же статьи Д. И. Менделеева «Какая же Академия нужна в России» (Новый

мир,

1966, № 12. С.

197—198);

предварительную публикацию Женевского дневника А. Г.

Достоевской (Лит. наследство. М., 1973. Т. 86).

Но как же быть с сообщениями Достоевского об исписанных еще

в Дрездене и Бадене «множестве» или «семи» книжках? Объяснение этому

находится в самом дневнике. Данные о количестве книжек, извлекаемые

из писем Достоевского, относятся, несомненно, не только к дневнику, но

и к другим записным книжкам, куда его жена записывала интересова-

вшие ее сведения о достопримечательностях, произведениях искусства

и книгах.

Наличие в ее обиходе таких особых книжечек в дневнике отмечено

дважды. 12/24 мая, рассказывая о посещении Дрезденской галереи,

она пишет: «Со мною была моя книжечка, и я сделала некото-

рые замечания о годе рождения художников и о тех картинах, которые

на меня произвели особенное впечатление». Проверка стенографи-

ческой книжки дневника, где находится эта запись, показала, что ни

в тексте ее, ни на каких-либо чистых листах подобных «замечаний»

нет. Ясно, что для них использовалась другая, не дневниковая книжеч-

ка. В другой раз (6/18 июня) А. Г. Достоевская замечает в дневнике

о том, что она «вписывала в свою книжечку» конспект романа

В.

Пого «Отверженные». В стенографическом тексте такого конспекта

тоже нет

Вернемся теперь к 1894 г., когда А. Г. Достоевская начала расшиф-

ровывать свой заграничный дневник и переписывать его своим краси-

вым, аккуратным почерком в толстую тетрадь. В тексте очень мало

помарок и исправлений; кажется, что стенографистка передает стено-

графический текст обычным письмом, нисколько не затрудняясь его

прочтением и не внося в него никаких изменений. Это впечатле-

ние,

однако, обманчиво: перед нами, без сомнения, перебеленный

текст. Ему предшествовал черновик расшифровки, подвергшийся зна-

чительной авторской правке, а впоследствии, вероятно, уничтоженный

за ненадобностью. Это становится очевидным при первой же попыт-

ке сличения расшифрованного А. Г. Достоевской текста с его стеногра-

фическим оригиналом. Такую возможность, как было уже сказано, пре-

доставило нам наличие текста первой книжки дневника в обоих этих

видах.

Исправления, внесенные А. Г. Достоевской в текст первой книжки

дневника, настолько обильны и так существенно меняют его, что извест-

ный до сих пор изданный текст этой книжки нужно считать не расшиф-

ровкой, а второй и сильно отличающейся редакцией. Рассмотрим же,

в чем состояла эта работа над текстом.

Читателям «Дневника» А. Г. Достоевской хорошо знакомы сделан-

ные ею подстрочные примечания, разъясняющие различные факты или

комментирующие упоминаемых лиц

. Тщательные оговорки автора

в примечаниях о том, что они «позднейшие», доказывают как будто, что

весь остальной текст принадлежит оригиналу дневника. В действитель-

ности это совсем не так. Во-первых, такие разъяснительные примечания

выявляются и в остальном тексте, даже без сверки с оригиналом днев-

ника, легко обнаруживая свою асинхронность ему. В самом деле, вряд ли

кто-нибудь в дневнике, написанном для себя, станет разъяснять себе, кто

такие упоминаемые им лица, как это сделано Анной Григорьевной в сло-

вах: «Здесь Федя дал мне прочесть письмо Андрея Михайловича (Досто-

Ср.

наст, изд., с. 69.

См.

напр.: «Мария Григорьевна Сватковская, моя сестра. Поздн. примечание» (Досто-

евская Л. Г. Дневник. С. 41 и подобные же на с. 64, 71 и др.).

евского, брата Феди)...»

Это разъяснение вполне могло бы быть поме-

щено среди «позднейших» примечаний, под строкой. Можно сказать — и

это верно,— что А. Г. Достоевской просто не удалось последовательно

провести систему своих примечаний. Однако эта непоследовательность

не случайна. Она возникла в результате общей тенденции автора ввести

свои многочисленные позднейшие дополнения и изменения в текст днев-

ника, тщательно имитируя при этом характер непосредственной днев-

никовой записи

Смысловые изменения шли по нескольким направлениям. Наиболее

важные из них касались личности Достоевского, его идейных позиций,

его отношения к современности, особенностей его характера и поведения.

Живые и необдуманные записи дневника 1867 г., где Анна Григорьевна

фиксировала слова и поступки мужа, какими они были, или, точнее,

какими виделись ей тогда, разительно противоречили тому цельному

христианско-монархическому образу, в котором представлялся ей Досто-

евский к концу его жизни и каким она желала теперь представить его

другим. В самом деле, что делает Достоевский, едва переехав границу

России? Бросается в книжные лавки, настойчиво покупая и с жадностью

читая издания вольной русской печати. Просто вычеркнуть это из днев-

ника А. Г. Достоевская не могла; она свято соблюдала свой долг — сбе-

речь и сохранить для потомства факты жизни писателя; о чтении им

Герцена она бегло упомянула даже в «Воспоминаниях». Мы увидим

далее, что она позволяла себе просто устранять лишь интимно-семейные

факты. Но объяснить по-своему интерес Достоевского к Герцену и его

трудам она все-таки желала. И тут в текст дневника вносится разъяс-

нительная фраза: «Федя решился перечитать все запрещенные издания,

чтобы знать, что пишут за границей о России. Это необходимо для его

будущих произведений»,— фраза, ставшая впоследствии широко извест-

ной и постоянно цитировавшаяся, как часть дневника 1867 года, как

отзвук собственного отношения Достоевского к вольной печати в то

время

Подобным же образом объясняется позиция Достоевского и по дру-

гим, существенным для миропонимания Анны Григорьевны вопросам.

Так, дневник не оставляет сомнений в равнодушии Достоевского к церк-

ви,

в то время как его молодая жена в каждом городе находила право-

славную церковь и считала необходимым ее посещать. Достоевский не

только ни разу не сопровождал ее, но и выражал недовольство ее

усердием: в подлинной записи от 28 мая/9 июня А. Г. Достоевская рас-

сказывает, как сурово встретил ее муж по возвращении из церкви и вы-

говаривал ей, что она, торопясь к обедне, не прибрала в доме; в расшиф-

ровку вслед за этим вносится «оправдательное» разъяснение: «Федя

чрезвычайно любит порядок и всегда его поддерживает». В другом месте

(30/18

июня) подлинная запись: «Сегодня я хотела идти в церковь, но

Федя сказал, что это можно и отложить, и я осталась» — заменяется

другой: «Сегодня я хотела идти в церковь, но опоздала и очень жалею»

«Оправдательными» разъяснениями сопровождается и известная чи-

тателям «Дневника» А. Г. Достоевской сцена в русском консульстве

Там же. С. 111. Подобные вставки легко обнаруживаются и по способу изложения,

характерному для позднейших лет и никогда не встречающемуся в подлинном дневнике

1867 г. (например, наименование мужа «Ф. M.» вместо «Федя» — см. с. 57).

См., напр., наст. изд. с. 18 и 19.

См. наст, изд., с. 62.

См. наст, изд., с. 108.

14 А. Г. Достоевская

в Дрездене, дающая такие важные штрихи для представлений о психоло-

гии и общественном сознании писателя. Мы остановимся позднее на его

мировоззрении и душевном состоянии в первые месяцы жизни за гра-

ницей; здесь нужно отметить только, что в Достоевском, не принима-

ющем западной буржуазной цивилизации, идеализирующем издалека

русскую действительность, едва он сталкивается с реальным русским

чиновником в консульстве, этом островке русской жизни в чужой стране,

мгновенно просыпается тот великий бунтарь и разоблачитель этой дей-

ствительности, каким он был всегда. Поэтому правка, которой А. Г. До-

стоевская подвергает подлинную запись об этом инциденте, представляет

большой интерес

. Здесь и оправдания его поведения недавним припад-

ком, и попытки смягчить происшедшую затем между супругами сцену,

и стремление исключить из текста свое тогдашнее осуждение поведения

мужа.

Наконец, еще одна характерная деталь. Как известно, во время пре-

бывания Достоевских в Дрездене польским эмигрантом Антоном Бере-

зовским было совершено в Париже покушение на Александра II. Отноше-

ние Достоевского к Александру II в это время достаточно выяснено по

его собственным письмам и произведениям. Запись в дневнике

А. Г. Достоевской также не оставляет сомнений в том, как это событие

взволновало Достоевского; однако текст этой записи, как ей впоследст-

вии показалось, недостаточно демонстрировал верноподданные чувства

мужа. Поэтому в него еще раз добавляется: «Федя был страшно взвол-

нован», «Государь остался невредим. Слава богу, какое счастье для всех

русских» и, наконец, «Федя был страшно взволнован известием о покуше-

нии на жизнь государя; он так его любит и почитает».

Другое направление редакционных изменений связано с особенностя-

ми характера и поведения Достоевского в семье и общественных местах.

С одной стороны, А. Г. Достоевской хотелось устранить все то, что

могло представить его человеком несправедливым, раздражительным,

угрюмым, мелочным в быту и денежных расчетах, грубым по отноше-

нию к жене и окружающим: может быть, потому, что она иными, более

объективными глазами смотрела из старости на факты тогдашней жизни,

может быть — и на наш взгляд, скорее всего,— потому, что это не

укладывалось в рамки ее концепции непогрешимой личности. С другой

стороны, почти невозможно было «выпрямить» эти черты, не задевая

проблемы своих взаимоотношений с мужем и не переосмысляя в ущерб

себе какие-то собственные черты. В поисках выхода из затруднений

А. Г. Достоевской во многих случаях пришлось стать на этот последний

путь.

Читатель заметит, как часто в рассказах о супружеских ссорах

авторские исправления перемещают акценты и переносят вину мужа на

жену

. Вот один мелкий, но выразительный пример

. 18 апреля 1867 г.

А. Г. Достоевская впервые оказалась в зарубежном городе —

Берлине.

Супруги отправляются на первую прогулку; на улице они ссорятся, и, как

рассказано в изданном «Дневнике», «я повернулась и быстро пошла

в противоположную сторону. Федя несколько раз окликнул меня, хотел

за мной бежать, но одумался и пошел прежнею дорогою»

. Судя по

Наст, изд., с. 105.

' См., напр., с. 8, 65, 94.

К нему мы вернемся еще раз позднее, при выяснении соотношения дневника и вос-

поминаний.

Дневник. С. 12; наст, изд.,с. 8.

подлинному дневнику, дело обстояло

как раз

наоборот:

не

взбалмошная

девочка, вспылив, убежала

от

мужа,

а он

бросил

ее

одну

на

улице

незнакомого города, рассердившись

на то, что у нее

«худые перчатки».

Правда,

как

показывает дневник,

по ее же

вине

— в

ответ

на ее

колкость.

Последовательно устраняет

А. Г.

Достоевская

из

дневника упомина-

ния

вспышках гнева

резкости мужа, заменяя подробности подлинника

глухими замечаниями типа: «Федя

был

сегодня весь день очень раз-

дражителен»

—

или

вовсе вычеркивая детальное изложение своих ссор

ним.

Заметив, очевидно,

при

чтении дневника,

что в нем

слишком часто

встречаются рассказы

столкновениях Достоевского

кельнерами

тор-

говцами из-за чаевых

сдачи,

она

тщательно расставляет

соответству-

ющих местах «оправдательные» фразы вроде: «Нас всегда возмущает

это

мелкое мошенничество,

тем

более,

что мы

всегда отлично даем

на

чай»

или «Конечно,

это

пустяки,

тем не

менее досадно, когда

на нас

смотрят

как

на

дурачков, которых легко можно обмануть»

Особую линию вставок

исправлений составило стремление

А.

Г.

Достоевской отчетливее представить

дневнике безоблачное сча-

стье своей семейной жизни. Поэтому

в нем —

иногда очень неожиданно

без

связи

предшествующим текстом

—

появляются вставки: «Все

эти

дни

страшно счастлива»

или

«Дорогой

мой

Федя,

как я его

люблю!»

Устраняя

из

дневника

(что

совершенно естественно) многочисленные

подробности, касающиеся здоровья мужа

интимных сторон жизни,

Анна Григорьевна сохраняет

тем не

менее рассказы

«страстных проща-

ниях» перед сном, сопровождая

их

вставками, объясняющими

их как

минуты особой душевной близости: «Надо сказать,

что я

довольно рано

ложусь. Федя

же

сидит

до

двух часов

позже. Уходя спать,

он

будит

меня, чтобы «проститься». Начинаются долгие речи, нежные слова, смех,

поцелуи,

и эти

полчаса

—

час составляют самое задушевное

счастливое

время нашего

дня. Я

рассказываю

ему сны, он

делится

со

мною своими

впечатлениями

за

весь день,

и мы

страшно счастливы»

Есть,

впрочем,

вставки другого рода, являющиеся,

сущности,

вкраплениями

текст дневника воспоминаний

(см.,

например, вставку:

«Я прочла „Les

Miserables", эту

чудную вещь Виктора Гюго. Федя

чрезвычайно высоко ставит

это

произведение...»

т.д.

или:

«Всю

дорогу весело

оживленно разговаривали. Целый новый

мир

открылся

перед моими умственными очами!»

Еще одно направление смысловой правки

—

это реабилитация

А.

Г.

Достоевской самой себя, какой

она

могла предстать

этом

раннем дневнике. Долгий путь умственного

нравственного развития

отделял

ее от не

слишком образованной девушки

1867 г. со

столь

отчетливыми следами

в ее

привычках

поведении мещанских черт

ее семьи.

Из

дневника устраняются грубые выражения

(о

слугах

в го-

стинице: «олухами ужасными» заменяется «странными людьми»;

слу-

жанке

Дрездене: «немецкая харя Ида» заменяется «старая Ида»,

в ссоре

мужем произнесенные

ею

слова «подлая тварь» просто

Наст,

изд., с. 104.

Наст,

изд., с. 19.

Наст,

изд., с. 26.

Наст,

изд., с. 18.

Наст,

изд., с. 69.

Наст,

изд., с. 24.

Наст,

изд., с. 69.

Наст,

изд., с. 17.

вычеркиваются), исправляются ошибки в правописании слов, особенно

иностранных (фамилии художников, например), вносятся уточнения в на-

звания произведений живописи и музыки (вместо «Тициана Спаситель» —

«Zinsgroschen, Христос с монетою», как эта картина называлась в ка-

талогах). Естественно, что еще более существенной правке подвергаются

те места подлинного дневника, где откровенно рассказано о поступках,

рисующих его автора в невыгодном свете. Так, изменен весь эпизод

с найденным ею в кармане у Достоевского письмом А. П. Сусловой.

«Карман» заменен «письменным столом», совершенно удалена из текста

история о том, как распечатанное письмо вновь запечатывалось, чтобы

утаить факт его вскрытия. В записи от 30 мая/11 июня, начинающейся

сообщением о припадке у Достоевского, в изданном тексте следует:

«Бедный Федя, как мне его ужасно жаль. Я без слез не могу видеть

его ужасные страдания!» В подлиннике этих двух фраз нет. Строки

стенограммы, находящиеся на их месте, тщательно вычеркнуты теми

же черными чернилами, какими через много лет написана расшифровка

этого текста. Однако то, что удалось теперь прочесть, достаточно

ясно показывает, что вставленные фразы совсем не соответствовали

ее чувствам в ту минуту: А. Г. Достоевская воспользовалась бессо-

знательным состоянием мужа, чтобы прочесть полученное им накануне

и тревожившее ее письмо Сусловой

Кроме рассмотренной нами смысловой правки, весь текст дневника

подвергся существенной литературной редакции, имевшей целью превра-

тить иногда несвязное, полное стилистических погрешностей, неудачных

оборотов, незаконченных и неразъясненных мыслей повествование — что

так естественно в записях для себя — в связный, гладкий, единый в лите-

ратурном отношении рассказ.

Мы видим, таким образом, что редакция, которой А. Г. Достоевс-

кая подвергла свой дневник, была очень значительной. Не располагая

стенографическим оригиналом второй его книжки, мы не можем, разумеет-

ся,

проследить ее правку на всем протяжении и этой части текста, как это

было сделано для первой. Однако можно с уверенностью сказать, что

и вторая книжка исправлялась подобным же образом. Опираясь на опыт

сравнительного анализа первой книжки, можно обнаружить в тексте

второй по их характерному тону «разъяснительные» или «оправдатель-

ные» вставки (см., например, в записи от 21 июля/2 августа после резкой

филиппики против родных мужа и его самого, равнодушного, по ее

мнению, к ее нуждам и запросам,— неожиданную, явно фальшивую

концовку: «Как это нехорошо, как несправедливо! Я сержусь на себя, зачем

у меня такие дурные мысли против моего дорогого, милого, хорошего

мужа. Верно, я злая!»)

Большая часть второй книжки дневника относится ко времени пребы-

вания Достоевских в Баден-Бадене — времени, поистине трагическому

в их тогда еще недолгой семейной жизни, когда околдованный рулеткой

Достоевский проигрывался дотла, доводя себя и жену до состояния

полной нищеты. Атмосфера в семье должна была становиться в эти дни

все тяжелее и тяжелее: издерганный лихорадкой игры Достоевский и раз-

деляющая с ним эти мучения жена, тяжело переносившая к тому же

первые месяцы беременности, вряд ли удерживались от ссор, вспышек

гнева и взаимной брани. Однако все эти драматические события изложе-

Наст. изд., с. 77.

Наст, изд., с. 175.

ны

в том же

гладком, лишенном резкостей

грубости духе,

каком была

отредактирована первая книжка дневника.

Любопытно,

что в

первых записях

об

игре

на

рулетке

Бадене

А.

Г.

Достоевская попыталась

при

расшифровке, смягчая ситуацию,

на-

чать изменять цифры выигрышей

проигрышей (правка

эта

заметна

в тетради расшифровки,

где она

несколько запуталась

цифрах

Но,

убедившись, вероятно,

невозможности таких исправлений

по

всему

баденскому тексту,

где на

каждой странице идет счет выигрышей

про-

игрышей,

преуменьшение потерь,

так же как и

преувеличение удач,

сделало

бы

непонятным драматизм положения,

она

отказалась

от

этого

намерения.

Нельзя

не

обратить внимание

на то

обстоятельство,

что при

расшиф-

ровке

редактировании второй книжки

А. Г.

Достоевская делала пере-

рывы

работе

на

много

лет (с 1897 до 1909 г.,

потом

до 1911/1912 г.),

а затем

вовсе

ее

оставила

Думается,

что

именно попытка устранить противоречие между реаль-

ными событиями баденской жизни

и тем

канонизированным обликом

мужа, создать который

она

стремилась,— попытка, явно обреченная

на

неудачу,— должна была заставить

ее

отказаться

от

дальнейшей работы

над дневником. Более того, остановив

в 1897 г.

расшифровку

на

начале

баденской части,

А. Г.

Достоевская

в 1902 г., не

продолжая

еще

расшиф-

ровки, записывает

завещательной тетради распоряжение

об

уничтоже-

нии стенографического оригинала,

вернувшись позже

расшифровке

и затем окончательно

ее

оставив,

еще раз

уточняет

это

распоряжение.

Все сказанное убеждает

в том, что

редакция дневника осуществлялась

А.

Г.

Достоевской

целью дальнейшего использования

его для

печати.

Имела

ли она в

виду опубликовать

его

сама

(в

пользу этого говорят,

кажется, подстрочные примечания,

которых речь была выше,

но

А.

Г.

Достоевская столь

же

тщательно оформляла тексты, явно

не

пред-

назначенные

при ее

жизни

для

печати,— письма мужа

к ней,

например;

оформляла

не для

себя,

а для

будущих публикаторов), желала

ли

просто

оставить

его для

потомства

приемлемом виде

—

сказать трудно. Оче-

видна лишь будущая публикация

как

конечная цель этой работы.

Зимой

1911/12 г. А. Г.

Достоевская совсем прекращает расшифровку

дневника

возвращается

мысли

«Воспоминаниях», лишь отдельные

и незначительные наброски которых были написаны

ею до тех пор.

Дневник

не

удовлетворил

ее как

документ

для

биографии Достоевского,

этого момента

он

начинает служить

ей

лишь

как

материал

для

«Воспоминаний»

Теперь, рассмотрев историю второй редакции дневника,

мы

можем

совсем по-иному взглянуть

на

текст «Воспоминаний»,

по

крайней мере

той его

части, которая повествует

о 1867 г., а это, в

свою очередь,

уточнит понимание остального текста, хотя

нет

возможности прямо

РГАЛИ.

Ф. 212. On. 1. Ед. хр. 149. Л.

106—110;

Дневник.

С. 181 — 182.

Возвращаясь после долгого перерыва

расшифровке,

А. Г.

Достоевская перечитывала

написанный текст

кое-где снова

его

исправляла.

Так, в

стенограмме

расшифровке

написано

(в

записи

от 14/26

июня): «Потом

сходила

на

рынок

купила себе гребенку»,

впоследствии старческим почерком

1909 г.

вставлено: «чтобы рассеять грустные мысли»;

подобную

же

правку

см. в

записи

от 6/24

июля (РГАЛИ.

Ф. 212. On. 1. Ед. хр. 149. Л. 34

114).

См.,

напр.,

ее

помету

на

полях рукописи «Воспоминаний»: «Пересмотреть

по

стеногра-

фич.

книжке»

— при

рассказе

покушении Березовского

(РГБ. Ф. 93.

Разд.

III, 1.1. С. 193).

Об использовании третьей книжки дневника

для

изложения

«Воспоминаниях» истории

своего знакомства

Достоевским

свадьбы

см.

наст,

изд., с. 419.

сопоставить его с подобным первоначальным источником. Сопоставле-

ние текста «Воспоминаний» с обеими редакциями дневника позволяет

проследить процесс формирования образа Достоевского; оно осуществ-

ляется здесь теми же методами, что и редакция дневника, но, разумеется,

гораздо свободнее, ибо автор уже не скован имеющимся текстом ориги-

нала. Более того, оригинал дневника в иных случаях служит как бы

отправной точкой для иного освещения или даже прямой перемены знака

у изложенных там фактов.

Не имея возможности углубиться здесь в сравнительный анализ всех

трех текстов, приведем лишь некоторые примеры.

Один из характерных случаев — это троекратная правка А. Г. Досто-

евского эпизода о первой супружеской ссоре в Берлине 18 апреля 1867 г.

(уже упоминавшегося в ином контексте выше). В стенографической запи-

си ответственность за эту ссору возложена на Достоевского, сделавшего

неделикатное замечание о худых перчатках и оставившего жену одну на

улице чужого города; дальше очень кратко, в нескольких словах, описаны

ее возвращение домой, ожидание мужа, тревога из-за происшедшей

ссоры и примирение. При редактировании дневника А. Г. Достоевская не

только взяла вину на себя, но — вероятно, по воспоминаниям — подроб-

но рассказала о своих тогдашних страхах (в оригинале было просто

сказано: «Я бог знает что вообразила себе, различные глупости») и о при-

мирении с мужем

. В печатном издании дневника этот исправленный

и дополненный текст занимает почти две страницы

. Открыв же соответ-

ствующее место «Воспоминаний» (1-ю главу части IV), мы с удивлением

обнаруживаем в них текст второй редакции, отсутствующий, конечно,

в стенографическом подлиннике, еще раз отредактированный, но, самое

главное, заключенный в кавычки и снабженный подзаголовком: «(Выпи-

сано из стенографической тетради)»

. Намерение А. Г. Достоевской

представить вторую редакцию дневника как подлинный стенографичес-

кий текст 1867 г. очевидно.

Другой случай, характерный для внутренней полемичности «Воспо-

минаний» по отношению к «Дневнику», связан с жалобами в нем

А. Г. Достоевской на невнимание мужа к ее нуждам. «Вот уже 2 или

3 дня, как Федя постоянно мне толкует, что я очень дурно одета, что

я одета как кухарка,— пишет она в третьей книжке

,— (...) Но что мне

делать, разве я могу что-нибудь сделать: ведь если бы он мне давал хотя

бы 20 франков в месяц для одежды

<...>,

но ведь с самого нашего приезда

за границу он мне не сделал еще ни одного платья, так как же тут еще

можно упрекать меня...» В другом месте — о том же: «Я думаю, авось он

сам догадается, авось сам скажет, что вот надо и тебе купить платьев

летних, они же здесь ведь так недорого стоят. Ведь о себе он позаботился

и купил в Берлине, и в Дрездене заказал платье, а у него тогда не хватило

заботы о том, что и мне следовало бы себе сделать...»

И в противовес

всем этим ламентациям на первых же страницах воспоминаний о жизни

за границей помещен следующий рассказ, где желаемое представлено

действительным: «Затем дня два-три мы ходили с мужем покупать для

меня верхние вещи для лета, и я дивилась на Федора Михайловича, как

Наст, изд., с. 8.

Дневник. С. 12 — 13.

Воспоминания. С. 146.

Наст, изд., с. 262.

Наст, изд., с. 209.