Достоевская А.Г Дневник 1867 года

Подождите немного. Документ загружается.

ему не наскучило выбирать, рассматривать материи со стороны их

добротности, рисунка и фасона покупаемой вещи. Все, что он выбирал

для меня, было доброкачественно, просто и изящно, и я впоследствии

вполне доверялась его вкусу»

. Подобной же правке подверглись по

сравнению с дневником и другие детали: о выборе имени для будущего

ребенка (из дневника ясно, что именно Достоевский не пожелал имени

Анна и предпочел Софью в честь своей племянницы; в «Воспоминаниях»:

«назвать Анной, как желал муж, я отказалась»), в вопросе об отношении

А. Г. Достоевской к поездкам мужа на рулетку (дневник показывает,

что она большей частью противилась им, но не решалась или — в дру-

гих случаях — не могла удержать мужа; в «Воспоминаниях» она вез-

де представлена как инициатор этих поездок) и мн. др. При этом

часто встречающиеся в тексте «Воспоминаний» ссылки на стенографичес-

кий дневник должны служить как бы документальным подтверждением

достоверности рассказа. Так, рассказывая об исчезнувшей статье Досто-

евского «Знакомство мое с Белинским», А. Г. Достоевская заключает:

«Лично я об этом жалею, так как, судя по моему тогдашнему впечатле-

нию и по заметкам в моей стенографической тетради, это была талант-

ливая и очень интересная статья». Между тем в стенографических

тетрадях, как легко убедиться, никаких соображений о содержании этой

статьи нет.

В иных случаях факты, зафиксированные в «Дневнике», отражались

в том же виде и в «Воспоминаниях», но были композиционно помещены

в ином месте. Попытка понять цель этих на первый взгляд необъяснимых

перестановок приводит к выводу, что они всегда глубоко продуманы

и служат к устранению каких-нибудь, пусть совсем пустяшных, недостат-

ков Достоевского, проступающих в «Дневнике». В дневниковой записи от

26 мая/7 июня рассказано о забавном разговоре Достоевского с прохожим

немцем, у которого он спрашивал дорогу к Дрезденской галерее. В «Вос-

поминаниях» этот рассказ повторен, но перенесен на первый день пре-

бывания Достоевских в Дрездене

. Зачем, казалось бы? А вот зачем:

чтобы не была замечена неспособность Достоевского найти дорогу к гале-

рее после полутора месяцев жизни в Дрездене и ежедневного ее посеще-

ния. Как видно, А. Г. Достоевская не допускала в облике великого

человека даже такой погрешности, как плохая ориентация в незнакомых

местах.

Создавая свои «Воспоминания», А. Г. Достоевская достойно завер-

шала свою безраздельно отданную Достоевскому жизнь. Она стремилась

рассказать в них о нем и о себе так, как, по ее мнению, нужно было это

сделать, чтобы образ его, безупречный и неповторимый, вечно сиял для

потомства: рассказать достоверно, документально историю их жизни,

защищая от возможных нападок и упреков, пользуясь преимущественно

(и с некоторыми излишествами) палитрой теплых, радостных тонов.

Получилась прекрасная книга, написанная близким, верным и умным

другом. Но тем важнее для науки, с таким трудом проникающей в слож-

ный и вечно ускользающий от современников и потомков душевный мир

великого художника, найти объективные критерии для оценки правды

и неправды этой книги.

Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 149.

Там же. С. 161.

Наст, изд., с. 72.

Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 148.

Счастливый случай оставил нам ценнейший документ, открывающий

путь

этим критериям,— стенографический дневник

А. Г.

Достоевской.

Значение

его,

разумеется, далеко

не

исчерпывается этой контрольной

функцией.

* *

Чем

же

замечателен дневник жены Достоевского

для

истории

его

жизни

творчества, какие грани

их он

раскрывает?

Первые

две

части дневника,

где

описан приезд

за

границу, жизнь

Достоевских

Дрездене

Бадене,

также посещение Базеля

по

дороге

в Швейцарию,

как

было сказано, вошли

литературу

Достоевском

более полувека назад. Ни для какого другого периода жизни писателя нет

столь подробного

хронологически достоверного источника. Неудиви-

тельно поэтому,

что

«Летопись» жизни Достоевского

за эти

четыре

месяца

особенно отличается

от

всех других

лет по

своей точности

и полноте. Дневник

А. Г.

Достоевской дрезденского

баденского пери-

ода привлекался всеми без исключения исследователями, писавшими

об

этом времени жизни писателя или изучавшими формирование его идей.

Женевский дневник, опубликованный

(с

сокращениями) сравнительно

недавно

настоящем издании впервые появляется

его полном виде.

Новая расшифровка дрезденской части дневника,

не

меняя

ее

существа,

вносит

него

все же ряд

новых моментов. Поэтому только сейчас

становится возможным анализ содержания стенографического дневника

А.

Г.

Достоевской,

как он

был записан

1867

г., во

всей совокупности

сохранившихся его частей.

Первая

едва ли не главная его черта, выясняющаяся при вниматель-

ном прочтении дневника,— возможность яснее представить себе идейные

позиции

душевное состояние писателя

этот первый заграничный год.

Дневник этот — не только детальный отчет

каждом дне его жизни,

но

летопись

его

суждений, высказанных

им

вскользь,

по

частным

поводам,

но в

той обобщенной

почти всегда заостренной, драматизи-

рованной форме, какая свойственна

его

письмам. Записывая

дневник

впечатления дня,

А. Г.

Достоевская чаще всего

не в

состоянии отличить

собственное мнение

от

сказанного

ей

мужем. Голос

его

всегда звучит

в оценках окружающей действительности, общественных, художествен-

ных, литературных явлений, разбросанных

по

страницам дневника.

В годы жизни

за

границей, особенно

первые

из

них, Достоевский

весь день

непрестанной внутренней борьбе,

состоянии острой

непре-

кращающейся переоценки когда-то несомненных ценностей,

тем

более

решительно теперь низвергаемых

отбрасываемых. В это время реализу-

ется один

из

любимейших творческих замыслов Достоевского — созда-

ние образа «вполне прекрасного человека»

«Идиоте». Понятно поэтому

то внимание,

каким всегда изучался этот идейный процесс, для которо-

го европейские впечатления писателя

оторванность

его на

долгих

четыре года

от

родины служили могучими катализаторами. Между тем

это время

отличие

от

последующего десятилетия, последнего

жизни

Достоевского, сравнительно бедно биографическими источниками.

Основными

из

них, помимо дневника, являются

его

письма. Писем

этих, однако, очень мало,

и за

время жизни

Дрездене

Бадене, если

не

Гроссман

Л. П.

Жизнь

труды

Ф.

M. Достоевского. M.;

Л., 1935. С. 166—176.

Лит. наследство.

М., 1973. Т. 86. С. 155—290.

считать писем к жене из Гомбурга, с рулетки, их практически нет (единич-

ные письма к пасынку и вдове брата); за время жизни в Женеве со-

хранились три замечательных по богатству содержания письма

к А. Н. Майкову и одно близкое к ним письмо к племяннице

С. А. Ивановой. О внутренней жизни Достоевского в эти месяцы они

рассказывают с удивительной откровенностью. Это, однако, обобще-

ния— обобщения, проникнутые раздражением, как и все восприятие До-

стоевским окружающего в это время. Достоевский оказался за границей

в момент, когда он менее всего был к этому расположен. Итогом его

участия в идейной борьбе 1860-х годов, реализовавшегося в его «почвен-

нической» публицистической и журнальной деятельности, явился прежде

всего разрыв не только с демократами, но и с либеральным «западниче-

ством». Давно формировавшееся неприятие западной буржуазной циви-

лизации стало теперь одной из устойчивых черт мировоззрения писателя,

подкрепляемой отточенной в журнальной полемике системой аргумен-

тации (напомним, например, написанные в 1863 г. строки о Франции из

«Зимних заметок о летних впечатлениях» с их почти текстуальной близо-

стью к письмам Достоевского из-за границы в конце 1860-х годов

и к соответствующим местам в дневнике А. Г. Достоевской: «Что за

порядок! Какое благоразумие, какие определенные и прочно установив-

шиеся отношения, как все обеспечено и разлиновано, как все довольны,

как все стараются уверить себя, что довольны и совершенно счастливы,

и как все, наконец, до того достарались, что и действительно уверили

себя, что довольны и совершенно счастливы, и... и... остановились на

этом. Далее и дороги нет»

Отношение Достоевского к русской действительности было сложным

и неоднозначным. Несомненно увлеченный идеей новых путей, открыв-

шихся для России в результате реформ 1860-х годов, он жадно и со-

чувственно следил за теми процессами в русском обществе, которые

казались ему признаками выхода русского народа на уготованный

ему широкий путь. Иллюзии эти, однако, не заслоняли те, как будто

лично его задевавшие, уродливые явления русской жизни, которые

его верный и беспощадный взгляд художника с болью улавливал на

каждом шагу. Чем дальше шло противоборство этих чувств и идей,

чем решительнее порывал он с верованиями своей молодости, тем

шире становилась пропасть между ним и западническими либеральными

и демократическими течениями русской общественной мысли. Он видел

перед собой как бы цельный, по его мнению — противостоящий благу

России, лагерь «либералишек и прогрессистов» от родоначальника его

Белинского до Чернышевского, воспринимая его как некое единство,

демонстративно не желая различать общественные позиции Тургенева

и Герцена. И в этом-то состоянии непрерывного внутреннего кипения,

раздражительных и неудовлетворенных умственных расчетов с идейными

противниками, по-прежнему пытающимися вывести Россию на уже

разоблаченный в глазах Достоевского путь западного буржуазного

развития, путь звучащего для него как бранное слово пресловутого

«прогресса», он вынужден был долгие месяцы жить в Германии и Швей-

царии, в гуще неприемлемого для него европейского мира 1860-х годов.

Все вызывало гнев, и в глаза бросались прежде всего самые внешние

и поэтому самые раздражающие черты — культ материального бла-

гополучия, особенно резко контрастировавшего с бедственным, почти

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Т. 5. С. 68.

нищенским положением самого Достоевского, бездуховность благоу-

строенного и чистенького мещанства.

Все это, однако, персонифицировалось для Достоевского в том наро-

де,

среди которого он вынужден был жить,— сперва в немцах, потом

в швейцарцах. И хотя на страницах дневника А. Г. Достоевской—этого

эха суждений писателя,— как и на страницах его собственных писем из-за

границы, мы поминутно сталкиваемся с резкими словами об «этих

немцах», это не столько националистическая реакция, сколько отрицание

чуждого ему мира, грозящего в ненавистном своем «прогрессе» погло-

тить и выровнять под свой ранжир дорогое писателю своеобразие рус-

ского мира и русского народа.

Страницы дрезденского и баденского дневника А. Г. Достоевской

полны отраженным раздражением Достоевского тупостью, мещанством,

самодовольством окружающих людей; даже природа и памятники стари-

ны,

которыми так восхищается его жена, не вызывают в нем ответного

отклика. В ее дневниковых записях ясно просвечивают хмурые сарказмы

и реплики писателя: «О глупость, глупость немецкая!», «Вот немецкая

честность!» и пр. Вот один из примеров: гуляя по Бадену, Достоевские

прошли мимо памятника Шиллеру — большого валуна, на котором было

выбито золотом: «Бессмертному Шиллеру город Баден». Но вот какими

словами, несомненно принадлежащими Достоевскому, выражен отзыв

о памятнике в дневнике: «Какие это хитрые немцы! Ну как им отстать от

всех городов просвещенных, как не показать, что и они тоже интересуют-

ся и уважают гения, вот они и придумали тоже поставить Шиллеру

памятник. Но чтобы избежать излишних издержек, они решили сделать

это экономически. (...) Это очень хитрая выдумка, которая только

и может быть выдумана немцами. И похвально, и экономически, и ка-

мень не мешает глазу...»

Именно эта позиция Достоевского, уживавшаяся в нем с восхищением

шедеврами западной живописи, музыки, архитектуры, с величайшим

вниманием к европейской литературе, в том числе и к современной,

особенно отчетливо отразилась в известной ссоре Достоевского с Тур-

геневым в Бадене, запечатленной и в дневнике А. Г. Достоевской.

Отзвуки тех же мыслей и чувств Достоевского находим мы и в рас-

шифрованной теперь книжке дневника его жены, где описана жизнь их

в Женеве в сентябре — декабре 1867 г. Общий тонус тот же, однако

дневник этот во многом обогащает знания об этом, особенно важном для

истории творчества писателя времени создания первых планов романа

«Идиот».

Жизнь в Женеве была более однообразной, чем пребывание весной

и летом в Дрездене и Бадене. Здесь не было того обилия достопримеча-

тельностей, которое так захватило А. Г. Достоевскую в Дрездене; не

было и ежедневного нервного напряжения, взлетов и падений из-за

рулетки, как в Бадене. Знакомства, и ранее крайне ограниченные, свелись

к одному лишь Огареву; интенсивная работа Достоевского над романом

определяла жесткий ежедневный режим, а бесконечная нужда в деньгах

сковывала всякое стремление к новым впечатлениям и развлечениям. Но

может быть, именно поэтому мелкие события жизни, выступая на первый

план, открывают очень много в Достоевском этих месяцев.

Лейтмотив женевского периода тот же, что и в Германии,— отвраще-

ние Достоевского к «буржуазной жизни в этой подлой республике».

Наст, изд., с. 270.

Оно — отражение не только отмеченной выше идейной борьбы, но

и страха оторваться от русской действительности, заставлявшего его

ежедневно прочитывать две русские газеты от начала до конца, страха

тем большего, что уже очевидной стала невозможность скоро вернуться

в Россию — без денег и надежды их получить, под угрозой долговой

тюрьмы, в ожидании скорого рождения ребенка. Безыскусные, наивные

записи А. Г. Достоевской демонстрируют эти позиции Достоевского во

многих местах: в эпизоде знакомства с живущей в Женеве русской

девочкой, бранящей свой пансион, где ей не позволяли говорить по-

русски, в рассказе о русском крестьянине — английском матросе Спехине,

в отзывах о пьянстве в Женеве, к которому будто бы сводится вся

республиканская свобода, и многих других.

Еще яснее речь и мысль Достоевского в записях, касающихся русских,

живущих за границей,— Тургенева, Гончарова, Огарева; вот что записы-

вает А. Г. Достоевская об Огареве, не слышавшем еще, как выяснилось,

о романе «Преступление и наказание»: «...русский, а не знает решительно

русской литературы... Право, смешные люди, а еще издают русские

книги, а литературы русской и действительности русской не знают»

Самым крупным общественным событием этих месяцев, свидетелями

которого были Достоевские, явился Конгресс Лиги мира и свободы,

состоявшийся в Женеве в сентябре.

Задуманный республиканской, пацифистски настроенной интеллиген-

цией в условиях нараставшей опасности новой войны, провоцируемой

претензиями империи Наполеона III на Люксембург, конгресс должен

был явиться внушительной демонстрацией единения прогрессивных сил

против милитаризма. Половинчатость и неопределенность его програм-

мы,

однако, оттолкнули от него значительную часть активных обще-

ственных деятелей. В конгрессе — по различным, конечно, мотивам — не

приняли участия ни Маркс (пытавшийся, впрочем, через Генсовет I Ин-

тернационала повлиять на программу конгресса), ни Герцен, презритель-

но называвший конгресс «писовкой» (от англ. слова реасе — мир), ни Луи

Блан, ни Гюго. Огарев, правда, счел нужным участвовать в конгрессе

и его руководящих органах. Именно по его совету, как явствует из

дневника, Достоевский пошел все-таки на одно из заседаний конгресса.

Еще до этого Достоевские вместе со всеми жителями Женевы приняли

участие в торжественной встрече Гарибальди. На заседание же конгресса

они отправились только на третий день, 11 сентября, после встречи

с Огаревым, объяснившим Достоевскому, что вход на заседания сво-

боден. Отчет об этом заседании, занесенный в дневник А. Г. Досто-

евской, служит очень важным конкретным комментарием к письмам

Достоевского по этому поводу. Он вносит ясность и в весьма суще-

ственный момент творческой биографии Достоевского, неопровержимо

доказывая, что Достоевский не мог слышать речь Бакунина на конгрессе

и, таким образом, эта речь, произнесенная перед возбужденными ты-

сячами людей, не послужила первым толчком для литературного во-

площения личности Бакунина в образ Ставрогина, как это предпола-

галось некоторыми исследователями

. Главным документальным исто-

чником этого заблуждения послужило как раз ошибочное утверждение

Наст, изд., с. 328.

Тросеман Л. П. и Полонский В. Спор о Бакунине и Достоевском. Л., 1926; Боровой А.,

Отверженный Н. Миф о Бакунине. М., 1925; Гроссман Л. П. Бакунин и Достоевский '

Гроссман Л. П. Собр. соч. Т. 2, Вып. 2. M., 1928.

А. Г. Достоевской в «Воспоминаниях» о посещении ими второго за-

седания конгресса

, тогда как они были на третьем.

Дрезденская и баденская части дневника дают очень мало собственно

для истории творчества писателя. Причин этому несколько. Прежде

всего — и это очень ясно демонстрирует дневник А. Г. Достоевской,—

сам характер их отношений в эти первые месяцы совместной жизни

находился еще в становлении; не только не было той будущей тесной

близости, когда жена была первым слушателем и критиком его произве-

дений, но и не было даже ясно, возникнет ли подобная близость когда-

нибудь. Достоевский еще не принимал ее всерьез, видя в ней «много

детского и двадцатилетнего». Так было в особенности в Дрездене. Совсем

по-иному начали складываться отношения после того, как, пройдя вместе

с мужем все круги ада на баденской рулетке, Анна Григорьевна показала

редкую душевную стойкость и беспредельную преданность мужу. Поэто-

му и в дневнике проявления умственного общения возрастают по мере

того,

как идет время — в Женеве чаще, чем в Бадене. Уже в первом письме

к Майкову из Женевы в августе 1867 г. Достоевский писал: «...Анна

Григорьевна оказалась сильнее и глубже, чем я ее знал и рассчитывал, и во

многих случаях была просто ангелом-хранителем моим»

Во-вторых, весна и лето 1867 г., проведенные в Дрездене и Бадене,

были временем если не творческой паузы, то лишь внутренней работы,

медленного созревания того, что проявилось осенью, в Женеве, в много-

слойных планах романа «Идиот» («...Зато прочувствовалось и много

кой-чего выдумалось»

). Вот что думал сам Достоевский об этих меся-

цах своей жизни: «Я было тотчас же хотел за работу и почувствовал, что

положительно не работается, положительно не то впечатление. Что же

я делал? Прозябал. Читал, кой-что писал, мучился от тоски, потом от

жары»

. «Кой-что» — это была не дошедшая до нас статья «Знакомство

мое с Белинским», начатая было в Дрездене, но настоящая работа над

которой шла только в Женеве. Статья эта, как предположил А. С. До-

линин, а за ним и другие исследователи, косвенно отразилась впоследст-

вии в «Дневнике писателя» («Старые люди») — вероятно, в более устояв-

шейся и поэтому в менее резкой форме. А в то время, в 1867 г., работа

над статьей о Белинском была важным, но вместе с тем и мучительным

этапом в идейной и творческой жизни писателя. «...Эту растреклятую

статью,— писал Достоевский в сентябре 1867 г.,— я написал, если все

считать в сложности, раз пять и потом все опять перекрещивал и из

написанного опять переделывал»

. Ни следа этих творческих мук мы не

обнаружим в дрезденском и баденском дневнике А. Г. Достоевской:

лишь беглое замечание о намерении начать диктовать статью. В женев-

ской части дневника статья эта упоминается несколько раз; он дает

представление и о том, как трудно шла эта работа, как наконец статья

была продиктована Достоевским с намерением отправить ее на следу-

ющий день и как новая правка потребовала переписывания почти поло-

вины заново. Можно сделать и некоторые выводы относительно объема

статьи, который А. Г. Достоевская впоследствии определяла различно:

то 4 печатных листа, то 2. Судя по времени, ушедшему на диктовку

Достоевская Л. Г. Воспоминания, с. 168.

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Т. 28. Кн. II. С. 205.

Там же.

Там же. С. 216.

и исправления, статья вряд

ли

могла выйти

за

пределы двух листов.

Переписка Достоевского

Майковым

по

поводу этой статьи,

где

ясно

выражена мысль

невозможности написать

об

этом предмете так,

как

хотелось

бы

писателю,

глубокой неудовлетворенности его своим про-

изведением, полностью отвечает ощущению раздражения Достоевского,

возникающему

при

чтении дневника, описанным

в нем

обстоятельст-

вам окончания статьи, лихорадочного нетерпения,

каким

он ее за-

вершал, обвиняя помогавшую

ему

жену

медлительности.

Все это

совсем непохоже

на

безмятежный

тон

рассказа

«Воспоминаниях»

А.

Г.

Достоевской

и еще

более — в черновых набросках

ним:

«Он

говорил мне, что рад был возможности открыто

независимо высказать

свой взгляд

на

Белинского

и на

наше западничество,

о чем

давно

мечтал»

Для творческой истории «Идиота» дневник тоже дает сравнительно

мало прямых свидетельств. Однако

в нем

драгоценен

фон

творческой

работы Достоевского: впечатления этих месяцев, отразившиеся

рома-

не,

первоначально зафиксированные

дневнике

А. Г.

Достоевской,

темы его размышлений, смена его настроений

намерений, выясняющи-

еся

из

дневника так отчетливо, как

ни из

какого иного документа. Здесь

важны

прямые указания

на

работу

над

романом («Он ужасно

как

тоскует, что роман

него не ладится,

он горюет, что не успеет послать

его

январю месяцу»

развернутая запись рассказа Достоевского

о прочитанном

им

газетном отчете, касающемся процесса Умецких,—

запись, передающая его непосредственное впечатление, которое мы зна-

ли

до сих пор

лишь художественно трансформированным

планах

романа, и, главное, возможность сопоставления хроники жизни Достоев-

ского осенью 1867

г. с

записными тетрадями

«Идиоту», содержащими

много точных дат.

Ход работы Достоевского

над

романом, точнее,

над

первоначаль-

ными планами романа,

от

которых писатель впоследствии отказался

(рукописи самого романа,

как

известно,

не

сохранились),

был

убеди-

тельно исследован

свое время первым издателем записных тетрадей

к «Идиоту»

П. Н.

Сакулиным

. Вычленив материал

роману, соде-

ржащийся

трех рабочих тетрадях Достоевского,

где он

перемежается

с записями

более ранним («Преступление

наказание»)

более позд-

ним («Вечный муж», повесть

капитане Картузове

др.) произведениям

и замыслам, идя

то в

последовательности листов тетради,

то от

конца

к началу, Сакулин, тщательно проследив хронологию датированных

записей

развитие мысли автора, выделил

в нем

восемь сменяющих

друг друга планов

один промежуточный

. Иные

из них

являются

Сам Достоевский

письме

Майкову тоже говорит

двух листах.

Достоевская

А. Г.

Воспоминания.

С. 159—160.

РГАЛИ.

Ф. 212. On. 1.

Ед.

хр. 147. Л. 149—149 об.

Наст, изд.,

с. 343.

Из

архива

Ф. M.

Достоевского. «Идиот». Неизданные материалы/Под ред.

П. Н.

Саку-

лина

и Н. Ф.

Бельчикова.

M.; Л., 1931.—

Глава

«К

творческой истории романа»

из

приложенного

изданию исследования

П. Н.

Сакулина «Работа Достоевского

над

„Идиотом"».

исследовании творческой истории «Идиота», сопровождающем новую публикацию

романа

подготовительных материалов

нему (Достоевский

Ф. М.

Поли. собр. соч.

Т.

9), отмечая, что указанные Сакулиным границы отдельных планов неполностью вскры-

вают «авторское членение материала»

поэтому могут служить лишь основными

условными ориентирами,

И. А.

Битюгова

не

предлагает иной классификации планов

своем анализе опирается

на

принятую Сакулиным.

лишь тупиковыми ответвлениями предыдущих планов, другие развивают

первоначальную идею личности Идиота

—

гордого, одинокого

озло-

бленного человека, часть черт которого проникла потом

образ

На-

стасьи Филипповны,—

лишь

концу этих месяцев

набегающих друг

на друга вариантах планов начинает пробиваться новый Идиот — ис-

полненный духовного начала носитель нравственного идеала писателя.

«Образ Мышкина

уже

обрисовался

со

всех существенных сторон»,— пи-

шет

П. Н.

Сакулин

о 8-м

плане романа.

По

этому плану

приступил

было Достоевский

писанию романа. Однако начатый

середине ноября

роман примерно через

две

недели

был

брошен, лихорадочно переос-

мысливался

течение последующих двух недель

затем,

конце

декабря

—

начале января,

был

начат

написан окончательный текст

первой части печатной редакции романа.

Достоевский редко датировал свои творческие записи систематически,

однако

тех дат,

какие оказались

его

тетрадях

«Идиоту», достаточно,

чтобы расставить хронологические вехи

на

пути создания планов романа.

Так,

по

схеме

П. Н.

Сакулина,

1-й

план начат

сентября, 2-й

— 4/16

октября,

в 3-м

есть дата

октября,

4-м—18

и 22

октября,

5-й

план

составляется между

октября

ноября,

6-й—

1—4

ноября,

7-м

есть

дата

ноября

и,

наконец,

8-й

план датирован

ноября

Для того чтобы оценить возможности, открываемые дневником

для

исследования творческой истории «Идиота»,

мы

попытались сопоставить

эту хронологическую канву

сами рабочие тетради

дневником

А.

Г.

Достоевской, учитывая

как

прямые указания

на

работу писателя

над романом (сравнительно редкие

дневнике),

так и все

косвенные

свидетельства, которые можно извлечь

из его

текста. Рассмотрим резуль-

таты

на

примере работы Достоевского

над

первым планом романа.

Первый план романа находится

первой

из его

рабочих тетрадей

к «Идиоту»

на с.

26—32, 36—37.

На с. 26

вверху стоит авторская дата

«14 сентября

Женева».

Она

написана теми

же

желтоватыми чер-

нилами, какими написан начинающийся внизу этой страницы текст.

Между датой

текстом оставлено было довольно много места, куда

позднее другими, более черными чернилами (такими, какими вписывался

потом

тетрадь

2-й

план) повторено:

«14

сентября»

строкой ниже

«22

октября»

На

основании этого

П.

Н.

Сакулин датировал начало работы

над

1-м

планом

сентября, предполагая,

что она

продолжалась

до

октября (дата начала второго плана). Отметив появление

первом

плане фигуры Ольги Умецкой

подробно рассказав

процессе Умецких,

«Я думал

от 4-го до 18-го

декабря нового стиля включительно. Средним числом,

я думаю, выходило планов

по

шести

(не

менее) ежедневно. Голова

моя

обратилась

в мельницу.

Как я не

помешался

—

не

понимаю. Наконец

18-го

декабря

я сел

писать

новый роман,

5-го

января (нового стиля)

отослал

редакцию

глав первой части...»

—

(Достоевский

Ф. М.

Поли. собр.

соч.

Т. 28.

Кн.

II. С. 240). О

причинах

сущности этого

переосмысления романа

см.

указ. статью

об

«Идиоте»

(Там же.

Т. 9).

По мнению

П. Н.

Сакулина,

все

даты

тетрадях

—

по

старому стилю (Сакулин

П. Н.

Указ.

соч.

С. 195). Л. П.

1россман относил лишь первую дату

старому стилю (Гроссман

Л.

П.

Указ.

соч.

С.

173

—181), И. А.

Битюгова, напротив, относит

все без

исключения

даты

новому стилю (Указ.

соч. С. 338—339, 463).

Дневник

А. Г.

Достоевской,

где

большая часть

дат

указана

по

обоим стилям, позволяет уточнить датировку отдельных

планов

демонстрирует использование писателем

рабочих тетрадях

нового,

старо-

го стиля.

Достоевский

Ф. М.

Поли. собр.

соч.

Т. 9. С. 140—215;

РГАЛИ.

Ф. 212. On. 1. Ед. хр. 5,

Следующая тетрадь

заметками

последующим частям романа, заполнявшаяся

уже

1868 г.,

нами, естественно,

не

рассматривалась.

Достоевский

Ф. М.

Поли. собр.

соч.

Т. 9. С. 140;

РГАЛИ.

Ф. 212. On. 1.

Ед. хр.

5. С. 26.

он,

однако, не сопоставил эти данные с датировкой плана и не уточнил

тем самым хронологию работы над ним. Дневник вносит здесь некото-

рые коррективы.

Из дневника можно извлечь следующие сведения о творческой работе

Достоевского в сентябре 1867 г.: 1 сентября он начинает диктовать жене

статью о Белинском, продолжая эту работу 3 и 6 сентября

, 7 сентября

пишет статью целый день, жалуясь на ее трудность, вечером диктует

дальше; то же повторяется 8 и 9 сентября; в ночь на 12 сентября —

припадок; несмотря на это, утром Достоевский исправляет расшифро-

ванную Анной Григорьевной стенограмму вчерашней вечерней диктовки;

13 сентября он весел, собирается отправлять статью, 14-го, однако,

«занимался пересмотром своей статьи и очень много что вычеркнул или

переменил»

, предложив жене переписать не менее 20 страниц; работа

над статьей тем не менее, продолжается, и утром 15-го оказывается, «что

надо было даже переписать и больше»; напряженность и раздражение

нарастают со дня на день, но 15-го все же удается отправить статью

в Москву. Последующие два дня—16-го и 17-го — Достоевские отдыха-

ют: он пишет письма, затем они ходят по магазинам, гуляют; лишь 18-го

числа А. Г. Достоевская уходит одна на прогулку — верный признак

того,

что муж ее снова начал работать. 19-го она записывает в дневнике:

«Сегодня он начал программу своего нового романа; записывает он его

в тетради, где было записано „Преступление и наказание". После обеда,

когда Феди нет дома, я всегда прочитываю, что он такое записал...»

Из последующих записей выясняется, что Достоевский мог продол-

жать эту работу лишь до 22 сентября: дни с 23-го по 25-е он провел

в Саксон ле Бен на рулетке; вернувшись, перенес сильный припадок

и практически был болен еще в течение двух дней. Примерно с 29

сентября он снова возобновляет работу. А. Г. Достоевская записывает

1 октября: «Нынче он каждый день что-нибудь да пишет, составляет план

романа», 3 октября: «Нынче он пишет и вечером, все составляет план

романа»

. 2 октября Достоевский излагает жене газетный отчет о деле

Умецких (он мог, конечно, прочесть его и за несколько дней до этого).

Из сказанного можно сделать несколько выводов: прежде всего, дата

«14 сентября 67», написанная вверху страницы с началом первого плана,

вряд ли является реальной датой начала записи плана. Ею мог ограни-

читься текст, внесенный Достоевским в этот день в тетрадь, подобно

тому как он обычно писал в своих рабочих тетрадях каллиграфическим

почерком не связанные с текстом слова (см. в той же тетради, с. 24:

Гарибальди, Петропавловск и т. д.); оставленное им под нею пустое

пространство листа, куда позже были вписаны еще две строки с датами,

лишь подтверждает это толкование. 14 сентября, в день поспешного

завершения статьи о Белинском, Достоевский не мог начать работу над

романом. Она была, вероятно, начата 18 сентября и замечена Анной

Григорьевной 19-го. Указание на ежедневное прочтение ею черновых

записей мужа заставляет относиться к ее датам с доверием.

На второй странице плана (с. 27) на полях у слов «озлобленная

Миньона» приписано на полях: «Ольга Умецкая». Эта приписка более

Именно это обстоятельство опровергает предположение И. А. Битюговой о начале

работы Достоевского над «Идиотом» 14 сентября нового стиля (т. е. 2 сентября по-

старому).

Наст, изд., с. 268.

Наст, изд., с. 275.

Наст, изд., с. 294, 298.

поздняя, она сделана теми же чернилами, что и дополнительные даты на

с. 26, и весь второй план. Но в самом тексте первого плана, всего лишь на

четвертой его странице, есть фраза: «История Миньоны все равно, что

история Ольги Умецкой» (с. 29), доказывающая, что эта, в сущности,

начальная часть плана написана не раньше, чем Достоевскому стала

известна эта история. Отчет о процессе Умецких был напечатан в газете

«Москва» 23 и 24 сентября и перепечатан в «Голосе»

26—28

сентября. Если

даже Достоевскому удалось прочесть более ранний отчет в «Москве», он

не мог ознакомиться с ним ранее 28 сентября, когда, судя по дневнику,

и начинается интенсивная ежедневная работа над планом, во всей ткани

которого образ Миньоны — Ольги Умецкой занял столь большое место.

Таким образом, можно уточнить ход работы Достоевского над пер-

вым планом романа: работа начата 18-го или 19-го, в течение первых

нескольких дней не вышла за пределы первых трех страниц текста

возобновлена после поездки в Саксон ле Бен и припадка; одним из

толчков к развитию плана послужило дело Умецких, известие о котором

совпадает с последними числами сентября — первыми числами октября,

когда и был создан этот большой, развернутый план. Можно пред-

положить даже, что первый набросок плана, сделанный до отъезда на

рулетку, вообще занимал только две страницы (с. 26 и 27): слова «Зажига-

ет дом» на с. 28 вряд ли попали сюда без связи с делом Ольги Умецкой —

озлобленной истязаниями родителей девочки, как раз и обвинявшейся

в поджогах их дома. Динамика творческого процесса приобретает в этом

случае совершенно иной вид.

Проследим теперь по дневнику, на каком бытовом и психологическом

фоне протекает работа над первым планом романа. Он дает для этого

обильный материал. 19 сентября, начиная работать над планом, Досто-

евский беседует с женой «об Евангелии, о Христе», 20—21-го тревожится

о ее здоровье, убеждает ее пойти к врачу, топит печь в холодной не по

сезону комнате и «бывает очень утешен, если градусы хоть немного

повысились», собирается ехать на рулетку. Переживания его в Саксон ле

Бен, рассказанные Достоевским в письмах к жене

, дополнены ее запи-

сью в дневнике от 25 сентября: «ужасно как мучился мыслью, что все

проиграно и что теперь следует делать. У нас всего-навсего 17 франков,

больше ничего нет, придется опять вещи закладывать...». Следуют тяже-

лый припадок с непроходящими головными болями и болью в сердце

после него, письма к M. Н. Каткову и С. Д. Яновскому с унизительными

просьбами о деньгах, рассказы жене о своем тяжелом прошлом. 27

сентября в поисках денег Достоевская оставляет свой адрес закладчику —

Достоевский в отчаянии: «Как это нам стыдно, что вот придет к нам

закладчик, что все об этом узнают, о, какой стыд, что мы афишированы

и что теперь весь город будет знать, что мы закладываем свои вещи».

В последующие дни обстановка нормализуется, Достоевский читает газе-

ты,

внимателен к жене и нежен, носит ей книги и беседует с ней о них,

сочиняет вместе с ней шуточные стихи, пишет письма родным. Это

совпадает с днями усиленной работы над первым планом.

Подобное аналитическое сопоставление рабочих тетрадей писателя

с дневником его жены позволяет столь же точно датировать последу-

ющие переходы от одного плана к другому и внутреннюю хронологию

каждого из них, углубляя одновременно наши представления о внешнем

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Т. 9. С.

140—141.

Там же, т. 28, кн. II, с. 222.