Гусейнов А.А., Апресян Р.Г. Этика

Подождите немного. Документ загружается.

161

заповедь, санкционировав войны и жестокости. Учение Христа из сферы

нравственных обязанностей и поступков переместилось в область внутренних

надежд и мечтаний. В результате насилие получило дополнение и

продолжение в обмане. В христианском мире сложилась противоестественная

ситуация, когда люди исповедуют то, что они на деле отрицают.

Закон ненасилия — основное испытание и предметное поле свободы

современного человека. Его истинность уже ясна, но закон этот далеко еще не

стал повседневной привычкой. Нравственная задача современного человека и

состоит в том, чтобы привести свою жизнь в соответствие с истиной закона

ненасилия.

КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

1. Чем был вызван духовный переворот в жизни Л.Н. Толстого?

2. Почему утверждения о бессмысленности жизни рассматриваются

Л.Н. Толстым как следствия непонимания самого вопроса о смысле жизни?

3. Как, с точки зрения Толстого, закон любви Иисуса Христа соотносится с

древним законом Моисея?

4. Почему заповедь непротивления злу Толстой считает основной в учении

Иисуса Христа?

5. Означает ли непротивление злу насилием примирение со злом?

6. Почему, с точки зрения Толстого, нравственные заповеди могут быть только

отрицательными, иметь форму запретов?

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Толстой Л.Н. Исповедь. В чем моя вера? // Полн. собр. соч. в 90 т. М., 1957.

Т. 23.

Ильин И.А. О сопротивлении злу силою // Ильин И.А. Путь к очевидности. М.,

1993. С. 6-133.

162

ТЕМА 14

ШВЕЙЦЕР

____________________________________________________________________

Альберт Швейцер понимал мораль как благоговение перед жизнью. При этом речь

шла о благоговении перед жизнью во всех ее формах, когда сорвать одуванчик в поле —

такое же зло, как и убить человека. Швейцер считал, что по критерию нравственной

ценности человек не выделяется среди живых существ. Его этика не является

гуманистической в традиционном смысле слова. Ее скорее можно назвать виталистской. Она

универсальна.

Принцип благоговения перед жизнью приходит в столкновение с эгоизмом,

понимаемым в широком значении как самоутверждение человека, его стремление к счастью.

Мораль и счастье — соразмерны в своих властных притязаниях на человека, одинаково

важны для него и в то же время взаимно исключают друг друга. Швейцер разводит эти-

понятия по времени, считая, что первую половину жизни человек должен посвятить себе,

своему счастью, а вторую половину жизни отдать нравственному подвижничеству. И чем

лучше человек послужит себе в первой — эгоистической, «языческой» — половине жизни

(разовьет свои силы, способности, умения и т.д.), тем лучше он сможет служить другим

людям во второй — моральной, «христианской» — ее половине.

Учение Швейцера наиболее полно изложено в его труде «Культура и этика» (1923)

________________________________________________________________________________

Жизнь

Альберт Швейцер родился в 1875 г. вторым ребенком в семье

священника Людвига Швейцера в небольшом городке Кайзерберге в Верхнем

Эльзасе. Его мать также была дочерью священника. Вскоре после рождения

сына семья переехала в расположенный неподалеку городок Гюнсбах, где, как

пишет Швейцер, он вместе со своими тремя сестрами и братом счастливо

провел юношеские годы. Он рос в скромном достатке, в заботах любящих, хотя

и строгих, родителей. Альберта отличали нравственная впечатлительность и

достаточно ярко выраженная сила воли. Следующие два рассказанные самим

Швейцером эпизода показывают, как он заботился о своем нравственном

даровании, выковывал свой характер.

В 7—8-летнем возрасте Альберт вместе с другом сделали себе рогатки. Однажды

воскресным утром друг пригласил его пострелять из рогаток птиц. Это предложение

показалось Альберту ужасным, но он не посмел отказаться из-за страха быть осмеянным.

Когда они, словно индейцы, залегли вблизи дерева, на котором ранним утром беззаботно

пели птицы, и вложили камушки в рогатку, раздался звон церковных колоколов. Альберт

воспринял этот звон как небесный глас, выбросил рогатку, вспугнул птиц, чтобы спасти их

Эта работа включена в однотомное собрание сочинений мыслителя: Швейцер А.

Благоговение перед жизнью. М.: Прогресс, 1992. В дальнейшем ссылки на это издание будут

даваться в тексте указанием страниц.

163

от рогатки друга и уверенно побежал домой. Так он усвоил заповедь «не убий».

Через Гюнсбах время от времени на тележке, запряженной ослом, проезжал еврей по

имени Мойша, который вел мелкую торговлю. Деревенские мальчишки имели дурную

привычку бежать за ним и дразнить — громко выкрикивая его имя, строили ему рожи.

Мойша в таких случаях шел молча, безропотно, только иногда оборачивался лицом к

ребячьей ватаге, улыбаясь смущенно и доброжелательно. Маленький Альберт дважды, желая

показать себя взрослым, участвовал в этом преследовании. Но вскоре он изменил свое

поведение — стал демонстрировать дружеское отношение к Мойше, брал его за руку и стоя

рядом с ним, проходил по деревне. Позже он назвал Мойшу своим великим воспитателем,

научившим его молча сносить преследования.

Жизнь Альберта Швейцера складывалась вполне благополучно. У него

рано обнаружились разнообразные дарования, которые в сочетании с

приобретенными в ходе семейного воспитания протестантскими

добродетелями — трудолюбием, упорством и методичностью —

предопределили успешную карьеру. Он закончил гимназию, затем

Страсбургский университет, где изучал теологию и философию. Продолжил

обучение философии и музыке в Париже. К тридцати годам Альберт Швейцер

был уже признанным теологом, многообещающим философом, органистом,

мастером органостроения, музыковедом. Его книга о Бахе принесла ему

европейскую известность. Он был удачлив в службе, имел широкий круг

друзей. На подходе к вершинам славы он решает все разом поменять: Европу

на Африку, профессиональный труд на служение страждущим, поприще

ученого и музыканта на скромную долю врача, ясное благополучное будущее

на неопределенную жизненную перспективу, сопряженную с неимоверными

трудностями и непредсказуемыми опасностями. Это был выбор, который,

собственно говоря, и сделал Швейцера Швейцером. Почему он это сделал? Ни

сам Швейцер, ни его исследователи не смогли ответить на этот вопрос сколько-

нибудь убедительно.

Рассмотрим прежде всего фактическую сторону дела. Вот как описывает сам

Швейцер историю этого растянувшегося на многие годы решения: «Однажды солнечным

летним утром, когда — а это было в 1896 году — я проснулся в Гюнсбахе во время каникул

на Троицын день, мне в голову пришла мысль, что я не смею рассматривать это счастье как

нечто само собою разумеющееся, а должен за него чем-то отплатить. Раздумывая над этим,

лежа еще в постели, в то время, когда за окном пели птицы, я пришел к выводу, что было бы

оправданным до тридцати лет жить ради наук и искусств, чтобы затем посвятить себя

непосредственному служению человеку»

. Вопрос о том, чем и как он конкретно будет

заниматься после тридцати лет, Швейцер тогда оставил открытым, доверившись

обстоятельствам. Годы шли, приближаясь к обозначенному рубежу. И однажды, осенью

1904 г., он увидел на своем столе среди почты зеленую брошюру ежегодного отчета

Парижского Миссионерского общества. Откладывая ее в сторону, чтобы приступить к

работе, он вдруг задержался взглядом на статье «В чем испытывает острую нужду миссия в

Конго?» и стал читать. В ней содержалась жалоба на нехватку людей с медицинским

образованием для миссионерской работы в Габоне, северной провинции Конго, и призыв о

помощи. «Закончив чтение, — вспоминает Швейцер, — я спокойно принялся за работу.

Schweitzer A. Aus meinen Leben und Denken. Hamburg, 1975. S. 72.

164

Поиски завершились»

Однако прошел еще год, прежде чем он объявил о своем решении

родным и друзьям (до этого он поделился своими мыслями лишь с одним не

названным им близким другом). Это был год раздумий, взвешивания своих сил

и возможностей, строгой рациональной проверки намерения на

осуществимость. И он пришел к заключению, что способен поднять

намеченное дело, что для этого у него хватит здоровья, энергии, выдержки,

здравого смысла, и в случае неудачи — стойкости, чтобы пережить крах.

Теперь оставалось только легализовать принятое решение. 13 октября 1905 г.,

будучи в Париже, он опустил в почтовый ящик письма, в одном из которых

снимал с себя обязанности по руководству семинарией св. Фомы в Страсбурге,

а в остальных извещал родителей и ближайших знакомых о том, что начиная с

зимнего семестра он становится студентом медицинского факультета и намерен

по окончании его поехать врачом в Экваториальную Африку. Здесь

примечательно то, что швейцеровская трехступенчатая модель принятия

решения воспроизводит выявленную еще Аристотелем схему морального

выбора: а) общая ценностная ориентация, мотивационная определенность воли;

6) конкретное намерение, рациональная калькуляция противоборствующих сил,

выбор средств; в) решение.

Решение Швейцера вызвало среди родных и друзей настоящий

переполох. Недоумение и непонимание переходило в активное

противодействие. О нравственной невыносимости сложившейся обстановки

свидетельствует то, что сам Швейцер находил наиболее приемлемой реакцию

тех, кто предположил, будто он просто слегка тронулся умом. Но никакие

эмоциональные оценки и благоразумные доводы не могли его поколебать. Ведь

принятое решение было не началом, а итогом почти десятилетних раздумий.

Швейцер лишь еще более укрепился в утверждении, что нельзя навязывать

другим людям своих мнений и оценок, живо почувствовал безнравственность

любых попыток вторжения в чужую душу. Много раз повторит он в своих

произведениях и свято будет всю жизнь блюсти заповедь: «Не судите других».

Объясняя свой выбор (а это самое глубокое из приводимых объяснений),

Швейцер ссылается на ответственность европейцев перед страдающими

народами Африки, полагая, что отношения между ними напоминают

евангельскую притчу о богаче и нищем Лазаре. Мы, считал он, грешим так же,

как богатый от недомыслия своего согрешил перед бедным, который лежал у

его ворот, ибо не поставил себя на его место и не захотел послушаться голоса

сердца.

Здесь воспроизводится ход мыслей, которыми руководствовался

Швейцер, но все-таки не дается ответа на вопрос, почему именно эти мысли

завладели им. Мысль о вине, о необходимости платы за счастье и благополучие

приходит ко многим людям, но не у всех она становится руководством к

Ibid. S. 75.

165

действию. Да и Швейцеру в то солнечное утро она открылась не в первый раз.

Но почему-то именно тогда она полностью завладела им, перевернув в итоге

всю его жизнь.

Объяснения исследователей расходятся столь значительно, что уже одно

это свидетельствует об их неудовлетворительности. Одни выводят (по

контрасту) выбор Швейцера из благополучия его жизни, другие рассматривают

его как реакцию на испытанные им несправедливости. Но жизнь Швейцера не

была такой благополучной, чтобы естественным образом перейти в свою

противоположность, а испытанные им страдания не были так велики, чтобы

подавить все другие мотивы. Во всяком случае многие страдальцы и

счастливцы, подобные Швейцеру, не обнаружили склонности к таким

решениям.

Дать удовлетворительное объяснение духовному перевороту в жизни

Альберта Швейцера, как и всем подобным переворотам, в чем мы уже могли

убедиться на примере Л.Н. Толстого, не представляется возможным. Здесь мы

очень близко соприкасаемся с тайной свободной воли.

Альберт Швейцер закончил медицинский факультет, занялся врачебной

практикой, защитил диссертацию по медицине и в 1913 г. вместе с женой

Еленой Бреслау, на которой женился за год до этого, отправился в Африку, в

ставшее с тех пор знаменитым местечко Ламбарене. Там он сразу же приступил

к врачебной деятельности и начал строить больницу, средства на которую были

заблаговременно собраны еще перед отъездом. Швейцер остался верен

избранному пути до конца своей долгой жизни. Он много раз приезжал в

Европу, оставаясь в ней иногда по несколько лет, среди прочего и даже в

первую очередь для того, чтобы добыть деньги для своей больницы, которая со

временем разрослась в небольшой медицинский городок. Однако основным его

делом было лечение больных в Африке.

Наряду с врачебной практикой А. Швейцер активно включился в борьбу

за запрещение атомного оружия, за что был удостоен Нобелевской премии

мира за 1952 г.

Начиная с первой диссертации «Философия религии И. Канта» (1899) и

до конца жизни Швейцер вел целеустремленную исследовательскую работу в

области этики и теологии, итогом которой стало его учение благоговения перед

жизнью.

В личности Швейцера удивительно гармонично сочетались две черты,

которые, на первый взгляд, исключают друг друга — индивидуализм и

самоотверженность.

Индивидуализм Швейцера отмечали многие исследователи. Об этом же

говорит и он сам. Это верно, если иметь в виду, что он слушался только самого

себя, действовал в одиночку. За индивидуализмом Швейцера скрыто

убеждение, согласно которому индивид должен делать только то, за что он

может взять на себя всю полноту ответственности.

Швейцер выступает, по его собственным словам, носителем

индивидуального действия — действия, направленного непосредственно от

человека к человеку. Он организует свою жизнь таким образом, чтобы его

166

действия в их непосредственном содержании и во всех их возможных

последствиях имели ясный, однозначный характер, оставаясь в русле заданного

им первоначального замысла. И в этой связи особо примечательны два факта

его биографии.

Как известно, Швейцер не раз пытался реализовать свой принцип

служения человеку: в студенческие годы он хотел принять участие в попечении

о беспризорных детях, позже занимался устройством жизни бродяг и людей,

отбывших тюремное заключение. Однако эта деятельность не удовлетворяла

его, ибо ставила в зависимость от филантропических организаций, далеко не

всегда безупречных. Да и общая атмосфера благотворительной деятельности,

которая во многих случаях является самообманом нечистой совести, не могла

удовлетворить остро ощущавшего любую фальшь Швейцера. Работа в Африке

привлекала его именно независимостью от официальной благотворительности.

При этом вначале он намерен был поехать туда миссионером, но с удивлением

обнаружил, что для руководителей Парижского Миссионерского общества

тонкости теологических убеждений имели куда более важное значение, чем

готовность к христианскому служению. И тогда он решает работать только

врачом, чтобы свести к минимуму эту зависимость от Миссионерского

общества. Во имя следования принципу индивидуального действия (хотя,

разумеется, не единственно ради этого) Швейцер взваливает на себя

тяжелейший труд изучения медицины, совершенно новой для него области

знания.

Швейцер, как известно, держался в стороне от официальных институтов

и организаций, даже от общественных, гуманистически ориентированных

движений. В конце жизни, однако, он включился в организованную борьбу за

мир, участвуя в акциях движения сторонников мира. Некоторые его биографы

и комментаторы склонны видеть в этом отказ от принципа индивидуального

действия. Но это верно лишь отчасти. Особенность миротворческой

деятельности Швейцера состояла также в том, что он ограничил ее главным

образом и по преимуществу борьбой за запрещение испытания атомного

оружия. Внимательно изучив существо дела, Швейцер пришел к выводу, что

абсолютная необходимость запрещения атомного оружия заключена в нем

самом, а потому борьба против него при всех условиях служит благу людей.

Словом, индивидуализм Альберта Швейцера можно правильно понять

только в том случае, если видеть в нем реальное пространство ответственных

суждений и действий личности.

Самой характерной чертой личности и образа жизни Швейцера является

его самоотверженность, подвижничество, понимаемые как непосредственное

служение людям. На поприще философии и музыки Швейцер также в каком-то

широком и переносном смысле служил людям. Но именно в широком и

переносном. А при таком понимании служение, которое, заметим, также часто

протекает в форме самоотверженного труда, может стать всего лишь

изощренной формой эгоизма и самоутверждения. От него отличается прямое,

непосредственное служение, когда человек становится рядом с человеком,

испытывающим нужду.

167

Программа прямого действия, непосредственного служения человеку имеет всеобщий

характер. «Всех людей независимо от их положения этика благоговения перед жизнью

побуждает проявлять интерес ко всем людям и их судьбам и отдавать всю человеческую

теплоту тем, кто в ней нуждается. Она не разрешает ученому жить только своей наукой,

даже если он в ней приносит большую пользу. Художнику она не разрешает жить только

своим искусством, даже если оно творит добро людям. Занятому человеку она не разрешает

считать, что он на своей работе уже сделал все, что должен был сделать. Оно требует от всех,

чтобы они частичку своей жизни отдали другим людям. В какой форме и в какой степени

они это сделают, каждый должен решать соответственно своему разумению и

обстоятельствам, которые складываются в его жизни» (с. 226).

И каждый человек, как бы он ни был зажат жизненными условиями,

считает Швейцер, может выполнить свой человеческий долг — протянуть руку

помощи тем, кто в ней нуждается. Эту обязанность, которая для большинства

является побочной и которая была побочной также для него самого в первый

период жизни, Швейцер избрал в качестве основного дела, жизненного

призвания.

Людям, как уже подчеркивалось, свойственно выдавать зло за добро. И

человек, желающий оставаться честным, должен постоянно быть начеку, чтобы

не впасть в самообман и самообольщение. Гарантией этого, по мнению

Швейцера, является служение людям, которое имеет прямой и деятельный

характер, выражается в совершении очевидных, однозначных в своей

гуманности действиях. Когда оперируешь больного грыжей и спасаешь ему

жизнь, зная к тому же, что никто, кроме тебя, сделать этого не может, то здесь

нет этической двусмысленности, превращающей чужое горе в повод для

собственного самоупоения. Швейцер начинал очень успешно как проповедник.

Но тем более ценно, что он пришел к идее прямого действия. Он понял:

деятельная помощь нуждающимся есть вещь более честная, чем словесное

утешение. Поступки чище слов.

Конкретная форма служения человеку, избранная Швейцером, была,

можно сказать, самой подвижнической: врач не навязывает свои услуги другим

(при таком навязывании всегда остается сомнение в чистоте мотивов), а

наоборот, другие, нуждающиеся, сами ищут помощи у него. Именно врачебная

деятельность позволила Швейцеру наилучшим образом проявить и развить

особенности своей личности. Она открыла ему самые широкие возможности

выбора, давала большой простор его свободолюбивой натуре;

как врач Швейцер мог поставить себя на службу людям практически

везде, в том числе и в экваториальной Африке, в любых обстоятельствах, даже

в лагере, куда он был интернирован во время первой мировой войны.

Врачебная деятельность почти идеально подходила для индивидуалиста,

ревниво ограничивающего свою активность пределами личной ответственности

— здесь эти пределы задаются физическими возможностями самого врача.

О Швейцере обычно говорят, что он отказался от судьбы процветающего

европейца, блестящей карьеры ученого, педагога, музыканта и посвятил себя

лечению негров дотоле неведомого местечка Ламбарене. Но в том-то и дело,

что он не отказался. Он состоялся и как выдающийся мыслитель, деятель

168

культуры и как рыцарь милосердия. Самое поразительное в нем — сочетание

того и другого. Дилемму цивилизации и милосердной любви к человеку он

снял самым продуктивным образом. Предлагаемое им решение можно

резюмировать словами: цивилизацию — на службу милосердной любви.

Швейцер в опыте своей жизни соединил вещи, которые считались и считаются

несоединимыми: самоутверждение и самоотречение, индивидуальное благо и

нравственные обязанности. Первую половину жизни он посвятил

самоутверждению, вторую — самоотречению, первую — себе, вторую —

другим. Соотношение этих двух моментов он понимал как иерархию и

практиковал служение людям в такой форме, которая позволяла ему

действовать как носителю духа цивилизации и даже продолжать (уже, конечно,

в качестве побочной) свою деятельность философа и музыканта.

Умер А. Швейцер в Ламбарене в 1965 г. Там же он похоронен.

Медицинский комплекс в Ламбарене продолжает полноценно

функционировать благодаря усилиям друзей и последователей Альберта

Швейцера.

Этика — основа культуры

Европейская культура, по мнению А. Швейцера, находится в глубоком

кризисе. Основные формы проявления этого кризиса — господство

материального над духовным, общества над индивидом. Материальный

прогресс, считает Швейцер, не вдохновляется более идеалами разума, а

общество обезличивающим, деморализующим образом подчинило индивида

своим целям и институтам.

Кризис культуры в конечном счете обусловлен кризисом мировоззрения.

Европейцам кажется, замечает Швейцер, что стремление к прогрессу является

чем-то естественным и само собой разумеющимся. А между тем это не так. До

того и для того, чтобы в людях пробудилась жажда деятельности, в них должен

сформироваться оптимистический взгляд на мир. Народы, находящиеся на

примитивной стадии развития и не выработавшие цельного мировоззрения, не

обнаруживают ясно выраженной воли к прогрессу. Кроме того, существуют

мировоззрения, утверждающие отрицательное отношение к миру: так,

индийская мысль ориентировала людей на практическую бездеятельность,

жизненную пассивность. Пессимизм мышления закрывает путь оптимизму

действия. Да и в истории европейской культуры миро- и жизнеутверждающее

мировоззрение возникает в Новое время, во времена античности и

средневековья оно существует в лучшем случае в зачаточном виде. Только

Возрождение осуществило окончательный поворот к миро- и

жизнеутверждению и, что особенно важно, оплодотворило его христианской

этикой любви, освободившейся от пессимистического мировоззрения. Так

возникает идеал преобразования действительности на этических началах.

Проснувшийся в людях Нового времени дух преобразования, воля к прогрессу

восходят именно к этому миро- и жизнеутверждающему мировоззрению.

Только новое отношение к человеку и к миру порождает потребность в

169

создании материальной и духовной реальности, отвечающей высокому

назначению человека и человечества. Мировоззрение, полагающее, что

действительность можно преобразовать в соответствии с идеалами,

естественным образом трансформируется в волю к прогрессу. Это и порождает

культуру Нового времени.

Однако судьба европейского мышления сложилась трагически. Суть

трагедии Швейцер видит в утрате первоначальной связи миро- и

жизнеутверждения с этическими идеалами. В результате этого воля к прогрессу

ограничилась стремлением лишь к внешним успехам, росту благосостояния,

простому накоплению знаний и умений. Культура лишилась своего исконного

и самого глубокого Предназначения — способствовать духовному и

нравственному возвышению человека и человечества. Она потеряла смысл,

потеряла ориентир, который позволяет отличать более ценное от менее

ценного. Это очень важный момент в философии культуры Швейцера:

мировоззрение миро- и жизнеутверждения только тогда становится подлинной

культуротворящей силой, когда оно соединено с этикой.

Оптимистическое мировоззрение европейского человека потеряло связь с

этикой, лишилось смысла. Почему это произошло? Основная причина, по

мнению Швейцера, состоит в том, что этический идеал не был глубоко

обоснован. В Новое время он был усвоен поверхностно. Задача состоит в том,

чтобы преодолеть этот недостаток — обосновать зависимость мировоззрения

от этики. Швейцер это сделал. Вот собственный неторопливый рассказ самого

Швейцера о том, как произошло открытие, составившее основу его учения.

«Решаемо ли вообще то, что до сих пор не удавалось решить? Или, быть может,

мировоззрение, благодаря которому только и возможна культура, следует рассматривать как

иллюзию, никогда не оставляющую Нас, но и никогда не получающую действительного

господства?

Предлагать его нашему поколению в качестве предмета веры казалось мне делом

бессмысленным и безнадежным. Оно может стать его духовной собственностью только

тогда, когда явится перед ним как нечто, проистекающее из мышления.

В глубине души я был убежден в истинности того, что миро- и жизнеутверждение

соотнесено с этикой и именно это является мировоззрением культуры. И стоило предпринять

попытку, чтобы в новом, безыскусственном и истинном мышлении с необходимостью

постичь эту истину, которая до сих пор оставалась предметом веры и предчувствия, хотя

часто и выдавалась за доказанную.

В этом деле я был подобен тому, кто на место прогнившей лодки, в которой он

больше не может выходить в море, должен построить новую, лучшую, но не знает, с чего

начать.

Месяцами находился я в постоянном внутреннем напряжении. Без всякого успеха

концентрировал я свою мысль на сущности миро- и жизнеутверждения и на том общем, что

они имеют между собой, и даже ежедневная работа в госпитале не могла меня отвлечь. Я

блуждал в чаще, не находя дорогу. Я упирался в железную дверь, которая не поддавалась

моим усилиям.

Все знания по этике, какими вооружила меня философия, представления о добре

оказались непригодными. Выработанные ею представления о добре были столь нежизненны,

неэлементарны, столь узки, бессодержательны, что их невозможно было привести в

соответствие с миро- и жизнеутверждением. Она, в сущности, вовсе не затрагивала

170

проблему связи между культурой и мировоззрением. Миро- и жизнеутверждеяие Нового

времени было для нее настолько самоочевидными, что у нее не возникало никакой

потребности составить себе о нем ясное представление.

К своему удивлению я должен был констатировать, что та область философии, куда

завели меня размышления о культуре и мировоззрении, оставалась неведомой страной. То с

одной, то с другой стороны пытался я проникнуть внутрь нее. И каждый раз вынужден был

отступать. Я уже потерял мужество и был измотан. Пожалуй, я уже видел перед собой то

самое знание, о котором идет речь, но не мог схватить его и выразить.

В этом состоянии я предпринимал длительную поездку по реке. По пути в Карл-

Лопес на море, куда я в сентябре 1915 г. отправился вместе с женой, обеспокоенный

состоянием ее здоровья, меня пригласили к больной даме из миссии госпоже Пелот в

местечко Нкомо, находившееся в двухстах километрах вверх по течению. Единственным

средством передвижения оказался готовый к отправлению пароход, тащивший на буксире

перегруженную баржу. Кроме меня на борту были только негры. Среди них также мой друг

из Ламбарене Эмиль Огома. Поскольку я в спешке не запасся достаточным количеством

провианта, они позволили мне есть из их котелка. Медленно продвигались мы против

течения, с трудом лавируя между песчаными отмелями — то было сухое время года.

Углубившись в себя, сидел я на палубе баржи, размышляя о проблеме элементарного и

универсального этического, которого я не нашел ни в одной философии. Страницу за

страницей исписывал я бессвязными фразами только для того, чтобы сосредоточиться на

проблеме. Вечером третьего дня, когда на заходе солнца мы проезжали сквозь стадо

бегемотов, передо мной мгновенно возникло слово, которого я в тот момент не искал и не

ждал, — «благоговение перед жизнью». Железная дверь подалась, тропинка в чаще

обозначилась. И вот я пришел к идее, содержащей вместе миро- и жизнеутверждение и

этику! Теперь я знал, что мировоззрение этического миро- и жизнеутверждения и его идеалы

культуры обоснованы в мышлении»

Что за необычная сила, сокрыта в этих трех словах: «благоговение пред

жизнью»? Почему они стали решением мучившей Швейцера загадки

мировоззрения и этики? Последуем за ходом его мысли.

Сознательное, или, как говорит Швейцер, «мыслящее», мировоззрение

характеризуется тем, что дает себе ясный отчет о своей собственной исходной

точке и элементарной основе. Мыслящим можно считать лишь то

мировоззрение, которое способно выдержать проверку мыслью, является

своего рода мыслью о мысли. Как здание долговечно тогда, когда возведено на

фундаменте более прочном, чем все другие используемые при его

строительстве материалы, так и мировоззрение, чтобы приобрести

необходимую устойчивость, должно покоиться на мысли, которая является

мыслью в большей мере, чем все прочие входящие в его состав мыслительные

конструкции.

Размышляя над аксиоматическим основанием научного метода,

обозначая «фундамент», на котором можно возвести здание мировоззрения,

Декарт сформулировал свой знаменитый тезис «Я мыслю, следовательно,

существую». Такое начало, считает Швейцер, обрекает Декарта на то, чтобы

оставаться пленником царства абстракций. И в самом деле, все, что следует из

этого «я мыслю», не выводит человека за пределы самой мысли. Декартово

Schweitzer A. Aus meinen Leben... S. 131—132.