Иоффе. Избранные труды по гражданскому праву

Подождите немного. Документ загружается.

показателям, необходимо, чтобы законодательство ограждало от такого вмешательства

вышестоящих органов управления в оперативную деятельность предприятий, которое

нарушает принципы хозрасчета>[273]. Не подлежит сомнению, что для ограждения

хозрасчета предприятий от вмешательства вышестоящих органов нужно строго расчленять и

разграничивать, а не сливать воедино нормы административного и гражданского права.

Последний тезис с особой четкостью формулировал и с большой настойчивостью обосновывал

А. В. Венедиктов на научной сессии Института права АН СССР в 1958 г. <Расширение сферы

использования закона стоимости во всех отраслях народного хозяйства, - говорил он, -

требует от экономистов и юристов дифференцированного подхода к различным формам его

использования в отдельных звеньях промышленности и на отдельных участках их работы.

Проводя четкое разграничение между административно-правовыми и гражданско-правовыми

отношениями, в которых находятся отдельные звенья управления государственной

социалистической промышленности.., современная наука административного и гражданского

права может сделать правильные рекомендации и практике и законодателю именно потому,

что она дифференцированно подходит и умеет найти для каждого из них правовую форму,

наиболее отвечающую его экономической природе>[274]. И дальше: <Если бы юристы

подменили четкое разграничение административно-правовых и гражданско-правовых

элементов в современной организационной структуре промышленности, отвечающее

экономической сущности различных видов хозрасчета, обезличенной трактовкой их как

элементов единого хозяйственного права, они не только закрыли бы путь к правильному

теоретическому анализу организационно-правовой структуры промышленности, но также не

сумели бы помочь практике в нахождении правильного пути, как не сумели этого сделать

представители хозяйственного права в 30-х годах. Равным образом, юристы не могли бы

дать правильного анализа договорных связей между социалистическими организациями и

сделать надлежащие рекомендации практике, если бы четкое разграничение

административно- и гражданско-правовых актов и сделок в области материально-техни-

ческого снабжения промышленности они подменили обезличенной формой хозяйственно-

правового акта>[275].

Что же касается кодификации хозяйственного законодательства, то она признавалась тогда

некоторыми сторонниками рассматриваемой теории преждевременной. По их мнению,

хозяйственные отношения следовало и впредь регулировать при помощи специальных

законов, издаваемых по отдельным вопросам хозяйственного строительства, а в случае

неполноты этих законов - применять соответствующие положения гражданского

законодательства, хотя со временем, когда хозяйственное право будет разработано в

достаточной степени, надобность в этом отпадет (В.HВ. Лаптев). Такая позиция, наряду с

признанием гражданско-правовой природы хозяйственных отношений в объеме, в каком к ним

могут применяться нормы гражданского права, практически означала отсрочку на

неопределенное время кодификации тех гражданско-правовых норм, которые в будущем

должны были войти в хозяйственный кодекс.

Однако, несмотря на отказ от немедленной кодификации хозяйственного законодательства,

те же авторы (В. В. Лаптев) излагали свои взгляды на систему построения хозяйственного

права, подразделяемого ими на Общую и Особенную части. В Общую часть включались: 1.

Принципы хозяйственного права. 2. Организация управления социалистическим хозяйством

(правовой режим государственной социалистической собственности, органы

государственного хозяйственного управления, государственные хозяйственные

предприятия). 3. Правовое регулирование хозяйственной деятельности в государственном

социалистическом хозяйстве (народнохозяйственное планирование, хозяйственные договоры,

банковский контроль, кредитование и расчеты в народном хозяйстве). К Особенной части

относились: 1. Правовое регулирование промышленности. 2. Правовое регулирование

капитального строительства. 3. Правовое регулирование транспорта. 4. Правовое

регулирование деятельности государственных сельскохозяйственных предприятий. 5.

Правовое регулирование торговли. 6. Правовое регулирование коммунального хозяйства.

При внимательном ознакомлении с этой схемой нельзя не заметить, что в ней вовсе не

представлены нормы и институты, которые применяются в отношениях как между

социалистическими организациями, так и с участием граждан (все способы защиты права

собственности: общие положения об ответственности по обязательствам; договоры, которые

могут применяться как в хозяйственных целях, так и для обслуживания граждан;

регулирующие отношения между социалистическими организациями нормы авторского и

изобретательского права). В какой отрасли права должны занять свое место нормы

подобного рода, - на этот вопрос учение о хозяйственном праве вообще не давало ответа.

Оставалось невыясненным и конкретное содержание некоторых представленных в приведенной

схеме разделов. Должны ли, например, в раздел <Правовое регулирование транспорта>

войти нормы о перевозках пассажиров, а в раздел <Правовое регулирование торговли> -

нормы о розничной торговле? Если не должны, то в первом случае известная, а во втором

- наиболее существенная часть соответствующего вида хозяйственной деятельности

оказалась бы вне поля зрения специально посвященного ей законодательства. Если должны,

то хозяйственное право было бы распространено также на отношения с участием граждан.

Чисто внешний характер носит и самое деление хозяйственного права на Общую и Особенную

части. Общая часть в ее юридико-техническом понимании образуется путем вынесения <за

скобки> таких норм, которые по смыслу присутствуют в каждом разделе Особенной части и

применяются вместе с нормами последней. В рассматриваемой схеме такие качества присущи

лишь нормам о принципах хозяйственного права, о его субъектах, а также общим правилам

о планировании. Во всех остальных случаях (правовой режим государственной

собственности, хозяйственные договоры, банковский контроль, кредитование и расчеты)

соответствующие нормы объявляются общими не потому, что они обладают подобной юридико-

технической значимостью, а только потому, что они регулируют отношения, с которыми

приходится сталкиваться при осуществлении хозяйственной деятельности любых видов. И

уже одно то, что в хозяйственном праве не удается образовать Общую часть в собственном

смысле этого слова, свидетельствует об объединении в нем разнородных институтов,

которые, регулируя разнородные общественные отношения, неспособны образовать отрасль

права в любом их сочетании.

Практика не пошла по этому пути. Принятые в 1961 г. Основы гражданского

законодательства Союза ССР и союзных республик, а в 1963 - 1964 гг. - республиканские

гражданские кодексы закрепили принцип единого гражданско-правового регулирования

социалистических имущественных отношений независимо от их субъектного состава. Этот

принцип нашел свое выражение не только в содержании Основ и кодексов, Но также в их

прямых указаниях (ст. 2 Основ и ст. 2 ГК) и в преамбулах к ним, где говорится, что

<советское гражданское законодательство регулирует имущественные отношения,

обусловленные использованием товарно-денежной формы в коммунистическом строительстве,

и связанные с ними личные неимущественные отношения>.

Следовательно, в законодательном порядке дискуссионный в науке вопрос получил свое

достаточно определенное разрешение. Но этим не устранялась возможность продолжения

научной дискуссии.

Во-первых, проблема хозяйственного права ставилась применительно не только к системе

права, но и к системе юридических наук, а также учебных юридических дисциплин.

Положительного решения этой проблемы в последней ее постановке не исключали и

некоторые противники отраслевого выделения хозяйственного права при условии, что

хозяйственно-правовая наука будет строиться как производная от науки цивилистической и

административно-правовой.

Во-вторых, наряду с хозяйственным правом как объединяющим нормы о связанных с

хозяйственной деятельностью <вертикальных> и <горизонтальных> отношениях мыслима иная

его трактовка, исходящая из образования внутри административного права так называемого

административно-хозяйственного права, которое опосредствует не любое, а только

хозяйственное управление. Этой трактовке не были чужды некоторые из противников теории

хозяйственного права.

В-третьих, провозгласив единство гражданско-правового регулирования, основанного на

использовании товарно-денежной формы социалистических имущественных отношений, новая

кодификация советского гражданского законодательства не отвела нормам о хозяйственных

договорах того места, которого они по своему практическому значению заслуживают.

Произошло это потому, что регулирование хозяйственно-договорных отношений было

отнесено ст. 3 Основ к ведению Союза ССР. Но Основы закрепили лишь самые общие нормы о

важнейших хозяйственных договорах, не получившие развития ни в республиканских ГК,

ввиду включения этих вопросов в компетенцию Союза ССР, ни в едином общесоюзном

кодифицированном акте, издание которого Конституцией не предусмотрено. В результате

законодательство о хозяйственных договорах либо осталось вообще некодифицированным,

либо подверглось лишь частной кодификации (Положения о поставках, Правила о договорах

подряда на капитальное строительство, транспортные кодексы и уставы и т.Hп.). Такое

положение нельзя, естественно, считать удовлетворительным, и потому необходимость

проведения соответствующей общей кодификации признают как сторонники, так и некоторые

противники теории хозяйственного права, расходясь лишь в выборе способов ее

осуществления[276].

Тем самым новая кодификация советского гражданского законодательства не только

стимулировала научные споры в процессе ее подготовки и проведения, но и самый факт

принятия Основ и кодексов явился одной из причин продолжения ранее начатой дискуссии.

Продолжение дискуссии после проведения второй кодификации советского гражданского

законодательства. Основы и ГК юридически закрепили теоретически обоснованное положение

о том, что гражданское право регулирует связанные с использованием товарно-денежной

формы имущественные отношения социалистического общества. Но определение понятия

имущественных отношений - задача науки, а не закона, и потому работа по дальнейшему

совершенствованию этого понятия не прекращалась и после проведения новой кодификации

советского гражданского законодательства.

С одной стороны, продолжает развиваться учение об имущественных отношениях как волевом

выражении общественно-производственных отношений. В. Г. Вердников, автор главы о

понятии советского гражданского права в учебнике 1965 г., который и раньше

придерживался тех же взглядов, различает производственные отношения и конкретные

экономические отношения. Первые объективны в том смысле, что люди застают уже

сложившиеся производственные отношения, которые развиваются в силу объективных законов

и в своем развитии порождают результаты, никогда не обнимаемые полностью сознанием и

волей людей. Вторые же возникают по воле человека, ставящего перед собой при

установлении конкретных экономических отношений определенные цели и избирающего те или

иные средства их достижения. Имущественные отношения - это и есть конкретные волевые

экономические отношения[277].

С другой стороны, воспроизводится, хотя и в несколько измененном виде, учение об

имущественных отношениях как тождественных производственным отношениям. Эту точку

зрения защищает О. А. Красавчиков, автор главы о предмете и методе гражданского права

в учебнике 1968 г., отстаивавший и в прошлом такую же позицию. Вначале он определяет

имущественные отношения как конкретные складывающиеся между отдельными лицами

общественные экономические отношения по владению, пользованию и распоряжению

средствами производства и предметами потребления, вовсе не затрагивая вопроса об их

волевом или неволевом характере. Казалось бы, речь идет об имущественных отношениях

как равнозначных отношениям производственным. однако здесь же они объявляются всего

лишь разновидностью товарно-денежных отношений, а значит, допускается существование и

других товарно-денежных отношений, лишенных имущественного содержания. Что при этом

имеется в виду, трудно сказать, ибо невозможно назвать ни одного товарно-де-нежного и

в то же время неимущественного отношения. вслед за этим автор критикует волевую теорию

имущественных отношений, причем критикует ее также весьма сбивчиво: она признается

ошибочной одновременно как потому, что все общественные отношения волевые, а

следовательно, этот признак не составляет чего-либо специфического для имущественных

отношений, так и потому, что, хотя экономические отношения неволевые, они тем не менее

регулируются гражданским правом. Но именно последнее замечание, дающее отрицательный

ответ на вопрос о волевом характере экономических отношений как предмета гражданско-

правового регулирования, позволяет констатировать, что О. А. Красавчиков ставит знак

равенства между имущественными и производственными отношениями[278].

Кроме того, появляется концепция, идущая вразрез с охарактеризованными крайними

точками зрения. Сущность ее состоит в том, что, поскольку производственные отношения -

это не только предпосылка и результат, но также форма общественно-производственной

деятельности, в качестве которой выступают конкретные экономические отношения,

последние тоже являются отношениями производственными. В этом смысле данная концепция

расходится с теорией, выводящей имущественные отношения за рамки производственных, и

примыкает к взглядам тех, кто различает в пределах производственных отношений

материальное содержание и волевое опосредствование. Но она не совпадает также с

теорией, отождествляющей имущественные и производственные отношения, специально

акцентируя внимание на том, что первые не обнимают последних в полном объеме, так как

не распространяются на материальное содержание производственных отношений и

ограничиваются лишь волевым их опосредствованием. Вместе с тем волевая сторона

производственных отношений не всегда воплощает в себе имущественные моменты. Например,

пролетариат как угнетенный класс буржуазного общества цементируется объединяющими его

производственными отношениями, которые, однако, в силу самой природы этого класса

нельзя считать имущественными. Признание имущественных отношений волевой частью

отношений производственных определяет их место в системе общественных явлений, но не

устанавливает их специфики. Специфика же состоит в свойственном этим отношениям

качестве экономической ценности. Отрицание такого качества на том основании, что

ценностью могут обладать вещи, а не отношения, едва ли оправданно. Товар, например,

потому и имеет экономическую ценность, что становится вещным носителем определенных

общественных отношений. И если можно говорить об эквивалентности, о возмездности и

стоимостной форме имущественных отношений, то нельзя отрицать и того, что они обладают

экономической ценностью. Сообразно с этим имущественные отношения определяются как

такие общественные отношения, которые, будучи волевым опосредствованием

производственных отношений, обладают экономической ценностью ввиду их связи со

средствами производства, предметами потребления или иными продуктами труда

человека[279].

Но в то время как исследование имущественных отношений после проведения второй

кодификации советского гражданского законодательства явилось естественным продолжением

проводившихся и ранее научных разработок, усиленное внимание к личным неимущественным

отношениям было в значительной мере вызвано самой кодификацией.

Основы и республиканские ГК впервые в истории советского гражданского законодательства

ввели гражданско-правовую охрану таких личных неимущественных отношений, которые не

связаны с отношениями имущественными (честь и достоинство, право на собственное

изображение, а по ГК Казахской и Узбекской ССР - также право на письма, дневники,

заметки). Но, в отличие от связанных с имущественными личных отношений, которые и ныне

регулируются гражданским правом в виде общего правила, гражданско-правовая защита

других личных отношений применима только в случаях, прямо предусмотренных законом

(ст.H1 Основ). Возник поэтому вопрос, можно ли и впредь определять гражданское право

как отрасль права, регулирующую имущественные и только связанные с ними личные

неимущественные отношения или прежнее определение нуждается теперь в пересмотре.

Вопрос этот трудноразрешим. При сохранении прежнего определения за бортом остаются

личные неимущественные отношения, не связанные с имущественными. Но так как

гражданское право соприкасается с последними лишь в предусмотренных законом случаях,

его пришлось бы при пересмотре соответствующего понятия применительно к этим случаям

определять как отрасль права, границы которой установлены законом. Понятно, что

подобный вывод был бы очень далек от науки, ибо формула <гражданское право есть то,

что предусмотрено гражданским законом> ничем не отличалась бы от очевидного в своей

бессодержательности положения - <гражданское право есть гражданское право>.

В поисках ответа на поставленный вопрос было предложено различать понятия правового

регулирования и правовой охраны. Правовое регулирование в широком смысле обнимает

собой также правовую охрану. В узком же смысле оно ограничивается лишь нормированием

общественных отношений в их нормальном состоянии, тогда как правовая охрана направлена

на восстановление нарушенных отношений. Одновременно отмечалось, что отрасль права

должна определяться по предмету регулирования, а не по предмету охраны. Так, уголовное

право охраняет социалистические имущественные отношения, но регулирует не их, а

отношения, возникающие в связи с совершенным преступлением и применением наказания к

преступнику. Административное право охраняет некоторые гражданские правоотношения,

которые, однако, вследствие этого не меняют своей гражданско-правовой природы. Точно

так же обстоит дело с правилами гражданского закона, обращенными к не связанным с

имущественными личным неимущественным отношениям. Оба вида личных неимущественных

отношений (связанные и не связанные с имущественными) представляют для их участников

самостоятельное значение. Термин <связанность> означает не подчинение личных отношений

имущественным, а соединение их в едином комплексе общественных отношений (авторских,

изобретательских и т.Hп.). В последнем случае личные и имущественные отношения, хотя и

отличаются друг от друга, тем не менее однородны, так как возникают одновременно,

между одними и теми же не зависящими друг от друга субъектами и потому требуют

применения к ним единого метода правового регулирования.

Личные неимущественные отношения, не связанные с имущественными, возникают в силу иных

фактов и между другими субъектами, нежели имущественные отношения. Поэтому они не

однородны отношениям имущественным и не входят в предмет гражданско-правового

регулирования. Но эти отношения можно обеспечивать гражданско-правовой охраной, когда

после нарушения они столь же восстановимы, как и имущественные отношения, чем и

воспользовался законодатель, принимая Основы и новые ГК союзных республик.

О том, что не связанныеH с имущественными личные отношения не регулируются гражданским

правом, а только охраняются им, свидетельствуют как содержание соответствующих норм,

так и природа этих отношений. Честь и достоинство, например, невозможно урегулировать

юридически или если возможно, то лишь как обобщенное выражение деятельности субъекта,

опосредствуемой всеми отраслями советского права. А поскольку не связанные с

имущественными личные неимущественные отношения в предмет гражданско-правового

нормирования не входят, установление их охраны в гражданском законодательстве не

должно оказывать никакого влияния на определение понятия советского гражданского

права. Границы последнего и ныне очерчиваются не любыми, а только связанными с

имущественными личными неимущественными отношениями[280].

В литературе эта конструкция была встречена критически. отмечалось, что правовая

охрана неотделима от правового регулирования, что возможность правового регулирования

чести и достоинства отнюдь не исключается, если рассматривать их не как сами

общественные отношения, а как нематериальные блага, по поводу которых регулируемые

отношения устанавливаются, и что если при ущемлении чести и достоинства возникает

право на реабилитацию, то лишь как следствие предшествующего существования обязанности

не посягать на них и права требовать воздержания от посягательства[281]. Обращалось

внимание и на то, что отношения, возникающие вследствие посягательства на честь и иные

личные блага, несомненно регулируются гражданским правом, хотя они и не во всех

случаях связаны с отношениями имущественными[282]. Из всего этого следует, что Основы

и новые ГК не оставили предмет гражданского права неприкосновенным, а существенно

расширили его границы, и это должно найти свое отражение в соответствующем научном

понятии.

Однако образовать такое понятие со строгим соблюдением требований, предъявляемых к

научным определениям, пока еще никому не удалось. В. Г. Вердников определяет

гражданское право как регулирующее, наряду с имущественными, <некоторые (главным

образом связанные с имущественными) личные неимущественные отношения>[283], а О. А.

Красавчиков в сформулированном им определении говорит вообще о личных неимущественных

отношениях, обходясь без каких бы то ни было ограничительных признаков[284], как

обходится без них Ю К. Толстой, ссылаясь лишь на признак равенства, в одинаковой мере

свойственный и имущественным и личным неимущественным отношениям, требующим

гражданско-правового опосредствования[285].

Но ни то, ни другое определение нельзя признать удовлетворительным: первое - потому,

что оно лишено необходимых элементов научности, так как слово <некоторые> ничего не

выясняет, а второе - потому, что не соответствует реальной действительности, включая в

предмет гражданского права все вообще личные неимущественные отношения вопреки

содержащемуся на этот счет иному указанию в самом законе.

Таким образом, указанную проблему нельзя пока считать разрешенной, и она ожидает

дальнейшего своего исследования.

Стремление расширить предмет советского гражданского права не ограничивалось, однако,

не связанными с имущественными личными неимущественными отношениями. Наряду с этим

ведется работа но обнаружению в его составе чисто организационных отношений. Такую

работу провел О. А. Красавчиков, различающий четыре группы гражданско-правовых

организационных отношений: а) предпосылочные, служащие завязке или развитию

имущественных отношений (навигационный договор, договор нейтрализованной автоперевозки

грузов, специальные договоры авиатранспортных предприятий и др.); б) делегирующие,

наделяющие полномочиями одних лиц для совершения определенных действий от имени других

(выдача и отозвание доверенности, избрание делегатов кооперативной организации для

участия в работе вышестоящего кооперативного органа); в) контрольные, позволяющие

одному субъекту гражданского правоотношения контролировать другого (контроль

заказчика, авторский надзор проектных организаций и т.Hд.); г) информационные, в силу

которых стороны обязаны обмениваться определенной информацией (обязанность подрядчика

информировать заказчика об обстоятельствах, относящихся к годности и прочности

выполненных работ; обязанность продавца предупредить покупателя о правах третьих лиц

на проданное имущество и др.)[286].

Подспудная логика этих рассуждений примерно такова. Имущественные отношения связаны со

средствами или продуктами производства. Поэтому лишь те нормы, которые регулируют

поведение людей, непосредственно направляемое на средства или продукты производства,

имеют дело с имущественными отношениями. Но гражданское право включает в свой состав

немалое число норм, не обладающих такой направленностью и лишь в конечном счете, при

посредстве других гражданско-правовых норм, соприкасающихся с поведением

имущественного содержания. Это должно означать, что отношения, непосредственно ими

регулируемые, хотя и связаны с имущественными, выполняя для них своего рода служебную

функцию, сами являются уже не имущественными, а организационными отношениями.

Нетрудно понять, что благодаря такому же ходу рассуждений правилами об организационных

отношениях следовало бы признать и многие другие гражданско-правовые нормы: о

правосубъектности, которая выражает не сами имущественные отношения, а одну из их

важнейших предпосылок; о представительстве, за исключением норм, предусматривающих

компенсацию расходов и выплату вознаграждения представителю; о порядке заключения

договоров, в стадии которого еще не возникают имущественно-договорные отношения, но

устанавливаются регулируемые правом преддоговорные контакты; нормы о любых действиях

договорных контрагентов, лишенных непосредственного имущественного содержания (об

осмотре вещи покупателем при ее получении, об инструктировании прокатным пунктом

нанимателя относительно порядка пользования полученной напрокат вещью, о многих

обязательных для поверенного указаниях доверителя и т.Hд.), о праве автора

осуществлять корректуру, присутствовать при обсуждении пьесы и т.Hп., о праве

изобретателя участвовать во внедрении и обязанности оказывать содействие внедрению

своего изобретения, о праве наследодателя назначить исполнителя завещания и

возможности предъявления другими наследниками требования к наследнику, обремененному

по завещанию возложением, о его исполнении и т.Hп. В результате образовалось бы не

незначительное количество гражданско-правовых организационных отношений, обозначенное

О. А. Красавчиковым в определении понятия гражданского права словом <некоторые>, а

огромное их множество, едва ли

Примечания:

[248] См.: Советское государство и право, 1956, № 8, с. 88 - 108.

[249] См.: Советское государство и право, 1956, № 9, с. 80 - 102; 1957, № 1, с. 91 - 109; № 2, с. 108 - 115; № 3, с.

86 - 99; № 6, с. 101 - 110; № 7, с. 99 - 107; 1958, № 1, с. 101 - 108; № 11, с. 3 - 18.

[250] См., например: Толстой Ю. К. О теоретических основах кодификации гражданского законодательства. -

Правоведение, 1957, № 1, с. 42 - 55.

[251] См. сообщение об этой сессии в журнале <Советское государство и право>, 1958, № 11, с. 117 - 128.

[252] Идея существования комплексных отраслей права принадлежит В. К. Райхеру и была им выдвинута в

1947 г. в связи с разработкой проблем страхового права. Если основные от-расли выделяются по предмету с

учетом также метода регулирования, то комплексные отрасли, как полагал В. К. Райхер, формируются в

совершенно иной плоскости с учетом наличия достаточного числа норм, применяемых лишь в определенной

сфере, и большого их политического, хозяйственного или иного значения. Система права состоит как из ос-

новных, так и из комплексных отраслей (см.: Райхер В. К. Общественно-исторические типы страхования. М.,

1947, с. 189 - 190). Эта идея впоследствии получила поддержку со стороны ряда авторов, которые, в отличие от

В. К. Райхера, к системе права относят лишь основные отрасли, а комплексные рассматривают как результат

системати-зации, находящейся за пределами системы права (см.: Толстой Ю. К. О теоретиче-ских основах

кодификации гражданского законодательства, с. 45). Рациональнее, однако, точка зрения тех, кто признает

комплексные отрасли составными частями не системы права, а системы законодательства (см.: Красавчиков О.

А. Советская наука гра-жданского права, с. 263; Алексеев С. С. Общая теория социалистического права. Вып. I.

Свердловск, 1963, с. 231. Впоследствии, однако, С. С. Алексеев изменил свое от-ношение к комплексным

отраслям, включив их в систему права в качестве ее вторичной структуры. См.: Алексеев С. С. Об отраслях

права. - Советское государство и пра-во, 1973, № 3, с. 14).

[253] Но за пределами дискуссии и в более позднее время такие предложения вносились. Например, Я. Ф.

Миколенко, как и в прежние годы, единственным критерием системы права объявляет содержание самих

юридических норм (см.: Миколенко Я. Ф. О системе имущественных отношений и их правовом регулировании. -

Советское государство и право, 1960, № 3, с. 86), а С. М. Корнеев придает решающее значение в построении

системы права субъективному фактору и считает возможным делить ее на отрасли, исходя из содержания

правовых норм, регулирующих однородные общественные отношений (см.: Корнеев С. М. Вопросы построения

системы советского права. - Правоведение, 1963, № 1, с. 14 - 25).

[254] См.: Тадевосян В. С. Некоторые вопросы системы советского права. - Советское государство и право,

1956, № 8, с. 99 - 108; Павлов И. В. О системе советского со-циалистического права. - Советское государство и

право, 1957, № 11, с. 11 - 13.

[255] См.: Братусь С. Н. Соотношение экономики, Политики и права в социалистическом обществе. - Труды

военно-юридической академии. Т. XIV. М., 1951, с. 13.

[256] См.: Вильнянский С. И. Лекции по советскому гражданскому праву, ч. 1, с. 9 - 10.

[257] См.: Иоффе О.'С. Советское гражданское право. Курс лекций в 3-х томах. Т. I, с. 6 - 7,

[258] См.: Братусь С. Н. О правовом регулировании имущественных отношений в СССР. - Вопросы

строительства коммунизма в СССР, 1959, с. 405 и сл.

[259] См.: Алексеев С. С. Предмет советского социалистического гражданского права. - Учен. труды

Свердловск. юрид. ин-та, 1959, с. 27; Советское гражданское право. Учебник для юридических вузов. Под ред.

И. Б. Новицкого и П. Е. Орловского. В 2-х то-мах. Т. I, 1959, с.6; Советское гражданское право. Под ред. В. А.

Рясенцева. В 2-х томах. Т. I. М., 1969, с.7 - 8.

[260] См.: Братусь С. Н. Предмет и система советского гражданского права. М., 1963, с. 12 - 13.

[261] См.: Шаргородский М. Д., Керимов Д. А., Толстой Ю. К. Рецензия на книгу <Вопросы общей теории

советского права>. - Советское государство и право. 1961, № 7, с. 140. Толстой Ю. К. Понятие права

собственности. - в кн.: Про-блемы гражданского и административного права. Л., 1962, с. 146.

[262] См.: Толстой Ю. К. Понятие права собственности. - В кн.: Проблемы гражданского и административного

права, с. 145 - 147.

[263] См.: Алексеев С. С. Предмет советского социалистического гражданского права, с. 266 - 269.

[264] См.: Братусь С. Н. Предмет и система советского гражданского права, с. 36 - 71, 104 - 124.

[265] См.: Братусь С. Н. Предмет и система советского гражданского права, с. 36 - 47.

[266] См.: Иоффе О.'С. Советское гражданское право. Курс лекций. Т. I, с. 7 - 9.

[267] См.: Советское государство и право, 1956, № 2, с. 62 - 66.

[268] См.: Советское государство и право, 1955, № 5, с. 60.

[269] См.: Алексеев С. С. Предмет советского социалистического гражданского права, с. 149 - 150.

[270] См.: См.: Алексеев С. С. Предмет советского социалистического гражданского права, с. 149 - 150.

[271] См.: Гинцбург Л. Я. К вопросу о хозяйственном праве. - Советское государствен-ное право, 1956, № 8, с.

84 - 96; Ефимочкин В. П. К вопросу о принципах по-строения системы права. - Советское государство и право,

1957, № 3. с. 86 - 92; 3аменгоф З. М. Хозяйственное право и арбитражная практика. - Советское госу-дарство и

право, 1960, № 1, с 56 - 64; Лаптев В. В. К вопросу о хозяйственном пра-ве. - Вопросы экономики, 1959, № 12, с.

75 - 81; он же. О советском хозяйственном праве. - Советское государство и право, 1959, № 4, с. 70 - 78;

Мамутов В. К. Хозяйственное право на службу коммунистическому строительству. - Советское государство и

право, 1959, № 9, с. 37 - 43; Павлов И. В. К вопросу о кодификации советского граждан-ского законодательства.

- Советское государство и право, 1959, № 8, с. 36 - 49; он же. О системе советского социалистического права. -

Советское государство и право. 1958. № 11, с. 3 - 18; Свердлов Г. М. К истории гражданского и хозяйственного

законо-дательства. - Советское государство и право, 1959, № 9, с. 34 - 44; Тадевосян В. С. Некоторые вопросы

системы советского права. - Советское государство и право, 1956, № 8, с. 99 - 108; он же. Сущность советского

хозяйственного права и предстоящая кодифика-ция гражданского законодательства СССР. - Советское

государство и право. 1959, № 6, с. 50 - 61.

[272] См.: Братусь С. Н. Имущественные отношения, регулируемые советским гражданским правом. - Вопросы

экономики, 1960, № 9, с. 73 - 82; Гордон М. В. Одно или два гражданских права? - Радянське право, 1959, № 6, с.

68 - 93; Денисов А. И., Бернштейн Н. И. Основы гражданского законодательства и <хозяйственное право>. -

Советское государство и право, 1959, № 5, с. 48 - 60; Иоффе О.'С. Правовое регулирование хозяйственной

деятельности в СССР. Л., 1959; К дискуссии о хозяйствен-ном праве. - <Вопросы кодификации советского

права>. Л., вып. 3. 1960, с. 38 - 45; Лунц Л. А., Флейшиц Е. А. Еще о предмете хозяйственного права. -

Правоведе-ние, 1960, № 4, с. 46 - 54; Матвеев Г. К. О концепции хозяйственного права. - Пра-воведение, 1961, №

1, с. 70 - 78; Толстой Ю. К. Теоретические проблемы кодифика-ции гражданского законодательства. - Вестн.

Ленингр. ун-та, 1961, № 17, с. 108 - 119; Шаргородский М. Д., Иоффе О.'С. О системе советского права. -

Советское государство и право, 1957, № 6, с. 101 - 110.

[273] Научная сессия по проблемам советского хозяйственного права (тезисы докладов). М., 1959, с. 18 - 19.

[274] Советское государство и право, 1958, № 11, с. 128.

[275] Там же.

[276] См. по этому поводу выступления на научной сессии, посвященной правовым проблемам экономической

реформы. - Учен. зап. ВНИИСЗ, вып. 10. М., 1967, с. 172 - 276.

[277] См.: Советское гражданское право. Учебник для юридических вузов. Под ред. В. А. Рясенцева. Т. I, с. 3 -

[278] См.: Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красавчикова, т. I. М., 1968, с. 8 - 11. Еще более

последовательно концепция имущественных отношений как равно-значных производственным развивается Ю.

К. Толстым (Толстой Ю. К. Кодифика-ция гражданского законодательства в СССР (1961 - 1965). Автореф. докт.

дис. Л., 1970; он же. Понятие права собственности. - В кн.: Проблемы гражданского и административ-ного

права. Л., 1962, с. 143 и сл.). Что же касается О. А. Красавчикова, то во втором изда-нии учебника (М., 1972, с. 6

- 10) он уже понимает имущественные отношения как равно-значные не всем производственным, а лишь

конкретным экономическим отношениям. В том же духе взгляды на имущественные отношения развивал ранее

И. В. Федоров (см.: Федоров И. В. Социалистические имущественные отношения как предмет пра-вового

регулирования. - Труды Томск. ун-та, т. 194, 1969, с. 3 и сл.).

[279] См.: Иоффе О.'С. Советское гражданское право и социалистическая экономика. - В кн.: Актуальные

проблемы Советского государства и права в период строительства ком-мунизма. Л., 1967, с. 233 и сл.; он же.

Советское гражданское право. М., 1967, с. 7 - 10.

[280] См.: Советское государство и право, 1962, № 7, с. 61 - 62.

[281] См.: Флейшиц Е. А., Маковский А. Л. Теоретические вопросы кодификации республиканского

гражданского законодательства. - Советское государство и право, 1963, № 1, с. 87; Вердников В. Г. Вопросы

гражданского права в свете решений XXII съезда КПСС. М., 1964, с. 11 - 12.

[282] См.: Толстой Г. К. (Ю. К.) Кодификация гражданского законодательства в СССР (1961 - 1965). Автореф.

докт. дис., с. 7. В последнем высказывании, однако, не учитыва-ется, что гражданское право не может охранять

нарушенные личные отношения иначе как путем применения к нарушителю имущественных санкций хотя бы в

конечном счете, а в этом смысле отношения, становящиеся предметом его регулирования после того, Как ох-

раняемые личные блага уже были нарушены, всегда находятся в определенной связи с имущественными

отношениями.

[283] Советское гражданское право. Под ред. В. А. Рясенцева. Т. I, с. 12.

[284] См.: Советское гражданское право. Под ред. О. А. Красавчикова. Т. I, с. 17.

[285] См.: Толстой Ю. К. Автореф. докт. дис., с. 8.

[286] См.: Красавчиков О. А. Гражданские организационно-правовые отношения. - Советское государство и

право, 1966, № 10, с. 50 - 57.

Иоффе О.С.

Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической

мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории "хозяйственного

права"

§ 1. Правосубъектность граждан

Сущность правосубъектности граждан. В отличие от понятия советского гражданского

права, привлекавшего к себе внимание уже со времени образования социалистического

государства в нашей стране, проблема гражданской правосубъектности впервые ставится в

цивилистической науке лишь в связи с проведением первой кодификации советского

гражданского законодательства. При этом, поскольку первоначально гражданская

правосубъектность обычно отождествлялась с частноимущественной, товарно-денежной

персонификацией, которая в первые годы после победы Октябрьской революции не могла

найти сколько-нибудь широкого применения, иногда утверждалось, что якобы <в течение

нескольких лет (1918 - 1923) мы были свидетелями почти полного отсутствия

частноимущественной правоспособности>[305].

Это утверждение верно лишь в том смысле, что до принятия ГК 20-х го-дов отсутствовала

общая легальная формула о гражданской правоспособности и до введения нэпа

экономические процессы протекали почти без какого бы то ни было использования товарно-

денежной формы. Но ни революционная, ни законодательная практика не исключали

индивидуальной собственности в определенных размерах, ее наследования, не выходящего

за установленные рамки, а также таких меновых отношений между гражданами, которые не

наносили урона в борьбе со спекуляцией, мешочничеством и т.Hп. Понятно, что в тех же

пределах законодательство и практика санкционировали гражданскую правосубъектность

советского гражданина независимо от того, содержалось ли в законе прямое упоминание о

ней.

Провозглашение общей законодательной формулы о гражданской правоспособности

физического лица[306] совпало с введением нэпа и нашло свое отражение сперва в Законе

об основных частных имущественных правах от 22 мая 1922 г.[307], а затем в ГК РСФСР и

ГК других советских республик. Вместе с тем в ст. 4 ГК РСФСР, как и в аналогичных

статьях других республиканских гражданских кодексов, отмечалось, что граждане

наделяются правоспособностью <в целях развития производительных сил страны>. Каждый из

этих фактов и был положен в основу определенного теоретического истолкования сущности

гражданской правосубъектности, признанной советским законом за гражданами: первый

используется для трактовки ее в духе меновой концепции, а второй - в духе теории

социальных функций.

Ни по кругу ее сторонников, ни по времени ее распространения теория социальных функций

никогда не занимала господствующих позиций в учении советских юристов о гражданской

правосубъектности. Объяснение этому нужно искать в перенесении ею центра тяжести с

признания субъективных прав за гражданами на их ограничения, на установление границ, в

которых носитель права объявляется обязанным следовать определенному поведению. Как

писал наиболее видный глашатай этой теории А. Г. Гойхбарг, <и ограничение защиты прав,

если они осуществляются в противоречии с их социально-хозяйственным назначением, и

предоставление прав в целях развития производительных сил и не восполнительный, а

наоборот, обязательный характер установленных в законе договорных норм, и допущение

вмешательства органов власти в отношения между гражданами в целях предотвращения

кабальных сделок, - словом, все эти постановления, стирающие у нас грань между правом

гражданским, частным и публичным, все они направлены на то, чтобы обуздать произвол,

даваемый частной собственности, чтобы ввести этот произвол в разумные, не выходящие за

пределы поставленной цели, а потому и допустимые с точки зрения нашего правопорядка

рамки>[308].

Иначе обстояло с меновой концепцией, которая в продолжение всего периода нэпа

доминировала в общем учении о советском гражданском праве, а потому вплоть до конца

20-х годов оказывала решающее влияние и на цивилистическое учение о правосубъектности

граждан. Даже в 1928 г. при комментировании норм ГК РСФСР о лицах С. Н. Ландкоф,

ссылаясь на работу Е. Б. Пашуканиса <Общая теория права и марксизм>, писал, что именно

ввиду необходимости обеспечить обращаемость товаров на рынке <законодатель декларирует

защиту имущественных прав граждан в пределах своих законов и признает этим самым

всякого гражданина носителем имущественных прав или, выражаясь традиционной

терминологией, физическим лицом, объектом прав>[309]. И дальше: <Человек представляет

собой реальное явление как создание живой природы и столь же реальное явление в

классовом обществе как товаровладелец, а следовательно, как <правовладелец>, как

субъект права>[310].

Нельзя не признать, что обе концепции ориентировались на реальные жизненные факты -

самую природу нэпа как политики, которая при допущении в известных пределах

частнокапиталистического хозяйственного уклада рассчитана в конечном счете на полную и

окончательную победу социализма. Но каждая из них акцентировала внимание лишь на одной

из сторон нэпа: ограничительной в отношении частной собственности, послужившей поводом

к перенесению на советскую почву теории социальных функций, и дозволительной в

отношении той же частной собственности, породившей предпосылки для формирования

меновой концепции. Отсюда односторонность, а значит, и ошибочность самих этих

концепций, которые при всей своей противоположности приводят к совпадению вытекающих

из них итоговых выводов: если, согласно меновой концепции, гражданская

правосубъектность с упразднением частнотоварного оборота вовсе отомрет, то

соответственно теории социальных функций те же экономические преобразования должны,

взамен ограничения правоспособности социальными функциями, вызвать полное вытеснение

первой вторыми. Но так как в своих исходных посылках названные концепции существенно

расходились друг с другом, это оказывало влияние на оценку, которую их авторы давали

не только сущности, но и объему правоспособности граждан по советскому гражданскому

праву.

С чисто социальной точки зрения гражданская правоспособность в советском обществе была

существенно расширена по сравнению с ее границами, установленными буржуазным законом.

Г. М. Марков, один из последователей А. Г. Гойхбарга, как раз и отмечал это

обстоятельство, когда, упомянув о допустимости ограничения правоспособности по суду,

указывал, что все прочие обстоятельства, влияющие на объем правоспособности в

большинстве капиталистических государств (пол, раса, национальность и т.Hп.), не

учитываются при определении ее объема в СССР, а такой факт, как социальное

происхождение, в предусмотренных законом случаях вызывает прямо противоположные

последствия в условиях буржуазной и советской действительности[311].

Но если рассматривать тот же вопрос через призму товарно-денежных отношений, положение

меняется коренным образом. С. И. Аскназий, примыкавший тогда к меновой концепции, как

раз и обращал внимание на эту сторону дела, когда писал: <По сравнению с

дореволюционным правом, а равно с правом капиталистических государств объем

правоспособности граждан Советской республики является более ограниченным: так, по

действующему законодательству им не могут принадлежать права собственности на

земельные имущества и крупные промышленные предприятия, они лишены права производства

операций по внешней торговле... Такое сужение правоспособности находит обоснование в

том, что, ввиду сосредоточения в Советском Союзе многих хозяйственных функций

исключительно в руках государственных органов, объем имущественных прав граждан

оказывается значительно более ограниченным>[312].

Объем правоспособности должен выявляться на основе единства всех образующих ее

элементов, в которых проявляется общественно-юридическое состояние лица как отражение

его социального, экономического и правового положения. А в таком случае объемное

сопоставление правоспособности граждан по советскому и буржуазному гражданскому праву

становится осуществимым лишь при условии их качественного противопоставления. Именно

тогда и выясняется, что вводимые советским законом правила, по своей внешней видимости

кажущиеся направленными на ограничения гражданской правоспособности, в

действительности выражают не количественную, а качественную ее характеристику как

диаметрально противоположной гражданской правоспособности в буржуазном обществе.

Рассматриваемая же в рамках этой противоположности, социалистическая гражданская

правоспособность знаменует по сравнению с правоспособностью буржуазной и ощутимые

количественные (объемные) изменения в обрисовке круга субъективных прав, становящихся

реально доступными самым широким слоям населения.

После закрепления в ГК 20-х годов норм о гражданской правосубъектности она неизменно

конструируется нашим законом как в принципе равная для всех граждан. Лишь в отдельных

случаях первые советские гражданские кодексы требовали дифференцированного подхода к

трудящимся и нетрудовым элементам. В то же время политическая правосубъектность тех и

других различалась существенным образом: нетрудовые элементы были лишены всех

политических прав, за исключением права советского гражданства, тогда как трудящиеся,

будучи носителями разнообразных политических прав, обладали ими в объеме, зависевшем

от того, какую конкретную социальную прослойку они представляли.

В связи с этим в теории гражданского права делались попытки различать общую и

специальную правоспособность. Под общей правоспособностью понималась способность

обладать любыми или хотя бы какими-то правами, а в ее пределах выделялись два вида

специальной правоспособности - политическая и гражданская. Различие между названными

видами специальной правоспособности усматривалось в том, что первая строится как

неравная для разных классов и прослоек, а вторая - как равная для всех граждан, не

ограниченных в правах по суду[313].

Поскольку равенство гражданской правоспособности было закреплено в самом законе[314],

его не могли игнорировать сторонники как меновой концепции, так и теории социальных

функций. К тому же первые видели в самом этом правиле одно из несомненных

доказательств своей научной правоты, ибо, по их мнению, равенство гражданской

правоспособности тем, собственно, и обусловлено, что <речь идет не о правах гражданина

как такового, а о правах человека как товаровладельца, о правах имущественных>[315].

Вторые, напротив, не находили противоречия между указанным законодательным правилом и

своей теоретической конструкцией, поскольку гражданская правоспособность равного

объема признается за всеми гражданами <при том непременном условии и тогда, когда

осуществляемое ими право содействует развитию производительных сил>[316].

Но так как научное обоснование равенства имущественной правоспособности не было

органически связано только с меновой концепцией или теорией социальных функций, оно

проводится в советской цивилистической доктрине и после преодоления этих концепций,

встречая поддержку со стороны одних и критику со стороны других теоретических

установок, сложившихся в нашей науке к концу 20-х - началу 30-х годов.

Так, П. И. Стучка, развивавший двухсекторную теорию, отмечал, что субъекты

административно-хозяйственного права - тресты и другие хозяйственные организации,

поскольку на них возложено выполнение различных задач, располагают несовпадающими

юридическими возможностями. В отличие от этого граждане как субъекты гражданского

права должны быть правоспособны в одинаковом объеме: <Как право-, так и дееспособность

являются способностями, социально-публично присвоенными всякому лицу при существовании

известных условий (возрастных, физических и т.Hп.)>[317]. Здесь, по мнению П. И.

Стучки, и заключено одно из специфических качеств гражданской правоспособности по

сравнению с политическими правами, объем которых зависит от классового положения и

социального происхождения их носителей.

Иначе решала тот же вопрос противопоставленная в первой половине 30-х годов

двухсекторной теории концепция единого хозяйственного права. Объявив хозяйство

главным, если не единственным, объектом хозяйственно-правового регулирования, авторы,

развивавшие эту концепцию, вообще не придавали существенного значения проблеме

правосубъектности граждан. В учебнике по хозяйственному праву 1935 г. она освещалась в

разделе, озаглавленном <Организационная структура народного хозяйства СССР>, после

анализа правосубъектности государственных и кооперативных организаций в главе под

общим наименованием <Частное лицо>[318]. Автор этой главы В. И. Сливицкий основное

внимание сосредоточивал не на общем правиле о равной правоспособности, закрепленном в

ГК союзных республик, а на отдельных отступлениях от него, вплоть до

дифференцированного нормирования отпуска продовольственных товаров гражданам в

условиях карточной системы начала 30-х годов. Самая же идея равной гражданской

правоспособности объявлялась им чуждой советскому праву, появившейся в результате

некритического заимствования из буржуазного общества принципа формального равенства

всех перед законом.

Подобный подход к рассматриваемой проблеме был предопределен не только теоретической

спецификой хозяйственно-правовой концепции 30-х годов, но и тем, что она развивалась

на исторически переломном этапе, в условиях борьбы за полную ликвидацию кулачества в

деревне и частного предпринимательства в городе. Выполнение этой важнейшей социально-

исторической задачи внесло коренные изменения в содержание принципа равной гражданской

правоспособности. Если раньше равная правоспособность не исключала классовых

антагонизмов, выраженных в конкретных субъективных правах, то как только с такими

антагонизмами было покончено, известные элементы неравенства могли уже проявиться лишь

в несовпадении потребностей и способности к труду при равной оплате за равный труд.

Понятно, что до тех пор, пока сохранялось классовое, социальное неравенство, советский

закон мог нейтрализовать его при помощи особых юридических мер, обеспечивавших

повышенную охрану интересов стороны, слабой в экономическом отношении. Когда же от

классового неравенства не осталось и следа, принцип юридического равенства

провозглашается уже не только как всеобщий, но и как не допускающий каких бы то ни

было отступлений от него. В таком качестве этот принцип и был закреплен в Конституции

СССР 1936 г.

Исторически осуществление отмеченных важнейших законодательных нововведений почти

совпало по времени с отказом от хозяйственно-правовой концепции и переходом советской

цивилистической науки на позиции единого гражданского права. Поэтому уже в учебнике по

гражданскому праву 1938 г., созданном под непосредственным воздействием происшедших

социальных и законодательных преобразований, а также изменения цивилистических научных

воззрений, С. Н. Братусь связывал правосубъектность граждан не с социальными

функциями, частнотоварными отношениями или отмирающим в СССР структурным экономическим

подразделением, а с утверждением социалистической системы хозяйства и социалистической

собственности на средства производства. Соответственно новой Советской Конституции,

пошедшей по пути сочетания предоставленных гражданам прав с возложенными на них

обязанностями, С. Н. Братусь, в отличие от своих предшественников, определял

гражданскую правоспособность как способность к обладанию не только правами, но и

гражданскими обязанностями. Из социалистической сущности утвердившейся в СССР

экономики он выводил равенство признанной за гражданами правоспособности, а к ее

важнейшим чертам относил реальность и гарантированность осуществления основных

гражданских прав. Здесь же впервые в истории советской цивилистической науки в

содержание социалистической гражданской правоспособности включается возможность

обладания, наряду с имущественными, также личными неимущественными правами, хотя

приводимые автором конкретные примеры личных неимущественных прав либо вовсе лишены

гражданско-правовой природы, либо не закреплялись действовавшим в то время советским

гражданским законодательством[319].

С тех нор изложенные положения приобрели характер общепризнанных и как традиционные

воспроизводятся в любых цивилистических работах, относящихся к тематике этого рода.

Они послужили отправным пунктом для анализа конкретных правовых форм возникновения,

осуществления и прекращения правосубъектности граждан, вокруг которых теперь

исследование преимущественно и сосредоточивается. Результатом такого исследования

явились созданные в 40-х и первой половине 50-х годов оригинальные работы о

представительстве[320], безвестном отсутствии[321], гражданско-правовом положении

отдельных категорий граждан[322]. В 1950 г. публикуется первая советская монография, в

обобщенном виде освещающая проблему гражданской правосубъектности в целом[323].

Вместе с тем, поскольку частнокапиталистический хозяйственный уклад был уже

ликвидирован, а мелкотоварный переведен на социалистические рельсы, идея равной

гражданской правоспособности в новом своем выражении дополняется все более настойчиво

проводимой идеей дальнейшего расширения ее объема. В процессе претворения этой идеи в

жизнь с особой силой сказалось сложившееся между наукой и законодательной практикой

взаимодействие двоякого рода.

С одной стороны, закон в этом отношении опережает развитие науки, предоставляя ее

анализу то, что уже нашло свое нормативное воплощение. Так обстояло, в частности, с

закреплением права личной собственности в Конституции 1936 г., расширением

наследственных прав граждан в 1945 г.[324] или с переходом от права застройки к праву

личной собственности на жилые дома в 1948 г.[325]

С другой стороны, пути развития советского гражданского законодательства в том же

направлении предвосхищаются и очерчиваются советской цивилистической наукой. В этом

смысле весьма показательно исследование возможности обеспечения гражданско-правовой

охраны чести, имени, собственного изображения и других личных благ такого же

характера. наряду с посвященными указанной тематике отдельными статьями[326] в 1941 г.

появляется монография Е. А. Флейшиц <Личные права в гражданском праве Союза ССР и

капиталистических стран>. Авторы названных произведений расходились в разрешении ряда

конкретных вопросов. Споры велись, в частности, о том, вводить ли гражданско-правовую

охрану личных неимущественных прав в виде общего правила или по принципу

исчерпывающего перечня; открыть ли всеобщий доступ для их судебной защиты или

ограничить такой доступ наиболее существенными правонарушениями и т.Hп. Но ни у одного

из них не возникало сомнений в том, что для обеспечения эффективной охраны личных

неимущественных прав, не связанных с правами имущественными, уголовно-правовые меры

должны быть дополнены служащими той же цели средствами гражданско-правового характера.

Анализ конкретно-практических форм проявления гражданской правосубъектности еще более

углубился в связи с подготовкой и проведением второй кодификации советского

гражданского законодательства. Общая социальная сущность этого правового явления была

уже к тому времени достаточно выявлена, и публикации подобной тематики в 50 - 60-х го-

дах почти не появляются[327]. Внимание цивилистической мысли сосре-доточивается теперь

на выработке наиболее совершенных гражданско-правовых методов закрепления

правоспособности и дееспособности советских граждан, что нашло свое отражение хотя и в

небольших по объему, но достаточно многочисленных публикациях, связанных с разработкой

и обсуждением отдельных проектов Основ и новых ГК союзных республик[328].

Во-первых, вносились предложения с максимальной полнотой определить самое содержание

правоспособности граждан путем перечисления всех или почти всех гражданских прав и

обязанностей, предпосылкой обладания которыми правоспособность становится в

современных условиях. Но, не говоря уже о практической неприемлемости подобных

предложений, для осуществления которых пришлось бы образовать законодательную норму

непомерных масштабов, они вступали в противоречие с обоснованным общим отказом от

построения гражданско-правового регулирования социалистических общественных отношений

по принципу исчерпывающего перечня. Поскольку новая кодификация советского

гражданского законодательства прямо зафиксировала возможность установления и таких

гражданских правоотношений, которые не предусмотрены гражданским законом, но не

противоречат его смыслу и основным началам, постольку и содержание правоспособности

граждан нужно было определять путем перечисления лишь доступных их обладанию важнейших

субъективных гражданских прав с одновременным указанием на то, что не исключается

приобретение также других имущественных и личных правомочий.

Во-вторых, на основе всестороннего учета опыта Великой Отечественной войны

разрабатывались многочисленные рекомендации относительно путей совершенствования норм

о безвестном отсутствии. Закон стал на позицию тех, кто настаивал на исчислении

времени безвестного отсутствия, обусловленного военными действиями, с момента