Михайлов А.В. Языки культуры

Подождите немного. Документ загружается.

Стилистическая гармония и классический стиль.., 327

произведении; едва ли на это был способен какой-либо другой прозаик

того времени

. Расслоение общества для Гёте — это поначалу распаде-

ние общества (здесь — общества немецких эмигрантов, «благородного

семейства»

на возможные, мыслимые «моральные типы» («при поспеш-

ном бегстве поведение каждого, — предуведомляет Гёте, — было харак-

терным и бросалось в глаза»

). Но от моральных типов Гёте приходит к

идеологическим позициям, которые как бы укоренены в частном (лицо,

индивидуальность, характер каждого) и в общественном (распадение

общества на «типы»).

И «племянник Карл» получает моралистическое объяснение: «Как

любящих обычно ослепляет страсть, так то было и с Карлом. Им хочет-

ся обладать одним-единственным благом и кажется, что безо всего ос-

тального можно обойтись»...

Общественное тут поясняется частным,

но проблема, которая стоит перед Гёте и которая вновь наиболее остро

поставлена перед ним французской революцией, — это соотношение

частного и общественного.

Эта проблема становится здесь и проблемой стиля, коль скоро стиль

был для ее решения и материалом и конечной инстанцией. Приведен-

ное у нас начало «Бесед» не противоречит спорам Карла с советником,

как «затушеванное» — откровенному, зашифрованное — явному, общая

основа столь различных по тону частей — их объективность, т. е. их

относительная независимость от автора с его «я», и пластическая, гармо-

ническая цельность стоящего за ними мира. «Беседы» написаны неза-

долго до «Германа и Доротеи» и незавершенного эпоса об Ахилле. В

этих произведениях Гёте учился у Гомера

, и уже в начале «Бесед»

ощутимо влияние его как стилистического прообраза — не для подра-

жания или воспроизведения конкретных поэтических черт, но для мно-

гозначительного перевода самых реальных событий в план совершаю-

щегося «по судьбе». Никакой диссонанс не нарушает пластическую

цельность мира, пока всякое распадение происходит по внутреннему за-

кону, а не по случайности. Тогда возможен и резкий голос Терсита.

Еще один важный стилистический прообраз сказался и в выборе

жанра «Бесед». Им послужили рамочные циклы новелл. Но подобно

тому, как «Декамерон» ставит своих героев, рассказчиков новелл, в осо-

бые условия, так и «Беседы» переносят их в сферу «приватного», отры-

вая их от обычной их жизни и прямо-таки вынуждая их заниматься

Весьма модной была, напротив, начиная именно с этого времени сентимен-

тальная эксплуатация темы французской революции, как в романах Августа

Лафонтена.

Die Horen, S. 66.

Ibid., S. 68.

См. прежде всего работы В. Шадевальдта «Занятия Гёте античностью»,

«Гёте и Гомер» и др.:

Schadewaldt

Wolfgang.

Goethestudien. Natur

und

Altertum.

Zurich

—

Stuttgart, 1963, S. 129, 391 u. a.

328

Раздел I

разговорами, рассуждать. Такой своеобразный уход в «частное существо-

вание» — художественный прием для обрамления новелл, которые вышли

у Гёте безобидными и даже непритязательными. Но как приложенная к

«Беседам» знаменитая «Сказка» Гёте — одно из центральных и наибо-

лее нагруженных смыслом произведений Гёте, — так и введение к цик-

лу — очень важный элемент всего сочинения.

Разумеется, уход в сферу частного человеческого существования

вполне отвечал бы аполитичной программе шиллеровского журнала.

Однако принципиальный характер гетевской классики, принципиаль-

ный характер его стилистических исканий в эту эпоху сказался и в том,

как он уходит в эту частную сферу, и в том, как он одновременно выхо-

дит из нее. Что Гёте затрагивает в «Беседах» тему французской револю-

ции,

еще не противоречит планам журнала. Этого не понял Рейхардт.

Самым лучшим способом отмежеваться от наболевшей проблемы было

не просто молчать о ней, но отстраниться от нее показательным и крас-

норечивым жестом. Можно было, например, заявить, что «частные» мо-

менты истории мало что значат по сравнению с общечеловеческими воп-

росами. Это, с одной стороны, и делает Гёте, переводя историю в план

морали. Но, с другой стороны, совсем не обязательно нужно было про-

щаться с политикой, растравляя раны и задевая все самые больные мес-

та души. Однако именно это почему-то делает Гёте, у которого Карл

произносит опасные и не на шутку волнующие современника речи. И,

наконец, в-третьих, у Гёте находится место и для картины общества как

гармонического соединения индивидов. Правда, Гёте не нарушает своей

(«гомеровской») объективности и ничего не высказывает от себя. Дру-

жеское общество, компания, союз единомышленников оказывается про-

образом человеческого общества, где всякому приходится жертвовать

многими из своих характерных черт и где, по крайней мере внешне,

нужно уметь владеть собою

. Такие представления — в кругу морали-

стического идеала и моралистического философствования, но в нем есть

что-то от самых серьезных мыслей Гёте (общество как союз и семья).

Так что именно такое гармоническое сосуществование людей является

той социальной основой, на которой Гёте-классику (в 90-е годы) хоте-

лось бы построить свой неогомеровский поэтический мир, и, как видно,

он не боялся затронуть ни крайности, ни самые больные места, чтобы

хотя бы издалека, осторожно, ненавязчиво показать перспективы воз-

можных ненасильственных, органических изменений общества

Die Horen, S. 82—83.

Объективность Гёте находится в гармонии и с его естественнонаучным

методом, так что здесь его развитие как художника и как ученого происходит

взаимосвязанно; именно поэтому работы Гюнтера Мюллера, исследующего мор-

фологический метод Гёте-художника, сохраняют свое принципиальное значе-

ние, несмотря на прошедшие после их выхода в свет 25—30 лет.

Стилистическая гармония и классический стиль...

329

Такое гармоническое сосуществование людей было идеалом, о кото-

ром Гёте думал, работая над стилем. Пятнадцать лет гётевского творче-

ства — от выхода «Бесед немецких эмигрантов» до выхода романа

«Избирательные сродства» (1809) и были собственно классической (в

узком смысле) эпохой его творчества. По крайней мере в прозе Гёте —

это период высших достижений, и роман «Избирательные сродства» —

это кульминация именно стилистического развития Гёте — развития в

направлении гармонии и органичности.

В «Беседах немецких эмигрантов», этом не оцененном по достоин-

ству ни при жизни Гёте, ни впоследствии произведении, видим в ячейке

еще не развернутые до должной широты и примирительные (консерва-

тивные) стороны его мировоззрения, и его реалистический, лишенный

сентиментальности, трезво-деловой взгляд на вещи, на историческую дей-

ствительность. И этот консерватизм, и этот жизненный реализм никак

невозможно отделить друг от друга — это две стороны одной медали.

Они,

эти стороны, в своем взаимодействии рождают как идиллический и

элегический слой творчества Гёте, так и кричащий и неразрешимый дис-

сонанс сцены смерти Фауста из второй части трагедии, сцены, которая про-

должает вызывать бесконечные и довольно безрезультатные споры.

Мы сказали о том, что должно было, по замыслу Гёте, по самой

сокровенной его мечте, стать субстратом классического стиля, это была

мечта о возможности жизненной полноты, жизненной гармонии в духе

греков. В книге, изданной в память Винкельмана (1805)

, Гёте славит

Винкельмана как человека, которому дано было осуществить в себе эту

великую жизненную полноту среди нищеты окружающего мира: «В него

натура заложила все, что составляет и украшает человека»

. Эта чудес-

ная индивидуальная полнота есть для Гёте уже залог известной полноты

мира, коль скоро цельность личности может выразиться лишь в ее воз-

действии на окружающий мир, в том, как личность действенно организует

и реорганизует жизнь вокруг себя. Сущность этой человеческой индиви-

дуальной наполненности, насыщенности есть уже нечто между-человече-

ское, социальное. Если допустить буквализм, такая «полная» человеческая

натура «находит во внешнем мире отвечающие ей противо-образы», —

отражения самой себя, созвучные себе струны. Это значит, что, во-первых,

личность «возвышает свое внутреннее до целого и достоверного» и, во-

вторых, «складывается существование, весьма радостное для мира и для

потомства

(fur

Welt

undNachwelt)»

. Слово «радостное» («erfreuliches») вклю-

чает в себя у Гёте и пользу как источник умножения и усиления, напол-

«Winckelmann

und

sein Jahrhundert.

Briefen und Aufsatzen»

Hrsg.

von

Goethe.

Tubingen, 1805. Переиздание всей книги: Goethe

W. Winckelmann und sein Jahrhundert

in Briefen und Aufsatzen

Hrsg. von Helmut Holtzhauer. Leipzig, 1969.

Goethe. Berliner Ausgabe, Bd. XIX,

481.

Ibid.

330

Раздел I

нения, интенсификации человеческого существования, — всего того, что,

по словам Гёте, «составляет и украшает» человека. Именно благодаря

этой глубинной, неотрывной связанности подлинного индивида с миром

становление личности, казалось бы, одной-единственной, существующей

в себе и не важной для других, есть на самом деле нечто несравненно

большее, есть предвосхищение жизненной полноты в целом. Вот почему

Гёте в статье о Винкельмане пишет такую необыкновенную, восторжен-

ную фразу: «Если здоровая природа человека действует как целое [т. е.

находит полное и действенное выражение вовне, в «практической» жиз-

ни],

если человек чувствует себя в мире как в великом, прекрасном, до-

стойном и полноценном целом, если гармоническое самоощущение до-

ставляет ему чистое, свободное наслаждение, то вселенная, если бы только

она могла чувствовать, возликовала бы, достигши своей цели, и восхища-

лась бы вершиною своего становления и существа»

. Строение этой фразы

заключает в себе один тонкий значащий для смысла момент — синтак-

сическую несогласованность изъявительного наклонения условного при-

даточного предложения и кондиционалиса главного: эта несогласован-

ность (ее сейчас невозможно анализировать подробно) великолепно

соответствует неожиданности самой мысли — картине восторженного

ликования вселенной! Индивид как завершенное в себе целое (реаль-

ность или мечта?) и мир, — между ними прямая зависимость, но и раз-

рыв.

Завершенность и совершенство даже самого идеального человека

нового времени (Винкельман!) оказывается под вопросом, такой человек

все же не в силах, несмотря на всю интенсивность своих творческих

усилий в мире, перестроить этот мир и преодолеть его закоснелую прозу

и опустошенность, хотя и его влияние на мир — отражение мира в нем и

его отражение в мире («Gegenbilder») — не подлежит никакому сомнению.

Так вот именно эта неопределимость истинного отношения между ми-

ром и таким совершенно-деятельным человеком, отношения равно

идеального, как и снижаемого реальной узостью и бедностью возможно-

стей «мира», сказалась в синтаксической несогласованности гетевской

фразы, ставшей живым орудием мысли. Первые разделы статьи Гёте о

Винкельмане — это прозаический гимн в честь великого ученого, напи-

санный в эпоху, когда Гёте давно уже не писал никаких гимнов и давно

уже перешел, как это видно хотя бы по прозе рубежа веков, по роману

«Избирательные сродства» («Die Wahlverwandschaften»,1809),K кропотли-

вому, к трезво-практическому и внешне далекому от любых восторгов

анализу действительности, к анализу, не страшащемуся никаких тай-

ных уголков человеческого сердца и человеческих отношений. За той

великолепной, грамматически не совсем правильной фразой Гёте, где

описывается идеальный индивид и где ликует вселенная, где отношения

Goethe.

Berliner Ausgabe, Bd. XIX, S. 482.

Стилистическая гармония и классический стиль... 331

между миром и индивидом представлены гораздо более сложными и

трудными, чем то может показаться на первый взгляд, следует другая,

уже более традиционная по мысли, в которой Гёте стремится разрешить

наметившийся конфликт предыдущей. Эта последующая фраза пример-

но такова: «К чему столько солнц, планет, лун, звезд, млечных путей,

комет и туманностей, сложившихся и становящихся миров, если в конце

концов счастливый человек не будет радоваться, неосознанно, своему су-

ществованию?»

Нарочито длинное перечисление небесных тел продик-

товано намерением представить со. всей серьезностью космические свя-

зи человека, подчеркнуть их, поскольку несомненно, что именно гармония

природы, столь близкая Гёте—естествоиспытателю и поэту, т. е. гармо-

ния всякого отдельного индивида и всей вселенной, является залогом

естественной, природной гармонии человеческих, социальных отношений

(«мир» как природа, вселенная и «мир» как мир людей в его целом —

неразделимы). От ликования вселенной Гёте необходимо, однако, вернуть-

ся к конкретному индивиду («eingliicklicherMensch»), к человеку, который

радуется своему существованию, и тут, если можно так сказать, проявляют-

ся еще античные, гомеровские предрассудки Гёте: человек радуется своему

бытию «неосознанно» (unbewuBt). Это античное изначальное, неразъятое

тождество бытия и сознания, и это одна сторона природного существова-

ния человека, тогда как другая сторона (и это противоречие!) состоит

том,

чтобы, как сказал сам Гёте, возвышать свою душу до целого, до совести, или

самосознания, воспроизводя и активно строя прежнее тождество на несрав-

ненно более высоком уровне.

Такие противоречия природного в человеке, можно сказать, социаль-

ные противоречия природного — это тема романа «Избирательные срод-

ства», в котором классический стиль Гёте достигает величайшего на-

пряжения, строится с предельной степенью осознанности и обнаруживает

наибольшую глубину в том смысле, в каком речь шла о глубине выше.

Действительно, «Избирательные сродства» — словно айсберг, девять де-

сятых которого находятся под поверхностью воды. В этом романе все

предельно ясно, кристально-прозрачно, и вместе с тем все, каждая самая

простая и незаметная деталь, таким числом нитей увязано со всем про-

чим,

что композицию этого романа можно сравнивать только с самым

строгим полифоническим музыкальным произведением. То, что кажется

простым и проходящим элементом фабулы или описания, всякий раз

оказывается осознанным, приобретающим символический смысл моти-

вом,

многократные отражения которого непременно встречаются в тка-

ни романа. Символизм всего простого, значащего в себе, и возникает

потому, что действует эта устанавливаемая Гёте система связей и отра-

жений. И тема романа разрабатывается во всей сложности таких связей,

отношений и взаимодействия, — строгость формы романа оказывается

Ibid.

332

Раздел I

не его техникой, а плотью темы, плотью мысли. Эта тема — •междучело-

веческое», социальные связи между людьми, проецируемые в разные

плоскости: камерно-семейную

, природно-универсальную, и естественно-

научно-химическую

, и психологическую, и т. д., — все эти планы пове-

ствования взаимно отражают друг друга и создают как раз неповтори-

мую сложность романа в его «подводной» части. Универсальность темы —

связи между людьми — получает выражение в универсальности связей

мотивов в романе. Сама техника, сама композиция романа становится

символическим выражением темы, смысла, «главного интереса» произ-

ведения. Говоря об этом сложнейшем романе, мы можем ограничиться

лишь самым малым, поскольку его настоящий анализ требует колос-

сальных усилий

С чего начинается роман Гёте? Богатый барон Эдуард только что

закончил свое дело. Он занимался прививкой деревьев в своем саду и

складывает инструмент, рассматривая свою работу «с удовольствием»

(«unit Vergnugen»)

; входит садовник,которого радует («ergetzt») «участли-

вое усердие» его господина; баронесса в это время занята строитель-

ством: по ее указаниям на вершине горы, откуда открывается замеча-

тельный вид на окружающие места, построена хижина из мха и рабочие

прокладывают путь к ней, вырубая ступеньки в скалах. Барон выражает

желание увидеть «новое творение» («die neue Schopfung») и порадоваться

ему, или насладиться им («michdaranzuerfreuen»). Это рассказано на пер-

вой странице романа. Уже здесь есть повторяющиеся моменты, которые

намечают некоторые из определяющих мотивов всего повествования.

Один из таких мотивов можно было бы предварительно назвать — рабо-

По книготорговой рубрикации «Избранные сродства» был бы «романом о

браке». См. также:

KorffH.

Л.

Geist derGoethezeit, Bd.

II.

4. Aufl. Leipzig, 1957, S. 355 ff.

О языке современной Гёте химии, о понятии «Wahlverwandtschaften» см.:

Kapitza Peter. Die friihromantische Theorie der Mischung. Miinchen, 1968, особ. 39—48

(S.

47: определение «избранных сродств» в учебнике химии Ф. А. К. Грена,

1781);

Schiff Julius. Naturwissenschaftliche Gleichnisse in Goethes Dichtungen, Briefen und

literarischen Schriften // Goethes naturwissenschaftliches Denken und Wirken. Berlin, 1932,

особ.

S. 63 f. 78 f. Герои романа — химические элементы общества, совершенно

своеобразные и типичные в одно время.

Существует большое число интерпретаций романа с самых разных пози-

ций (книги В. Беньямина, П. Ханкамера, Г. И. Шримпфа и мн. др.). С большим

вниманием к социальной проблематике, скрытой в романе, но безотносительно

к стилистическому ключу произведения его анализировал Геердтс:

Geerdts Hans

Jurgen.

Goethes

Roman «Die

Wahlverwandtschaften». Weimar, 1958. Роман Гёте,очевидно,

относится к числу таких неисчерпаемых произведений, в анализе которых ни-

когда не будет поставлена побледняя точка. Отметим важный момент: «Изби-

рательные сродства» — не просто вершина классического стиля Гёте, но в нем

открываются новые перспективы, существенные для стиля будущих десятиле-

тий (в жизни и в литературе).

Goethe.

Berliner Ausgabe, Bd. XII, S. 7.

Стилистическая гармония и классический стиль.., 333

та и радость труда. Уже на первой странице — несколько вариантов

одной ситуации. Барон «с удовольствием» рассматривает плоды своего

труда, рабочие «с удовольствием» трудятся под управлением баронессы,

садовник радуется и умиляется, видя, как работает барон, усердие кото-

рого «участливо», в том, очевидно, смысле, что барон мог бы, конечно, и не

заниматься делом, которое для него лишь развлечение и участие, соб-

ственно, в чужом труде; наконец, барон собирается радоваться совер-

шенному по указанию своей жены, — стиль почти уже библейский. Все

на этой первой странице безоблачно — и труд, который непременно при-

носит наслаждение и протекает идиллически, и великолепный вид с горы,

и «светлые, радостные дали» («eine heitere Feme»). Своего рода идеаль-

ность, хотя еще и непосредственная, узкая, ограниченная, но идеальность

вполне серьезная, как отражение подлинно человеческого в таком уз-

ком зеркальце, а не только как контраст в преддверии конфликтов и

катастроф, которые ждут героев романа. Человеческие изъяны и несо-

вершенства выявятся позднее, и выявятся не как недостатки характера

и воспитания, подлежащие недалекой критике и немедленному исправ-

лению, а как более глубоко запрятанные «элементарные» человеческие

свойства; со всей силой скажется и вся трагичность коллизии, столкно-

вения человеческих несовершенств, взаимосвязи разных, сходных и не-

сходных человеческих «элементов», но то позитивное, что важнее всего

было сказано для Гёте в этом романе, что важнее всего было утвердить,

уже названо и высказано в самом же начале: человек понимается как

человек практический, в его делах, и жизнь — это взаимоотношение

деятельных людей, каждый из которых выявляет вовне свой особенный

склад характера и ума. Начало романа, хотя глубинный смысл его мо-

жет раскрыться лишь как результат всего целого, в полный голос заяв-

ляет об этом этосе труда, труда, который составляет у Гёте доминанту

жизненных, человеческих отношений и который определяет самую

идеальность этих отношений. Точно так же в «Беседах немецких эмигран-

тов» могли бы показаться очень недалекими рассуждения баронессы о

«социальности» узкого круга людей, испытывающих одну судьбу, о необ-

ходимости идти на взаимные уступки, отказываться друг ради друга от

некоторых привычек и характерных черт, о необходимости сдерживать-

ся в своих мнениях и поступках и, так сказать, притираться друг к другу,

чтобы возникло взаимосогласное и непротиворечивое целое; такие рас-

суждения могли бы показаться недалекими, но нет сомнения, что за ними

стоит гораздо более широкое и принципиальное представление о челове-

ческих отношениях в их цельности — не в компании, а в обществе, в

человеческом универсуме. То же и в «Избирательных средствах»: с пер-

вой же страницы речь идет о труде как регуляторе и критерии челове-

ческих отношений. Это тема второго романа о Вильгельме Мейстере —

«Годов странствия Вильгельма Мейстера» и отчасти тема второго «Фау-

334

Раздел I

ста», основная тема позднего Гёте. Пока же, в начале «Избирательных

сродств», эта тема могла прозвучать лишь отдаленно: занятия героев

романа — нечто камерное, обособленное и необязательное, и делают они

нечто совсем несущественное для жизни общества. Но вот эта деятель-

ность, хотя бы и весьма несущественная, в ткани гетевского романа сразу

же получает полную нагрузку как мотив и символ. И можно быть уве-

ренным, что, не будь с самого начала такой обособленности, не было бы и

романа Гёте с его универсализмом «взаимосвязей» как темы и как прие-

ма: не будь в романе четырех «химических элементов», т. е. четырех

главных действующих лиц этой трагедии, ведущих обособленное, а вме-

сте с тем «показательное», «экземплярное» — символическое существо-

вание, и не было бы глубины этого романа — ни его «подводной» части,

ни его проникновения в сущность человеческих отношений.

Роман Гёте весьма критичен, но эта критика целиком находится

под поверхностью романа

, иначе нельзя было бы не перепутать непосред-

ственный материал романа, на котором завязываются символические,

«значительные», пользуясь излюбленным словом Гёте, связи романа, и

общество в целом как объект анализа и критики. На поверхность выхо-

дит объективность стиля, какую мы наблюдали уже в «Беседах немец-

ких эмигрантов»

. В «Беседах» Гёте давал выговориться идейным про-

тивникам, хотя резкость их споров смягчалась тем обстоятельством, что

происходили они в семейных рамках, и Гёте прямо не критиковал ни ту,

ни другую сторону. С той же объективностью Гёте начинает впослед-

ствии свою «Кампанию во Франции»: «Сразу же по прибытии в Майнц

я посетил господина Штейна-старшего... который исполнял здесь что-то

вроде должности резидента и отличался неудержимой ненавистью ко все-

му революционному»

. Гёте далек от того, чтобы как-то выразить свое

личное отношение к Штейну с его ненавистью.

Объективность стиля Гёте находится в самой ближайшей взаимо-

зависимости с замыслом «Избирательных сродств», с замыслом, который

без всяких колебаний можно назвать гигантским. Не будь этой объек-

тивности, Гёте не мог бы с такой безошибочностью, почти терминологи-

ческой точностью взвешивать относительно друг друга, в их взаимосвязи,

поступки и взаимозависимость людей, давая этим поступкам, отношениям,

делам, мнениям научно четкое выражение. У Гёте — сотни различных

вариантов таких отношений между людьми: люди, как говорит Эдуард о

себе и своем друге, «столь многим обязаны друг другу, что невозможно

Этого недоучитывает Геердтс, который материал романа рассматривает

натуралистически.

Но в романе 1809 г. стиль Гёте свободен от внутренних моментов стилиза-

ции,

которыми отмечены «Беседы немецких эмигрантов», где стилизация — под

влиянием Гомера, с одной стороны, и романских новеллистических циклов, — с

другой.

Goethe.

Berliner Ausgabe, Bd XV, S. 67.

Стилистическая гармония и классический стиль... 335

подсчитать, как соотносятся наш кредит и дебет»

. Быть может, наибо-

лее специфичное и крайне частое у Гёте выражение «wirken» означает, в

частности, такую форму творчества и труда, которая проникает собою

деятельность других, связывается воедино с трудом людей, проходит че-

рез творчество целого, как красная нить английского корабельного ка-

ната, упоминаемая в романе

, связывает весь канат.

Символом такой взаимосвязи был и роман «Избирательные срод-

ства», единственный в своем роде образец строгой формы в художествен-

ной прозе.

Классический стиль можно понимать в узком и в широком смысле.

Соотношение этих разных смыслов весьма динамично, подобно динами-

ке смысла самого слова «классическое» в его самом житейском слово-

употреблении. В литературоведении существуют различные определе-

ния границ классического периода в немецкой литературе

, но

разногласия дефиниций не имеют принципиального значения. Даже если,

как это бывает иногда, говорят о «классических произведениях немецкого

романтизма», здесь нет противоречия внутренней логике понятия «клас-

сическое». Вспомним, что Шиллер, правда, еще далекий от античности и

классики, называет в 1785 г. «романтическими» статуи античных бо-

гов

Конечно, более зрелый Шиллер воздержался бы от подобного сме-

лого суждения, но даже и такое употребление слова «романтический»

укладывается в рамки запутанной истории этого понятия. С «классикой»

дело обстоит в целом все же несколько проще, чем с «романтизмом».

Классический стиль был признаком внутреннего, смыслового со-

зревания немецкой литературы. Поиски классического в немецкой ли-

тературе не ограничиваются Гёте и Шиллером. Среди поэтов, в творче-

стве которых мощно сказалась тяга к античности, в немецкой литературе

первым следует назвать Фридриха Гёльдерлина (1770—1834). Форма

усвоения и форма постижения античности у Гёльдерлина оказалась глу-

боко индивидуальной, особенной, и подлинное понимание его творчества

стало приходить лишь в XX в. В течение всего XIX в. в немецкой лите-

ратуре не было значительных творческих откликов на поэзию Гёльдер-

лина. Тем более ощутим был поток влияний, исходивших от Шиллера

и Гёте. Однако эти непрекращавшиеся влияния веймарских классиков

Ibid.,BdXII,S.9.

Ibid., S. 144. См. комм.: Ibid., S.

533;

RiemerF.

Mittheilungen

iiber

Goethe,

Bd.

II.

Berlin, 1841, S. 608.

Фр. Зенгле

(SengleFr.

Arbeiten

zur

deutschen Literatur. Stuttgart, 1965) распростра-

няет понятие классического на всю эпоху 1750—1850 гг., имея в виду такую

важную для становления классического стиля фигуру, как К. М. Виланд, с од-

ной стороны, и австрийскую классическую литературу первой половины XIX в.,

с другой (Франц Грилльпарцер).

Schiller.

Samthche

Werke.

Sakular

—

Ausgabe,

Bd.

XI,

Stuttgart

und

Berlin,

[o.

J.],

S. 103.

336

Раздел I

отнюдь не означали продолжения их поисков классического стиля. Гра-

ницы классического стиля неукоснительно и закономерно размывались

уже в творчестве самого Гёте. Но жизненная и поэтическая гармония в

их единстве не могла не волновать художников и в последующие, столь

малоблагоприятные для классического искусства периоды развития не-

мецкой литературы. Отсюда — постоянные вспышки увлечения класси-

ческим, если даже не иметь в виду нередко возникавшие вторичные —

не жизненные, а чисто литературные очаги «неоклассицизма». Качество

классического искусства и отвечающие этому качеству рефлексы клас-

сического стиля, если они сохраняли свои жизненные истоки, рождались

чаще всего «от противного», как парадоксальное преломление различ-

ных далеко не классических по своим началам поэтических установок.

Классическое легче обнаружить не там, где гремят псевдоисторические

поэтические канонады, разыгрываемые даже столь талантливыми людь-

ми,

как Фридрих Геббель, но там, где художник, быть может, даже неза-

метно для других и в тишине дозревает до жизненной мудрости и до

внутренней полноты как личность, так что его язык и стиль как бы в

противовес их видимой скромности и простоте начинают тяготеть к

широкому охвату жизненных явлений; так это было уже и в прозе Гёте.

Так это было у зрелого Эдуарда Мёрике, настоящего романтического

поэта по своим истокам. Так это было прежде всего у австрийского

писателя Адальберта Штифтера (1805—1868), в творчестве которого от-

разились глубинные, подлинные, не внешние и поверхностные связи с

Гёте, связи, которые захватывают прежде всего сферу жизненного опыта,

морали и находят выражение в совершенно своеобразной строгой, рит-

мически-четкой сдержанности и торжественной простоте его прозы, пре-

ломленные иной эпохой — это была уже самая середина XIX в. — и

иным, австрийским ландшафтом.

К классическому стилю нельзя подходить с заранее готовыми рам-

ками определений, с выписанным набором признаков. Классическое —

это и просто совершенство. Всякий стиль, постепенно отрабатываясь и

приобретая свою внутреннюю экономию, как бы осознавая сам себя, ус-

ваивает свое особенное совершенство и свою классичность. Для немец-

кой литературы — это особенно важный момент, момент перелома стиля,

даже превращения его в свою противоположность. Объясняется это од-

ним обстоятельством, характерным в такой значительной степени лишь

для немецкой литературы. Нигде, как здесь, не был, пожалуй, так силен

антиклассический, порою даже осознанный деструктивный стилистиче-

ский элемент, некоторыми писателями даже принимавшийся в качестве

прямо-таки негативной и нигилистической программы действия. По-

нять немецкую классику по-настоящему можно лишь исследовав этот

всегда активный и многоликий антиклассический поток. Но среди идей-

ных противников «веймарского классицизма» были и такие величины,

как Гердер и Жан-Поль. И весьма занимательной и важной темой было