Руднев В.П. Философия языка и семиотика безумия

Подождите немного. Документ загружается.

* _-2-*+[ _02µ2¿[02µ (&*'[X(/2±

росток начинает кривляться и коверкать язык. Это может быть ка-

татония, когда он или она вообще отказываются от речи и движе-

ния. Это может быть параноидная форма, когда наступает бредово-

галлюцинаторный комплекс, бред преследования, реже

—

величия,

и вся система семиотических модальностей рушится: подросток не

имеет более ни ценностей, ни норм, ни знаний, ни невозможности

(он теперь живет в бредовой сфере, где все возможно, как во сне),

ни пространства, ни времени. Он регрессирует почти полностью

на доязыковую, досемиотическую, додефференцированную стадию

своего развития.

372

ФИЛОСОФИЯ ШИЗОФРЕНИИ

Посвящается Александру Гарбузу

То, что мы называем душевной болезнью, возникает, когда Я боль-

ше не может отличить «внутри» от «снаружи».

Людвиг Бинсвангер

Сам страх есть дающее-себя-задеть высвобождение так характе-

ризованного угрожающего. <…> То, о-чем страх страшится, есть

само страшащееся сущее, присутствие. Лишь сущее, для которого

дело в его бытии идет о нем самом, способно страшиться. Страх

размыкает это сущее в его угрожаемости, в оставленности на себя

самого. Страх всегда обнажает, хотя и с разной явностью, при-

сутствие в бытии его в о т.

Мартин Хайдеггер. «Бытие и время»

1. XX[+[/2[

Шизофрения, как никакое другое психическое заболевание, яв-

ляется, прежде всего, расстройством языка (ср. гипотезу Т. Кроу

о языковом генезисе шизофрении как наследственного фактора

homo sapiens [Crow, 1997], которая нами подробно осуждается в ра-

боте [Руднев, 2007]; труды Лакана о структуре психоза [Лакан, 1997,

2001]). В то же время, шизофрения

—

это единственное психическое

расстройство, при котором теряется и Собственное Я, и реальность

[Freud, 1981; Фенихель, 2004; Тэхкэ, 2001], и человек регрессирует

к додефференцированности [Тэхкэ, 2001], то есть к младенческой,

а стало быть, доязыковой «шизоидно-параноидной позиции», в тер-

минах Мелани Кляйн [Кляйн и др., 2001]. Перефразируя Лакана,

можно сказать: «Шизофреник говорит, но что он говорит?» Это го-

ворит его бессознательное, вывернутое наружу, по выражению Отто

Фенихеля [Фенихель, 2004] (см. также главу «Бессознательное пси-

хотика» нашей книги [Руднев, 2005]). Со времен публикации мемуа-

373

2'*0*2 ¯2*-[/22

ров Шрёбера и «Случая Шрёбера» Фрейда [Freud, 1981a] (см. также

[Лакан, 1997]) известен термин «базовый язык», который означает

непонятый, полный неологизмов язык шизофреника.

В главе «О сущности безумия» книги [Руднев, 2005] мы выдви-

нули тезис, в соответствии с которым шизофрения в ее острой пара-

ноидной бредово-галлюцинаторной форме находится за пределами

семиотики1. Что означает данный тезис? Под ним мы понимали тот

факт, что шизофреническое расстройство вследствие утраты Соб-

ственного Я и объектных отношений, а также тестирования ре-

альности, лишается семиотической опоры в вещной стороне зна-

ков, в плане выражения (в терминах Ельмслева), или в означаю-

щем (в терминах де Соссюра). (О важности вещей для образования

знаков писал в глубокой статье 1974 года «О теоретических предпо-

сылках семиотики» А. М. Пятигорский; статья перепечатана в сбор-

нике его трудов [Пятигорский, 1996]). Таким образом, возможность

«психосемиотики» (термин, введенный мной по устному предложе-

нию Александра Гарбуза в книге [Руднев, 2007d], а также в статьях

[Руднев, 2007, 2007b]) ставится под вопрос. Именно эту проблему

мы и собираемся обсудить в настоящем исследовании.

При обсуждении этой работы на круглом столе в Институте куль-

турологии 18 декабря 2006 года мне были высказаны замечания

в связи с моим утверждением, что во сне и при острой параноид-

ной форме шизофрении происходит семиотическая трансгрессия

и психика выходит за пределы семиотического языка, теряет дено-

таты. Наиболее интересную мысль высказал Вадим Лурье: он ска-

зал, что квантовый мир тогда тоже придется считать безденотатив-

ным, потому что (как говорил Эрнст Мах, добавлю я от себя, когда

ему говорили об электронах, он спрашивал: «А вы их видели?») эле-

ментарные частицы никто не видит, тем не менее, они существуют,

подчиняясь соотношению неопределенности Гейзенберга

—

экспе-

риментатор самим своим наблюдением воздействует на их поведе-

ние. Они существуют, не имея массы покоя и не имея направления

времени.

Согласно гипотезе Г. Рейхенбаха, опирающегося на экспери-

менты и выводы Э. К. Г. Штюкельберга и Р. П. Фейнмана, положи-

тельное направление времени в макромире есть следствие асим-

метрии положительно и отрицательно заряженных частиц. Фи-

зическое время движется в сторону увеличения энтропии потому,

См. также наши статьи о галлюцинациях [Руднев, 2001, 2001а], перепечатанные

в книге [Руднев, 2002]).

374

X(+2Y -Z+/[X

что электронов в целом больше, чем позитронов. К такому выводу

физики и философы приходят потому, что при наблюдении за по-

ведением этих частиц возникает эффект их аннигиляции, то есть

возникновение из ничего и превращение в ничто. В соответствии

с «бритвой Оккама» путь электрона, который превращается в свою

противоположность

—

позитрон, корректней описать как движение

того же электрона, но в противоположном направлении времени

[Рейхенбах, 1962: 356].

Я не утверждал, что при галлюцинациях нет никакого семиозиса,

я лишь утверждаю, что феноменологически при галлюцинациях

и сновидениях нет семиозиса, но, конечно, в мозгу происходят

какие-то информационные процессы, какой-то внутренний семи-

озис. Но внутренняя семиотика особая. В частности, она описана

в классической книге Карла Прибрама «Языки мозга» эпиграфом

первой части которой недаром являются слова: «Язык, с помощью

которого передается информация в мозге, <…> не соответствует

и не должен соответствовать тому языку, которым люди пользуются

в общении друг с другом» [Прибрам, 1975: 15].

Но все это говорит о том, что квантовый мир, порожденный со-

знанием  века, в каком-то плане есть шизофренический мир (где,

в частности, также отсутствует направление времени). В конце кон-

цов, гениальные физики

—

Ньютон, Эйнштейн, Ландау

—

страдали

шизофренией в той или иной форме: Ньютон

—

в острой шубо-

образной, Эйнштейн и Ландау

—

в качестве «здоровых шизофрени-

ков» (термин М. И. Бурно [Бурно, 2005]).

Другое возражение было связано с тем, что тогда получается, что

в художественных контекстах ﬁ ction тоже не существует денотатов.

Это ставилось Вадимом Лурье в связь с проблемами семантики воз-

можных миров. Действительно, Сол Крипке еще в 1969 году напи-

сал, что «Шерлок Холмс не существовал, но он мог существовать

при других обстоятельствах». Но это не меняет дела. В своей книге

«Прочь от реальности» [Руднев, 2000] я построил теорию, в соот-

ветствии с которой (я опирался на семиотику Фреге) денотатом ху-

дожественного высказывания становится его смысл (как и денота-

том любого косвенного контекста, по Фреге [Фреге, 1878]). То есть

когда Толстой пишет «Все смешалось в доме Облонских», то не су-

ществует, конечно, никаких Облонских, но есть предложения, на-

писанные по этому поводу. Денотативной сферой ﬁ ction является

сама речевая деятельность, закрепленная в печатных знаках. В сно-

видениях и галлюцинациях, если они не засвидетельствованы, ни-

чего подобного нет.

375

2'*0*2 ¯2*-[/22

2. 02YX*' 2 &[00*/(1['/*[

Прежде всего, необходимо различать сам бред, саму галлюцина-

цию, само сновидение, с одной стороны, и свидетельство (ср. на-

чало главы «Феноменология события») субъекта о бредовом содер-

жании его идей, о его галлюцинаторном опыте и его сновидениях.

Первые, по нашему мнению, лишены знаков, вторые

—

знаковы. Это

наше утверждение противоречит более чем вековой практике упо-

требления слова «символ» применительно к мифу и бессознатель-

ному, а символ в семиотическом смысле, согласно классификации

Ч. Пирса и Ч. Морриса

—

это конвенциональный, то есть, по Сос-

сюру, арбитрарный знак, где означающее не связано с означаемым

в противоположность икону и индексу, где связь между означаемым

и означающим присутствует (см. на этот счет замечательную статью

Р. О. Якобсона «В поисках сущности языка» [Якобсон, 1983]). Но со-

вершенно по-другому употребляет слово «символ» Фрейд в своем

«Толковании сновидения». Он говорит о «символике сновидения»,

приводя, в частности, знаменитый список символов, означающих

фаллос. Вслед за ним о символике сновидения говорят и Юнг, и Фе-

ренци, и Фромм [Юнг, 1997; Ференци, 2000; Fromm, 1956; «Человек

и его символы», 2006]. Книга Фромма о сновидениях прямо так и на-

зывается «Забытый язык». Более осторожно и остроумно названа

книга материалов конференции о сновидениях, проведенной в Мо-

скве в марте 1993 года

—

«Сон

—

семиотическое окно».

Ученик Витгенштейна Норман Малкольм в книге «Состояние сна»,

написанной в духе аналитической философии (то есть лингвистиче-

ски ориентированной философии), говорит о том, что само снови-

дение не может быть объектом никакого анализа, он критикует пси-

хоаналитиков

—

толкователей сновидений

—

и говорит, что объектом

анализа может быть только свидетельство о сновидении и формули-

рует остроумную максиму: «Если бы люди не рассказывали друг другу

снов, понятие сновидения вообще не сформировалось бы» [Мал-

кольм, 1993].

В этом же (подобном психоаналитическому) смысле о символиче-

ском мышлении первобытных людей писали и Э. Кассирер, и А. Ф. Ло-

сев, и С. С. Аверинцев. (Однако современный психиатр и теоретик пси-

хотерапии М. Е. Бурно, говоря об «аутистическом символе» шизоида,

употребляет этот термин семиотически более корректно, подразуме-

вая семиотически выраженную продукцию, прежде всего, художников-

шизоидов; применительно к шизофрении, «полифоническому харак-

теру», М. Е. Бурно говорит об «эмблеме» [Бурно, 2005, 2005а]).

376

X(+2Y -Z+/[X

Что же это означает? То ли, что надо просто развести семиоти-

ческое и психоаналитическое употребление концепта «символ»?

По нашему мнению, дело обстоит сложнее. Мелани Кляйн в ста-

тье «Значение формирования символа в развитии Эго» употре-

бляет слово «символ» в психоаналитическом контексте; однако по-

смотрим, говорит ли она о символах бессознательного. В этой ста-

тье она анализирует случай ранней шизофрении четырехлетнего

мальчика Дика, который был сильно задержан в своем развитии, он

едва умел говорить: «В основном он просто издавал бессмысленные

звуки, то и дело что-то выкрикивая. Когда он говорил, он обычно

неверно использовал свой небогатый словарный запас, <…> ино-

гда он повторял слова верно, но повторял их непрерывно, как заве-

денный, до тех пор, пока всем вокруг не становилось от этого худо»

[Кляйн, 2001а: 75]. Далее Мелани Кляйн пишет:

Из анализа Дика я поняла, что причиной необычного торможения разви-

тия было неудачное прохождение тех первых стадий, о которых я говори-

ла в начале статьи. У Дика была полная и, по-видимому, конституциональ-

ная неспособность Эго переносить тревогу. Гениталии начали играть роль

очень рано; это вызвало преждевременную и чрезмерную идентификацию

с объектом нападения и способствовало появлению столь же преждевре-

менной защиты от садизма. Эго перестало развивать фантазийную жизнь

и устанавливать отношения с реальностью. Едва начавшись, формирова-

ние символа у этого ребенка застопорилось [Там же: 77].

Но что понимает Мелани Кляйн под символом? Она далее пишет:

Двери и замки символизировали вход и выход из ее (матери.

—

В. Р.) тела,

тогда как дверные ручки символизировали отцовский и собственный пенис.

Таким образом, страх перед тем, что с ним будет сделано (в частности,

отцовским пенисом) после того, как он проникнет в материнское тело,

остановил формирование символа. <…> Необычайная трудность, которую

мне пришлось преодолеть в анализе, заключалась не в нарушении речевой

способности. В игровой технике, которая занимается символическими

репрезентациями ребенка и дает доступ к его тревоге и чувству вины, мы

в основном можем обходиться без вербальных ассоциаций. <…> Поскольку

в его психике отсутствовало эмоциональное или символическое отноше-

ние к ним (объектам.

—

В. Р.), то все его случайные действия с объектами

не были окрашены фантазией и потому их нельзя рассматривать как сим-

волические. Отсутствие у него интереса к окружению и трудности в уста-

новлении контакта с его психикой являлись исключительно результатом

отсутствия символического отношения к вещам [Там же: 77–78].

377

2'*0*2 ¯2*-[/22

О какого рода символике говорит Мелани Кляйн? Что представ-

ляет ее игровая техника? Например, маленький мальчик в игро-

вой комнате играет на полу, а аналитик за ним наблюдает. Маль-

чик возит по полу игрушечный корабль, потом подвозит к нему ма-

ленькую лодку. Тогда аналитик говорит ему: «Это твоя мама входит

в тело твоего папы» и т. п. Таким образом, речь идет о вполне се-

миотически определенной сфере символического. В дальнейшем

Мелани Кляйн вывела этого мальчика из его состояния, он стал

нормально говорить, и, как она пишет, символическая сфера его

стала богаче. Мы видим, таким образом, что и в психоанализе воз-

можно корректное семиотическое употребление слов «символ»

и «символическое».

Говоря о символическом, нельзя пропустить Лакана с его топи-

кой Символического, Воображаемого и Реального. Символическое

для Лакана это то, что структурировано языком. «Символический

порядок», «символическая кастрация»

—

все это феномены, связан-

ные с языком. Правда, справедливости ради надо вспомнить зна-

менитую лакановскую максиму «Бессознательное структурировано,

как язык». Но я понимаю это высказывание так, что бессознатель-

ное структурировано подобно языку, а не в качестве языка, чему, од-

нако, противоречит другое не менее известное высказывание Ла-

кана «Бессознательное это дискурс Другого». Дискурс

—

семиоти-

ческое понятие. Лакан понимал бессознательное семиотически.

По-моему, это непоследовательная позиция.

Существует такая замечательная книга по философии, которая

называется «Символ и сознание», которую написали М. К. Мамар-

дашвили и А. М. Пятигорский. Как символ определяется там? Ав-

торы пишут:

Символ

—

это вещь, обладающая способностью имплицировать состояния

сознания, через которые психика индивида включается в определенные со-

держания (структуры) сознания. Или так: при аккумуляции психикой ин-

дивида определенных состояний сознания символ обнаруживает способ-

ность введения психики в определенные структуры сознания (в оригинале

вся фраза дана разрядкой.

—

В. Р.) [Мамардашвили, Пятигорский, 1997:151].

В нашу задачу не входит анализ чрезвычайно глубокого и трудного

концептуального языка этой книги, но одно ясно: символ, с точки

зрения ее авторов, это некая «вещь», то есть понятие вполне мате-

риальное. А ведь в этой книге речь идет о сознании и анализиру-

ется психоанализ Фрейда.

378

X(+2Y -Z+/[X

Здесь можно сделать предварительный вывод, сформулиро-

вать предварительный ответ на вопрос: «Возможна ли психосеми-

отика шизофрении?» Поскольку шизофрения как психическое рас-

стройство, ее феноменология, находится за пределами семиотики

—

бред и галлюцинации, также как и сновидения, суть не знаки и не

символы, а некие чистые смыслы, лишенные денотатов, то в этом

аспекте семиотика шизофрении невозможна и не нужна. Но есть

свидетельства больных об их бредовом и галлюцинаторном опыте,

которые являются более или менее семиотическими. Почему бо-

лее или менее? Потому что больной шизофренией в остром состо-

янии либо вообще может говорить на непонятном языке: что-то

выкрикивать, жестикулировать, либо обильно вкраплять в свою

речь элементы «базового языка», по выражению сенатора Дани-

эля Шрёбера, автора «Мемуаров нервнобольного», где он описы-

вает свою психотическую систему. Базовый язык

—

это язык, состо-

ящий из слов, которые не относятся к конкретному языку (в случае

Шрёбера немецкому), они внушены ему его бредовыми преследу-

ющими персонажами, с которыми он вступал в галлюцинаторный

диалог; будучи формально словами, которые наделяются больным

определенными значениями (но не всегда), эти семантические эле-

менты могут считаться семиотическими, и, стало быть, их изуче-

ние возможно.

Могут быть целые фрагменты текстов, выполненных на базовом

языке, например, это относится к поэзии Хлебникова (цит. по ста-

тье [Гарбуз, Зарецкий, 2001]; о поэзии Хлебникова как шизофрени-

ческой см. [Гарбуз, 2003]).

Зарошь

дебошь

варошь

студошь

сухошь

мокошь

темошь.

Здесь встает еще ряд интереснейших вопросов, для ответа на ко-

торые нужно выбрать достаточно репрезентативный шизофрени-

ческий текст и проанализировать его семиотику2. Наши научные

Заметим, что в данном случае подобного рода исследование лишь отчасти совпа-

дает с интересами наших предыдущих патографических исследований пси-

379

2'*0*2 ¯2*-[/22

интересы не ограничиваются областью патографии, то есть отра-

жением в тексте психопатологических явлений, например, скопле-

ния чисел как маркера обсессивного дискурса или императивов

и «агрессивной» лексики (злобный, грозный и т. п.) как особенно-

сти эпилептоидного дискурса. Наша цель

—

исследование семиозиса

шизофрении как расстройства личности, что возможно только по-

средством анализа свидетельств шизофренических пациентов или

произведений, часто гениальных, художников слова и философов,

про которых известно, что они были шизофрениками. Мы выбрали

в качестве первого текста «Розу мира» Даниила Андреева.

3. «-*( Y2-(» +(/22'( (/+-[[X(

Сразу оговоримся, что мы относимся с глубоким почтением к этому

чрезвычайно чистому и сохранному человеку, и его предполагаемый

шизофренический «диагноз» нисколько не умаляет философско-

мистической значимости его интереснейшего, хотя, конечно, до-

статочно странного («экстравагантного» в смысле Людвига Бинс-

вангера [Бинсвангер, 1999b], то есть «стоящего над») произведе-

ния. Так же как признание Иисуса Христа-человека параноиком

в статье Я. В. Минца «Иисус Христос

—

как тип душевнобольного»

[Минц, 1927] (см. также [Шувалов, 2004]) не может умалить значи-

мости Его миссии, или тот факт, что пророк Мухаммед страдал эпи-

лепсией (которую в древнем Риме называли священной болезнью;

ею, как известно, страдал Юлий Цезарь) не меняет ничего в его

роли основателя Ислама. Так же тот факт, что Даниил Андреев

страдал шизофреническим расстройством, не меняет дела. Да что

Даниил Андреев! А Ньютон? Юнг? Сведенборг; Стриндберг, Ван-

Гог, Гельдерлин (мы перечислили четырех персонажей известной

книги Яcперса [Ясперс, 2001]; ср. также [Бурно, 2005а]), Шуман,

Шопенгауэр, Фредерик Перлз, Лакан, вероятно, страдавший психо-

патоподобным шизотипическим расстройством (в этом можно убе-

диться

—

достаточно прочитать несколько страниц его трудов с за-

путанным языком и стремлением придумывать странные термины,

например, знаменитый «синтом»).

Вот что пишет о Данииле Андрееве автор книги по характероло-

гии и основам психических заболеваний П. В. Волков:

хопатологических дискурсов таких, как психотический, шизофренический,

шизотипический, обсессивный, истерический, эпилептоидный, депрессив-

ный [Руднев, 2000, 2002, 2004].

380

X(+2Y -Z+/[X

Случается и так, что больной переносит психотические приступы шизоф-

рении и выходит из них иным человеком, но без грубого дефекта лично-

сти, вынося из бездны психоза стремление исследовать неведомые ему

до того глубины. Возможно, приступы болезни по-своему помогли твор-

честву Леонида и Даниила Андреевых [Волков, 2000: 443] (ср. также свод

патографических свидетельств о Данииле Андрееве в «Патографической

энциклопедии» А. В. Шувалова [Шувалов, 2004: 67–68]).

Особенностью Даниила Андреева был «транссемиотический» дар

духовидца. Еще в отрочестве, когда ему было 15 лет, он увидел «Не-

бесный Кремль». Но особенно в тюрьме, в состоянии сенсорной

депривации, когда галлюцинации могут начаться и у здоровых лю-

дей, то есть таких людей, психоз которых носит реактивный ха-

рактер (ср., например, трактат Боэция «Утешение Философией»:

философ сидел в тюрьме в ожидании смертного приговора, и ему

привиделась дама Философия, которая утешила его перед смертью

(подробнее см. главу «Феноменология галлюцинаций»). Потом эти

«видения», собственно, это были не видения, во всяком случае, не

только видения, а скорее вербальные псевдогаллюцинации (в тер-

минологии российского психиатра xix века Виктора Кандинского,

автора знаменитой книги «О псевдогаллюцинациях» [Кандинский,

2001]) участились и стали носить систематический характер. Из со-

вокупности этих «видений» и «слышаний», парадоксальным обра-

зом сочлененных с глубокими и в высшей степени связными и ори-

гинальными суждениями и целыми фрагментами, посвященными

русской и мировой истории и литературе, и состоит это уникаль-

ное произведение. Здесь действует, конечно, механизм «двойной

бухгалтерии», как это образно определил Эуген Блейлер [Блейлер,

1993], или двойной ориентировки, которая в «Розе Мира» видится

совершенно отчетливо: в книге глубокие и в высшей степени здра-

вые рассуждения о Пушкине, Лермонтове или Достоевском, правда,

с фантастическими вкраплениями метаисторических, или, «транс-

физических» терминов и понятий, относящихся к «базовому языку»

(мы коснемся их ниже), соседствуют с совершенно фантастиче-

скими описаниями метаисторических коллизий, которые носят яв-

ные черты шизофренического мировосприятия. Таких мест в «Розе

Мира» очень много. Особенно впечатляют те места, которые каса-

ются смерти Второго уицраора Жругра (демона российской вели-

кодержавности) и воцарения его сына (жругрита) Жругра Третьего

(речь идет о «петербургском периоде» российской истории, начи-

ная с царствования Николая Первого и кончая Первой мировой во-